Смерть любит бунтарей

Привкус земли и грязи на губах, подошва на избитом лице, боль по всему телу, изо рта течёт кровавая слюна – он проиграл. В этот раз насовсем.  ​Гадкий смех. Носок сапога – удар по рёбрам. Жжёт грудь и ломит кости. Дышит через силу, и каждый вдох отдаётся зудом в горле, и с каждым выдохом темнеет в глазах… Мир растворяется в чёрных точках, звуки разлетаются по воздуху, всё вокруг размазывается, а в ушах звенит… ​Удар по носу. По щеке. Сапоги и руки, ноги и кастеты. Кто-то прикоснулся к штанам – его грубо держат за плечи и ступни, резко сдирают одежду, пригвождают к асфальту. Холод. Невозможно двинуться.  ​Внезапно темнота исчезла, и с последним отрывистым вдохом Рихард снова очнулся, встречая новый удар кулака: он лежит голый, окружённый ухмыляющимися мразями, дикими зверями, готовыми убить его и изнасиловать.  ​Он в последний раз пытается подняться, закричать, но пятеро громил сильнее него; он кусает толстые пальцы, но Монстры только смеются; мокрые ладони сжимают его бёдра, поднимают голову, раздвигают рот, и он пытается провалиться в сон, потерять сознание, закрыть глаза и не видеть своего позора, своего проигрыша, своей… смерти.  ​Но ничего не произошло.  ​Вдалеке прорычал мотоцикл, донёсся громкий вопль, встал гам из множества криков, звуки сплелись в сумасшедшую какофонию, кружившую голову и стучавшую в виски. Монстры убежали, бросив обрывки одежды Рихарда, и из смога кровавой пелены вышел Человек в чёрном шлеме с блестящим забралом, в кожаной куртке, усеянной шипами, в тяжёлых берцах-говнодавах. Жёсткие перчатки приобняли за обнажённые плечи, вытерли слёзы со щёк и подняли тело, почти не стоявшее на ногах. Человек перенёс его на сиденье мотоцикла, накрыв изорванной кофтой, и Рихард отключился.  *********************************** ​Запах бензина ударил в ноздри, и Рихард вернулся в сознание.  ​Он лежал на старой раскладушке, укрытый выцветшим пледом. Вокруг – узкая комнатушка, еле-еле освещаемая тусклой лампочкой под низким потолком, в углу канистры и железки. Окон не было, только покоцанная дверь перед небольшим кривоватым столиком. В три погибели сидел Он – Человек – в своих шипастых перчатках и берцах. Человек был очень высоким – под два метра ростом – Он извивался, скрупулезно перебирая шестерёнки механизма. Рихард пристально разглядывал Его из-под едва приоткрытых ресниц: без шлема Человек казался… намного безобиднее? Добрее? Красивее?  Он был лысым, но с короткой чёрной бородой; острый нос, глаза чёрт пойми какого цвета, но вроде взгляд спокойный; движения медленные, плавные, но рукидлинные, сильные… Рихард посмотрел на дверь: получиться ли бежать?  – Даже не думай. – Человек поднял голову, но оборачиваться на парня не стал. – Сбежишь – помогать опять не стану. Ты либо остаёшься здесь, принимаешь помощь, либо уходишь и подыхаешь в драке с первыми попавшимися головорезами. Я дам тебе одежду, еду и воду, а что делать дальше – решим, когда соберутся все остальные.  ​– Все… остальные? – Да. Моя семья и, может быть, твоя. И кстати, меня зовут Оливер. – Он развернулся и пристально уставился, улыбаясь. Его глаза были серо-голубыми, ясными, голос звучал мягко, задумчиво. Оливер вообще выглядел слишком приятно для человека, способного испугать шайку мародёров. – А как зовут тебя?  – Ри… Рихард.   – Рад знакомству. – И Оливер снова занялся собиранием шестерёнок.  Рихарду жутко хотелось пить, но ему было страшно просить Человека. Он себя живым-то не ощущал – был как раздавленное насекомое. Всё тело ныло, горло раздирало, глаза щипало, вставать не хотелось – всякое движение вызывало лишь большую боль. Приподнял плед: одежду ему не дали, привезли голым и так и оставили, но зато смыли кровь и перебинтовали раны, заклеили серыми пластырями ушибы…  – Подожди, -- просипел через силу Рихард. – Ты меня что, мыл? И… касался? Голого? Тебе нормально?  – Я должен был оставить тебя грязным? – Оливер ухмыльнулся. – Я хотел одеть тебя, но ключ от шкафа с одеждой у Кристофа.   Вдруг он дёрнулся, будто вспомнил о чём-то важном, спохватился и, скрюченный, вышел за дверь. Рихард сел и удивлённо уставился вслед. – Держи попить. Совсем забыл принести. А вообще, если чего-то хочешь, то лучше сказать.  Ему протягивали бутылку мутноватой воды и завёрнутый в целлофановый пакет бутерброд и улыбались так широко, как ни один безумец не смог бы. Оливер склонился над Рихардом и почти дышал ему в темя, но тот вырвал бутыль из рук и стал жадно хлебать. Он уже не скрывал своей наготы, а только устало смотрел по сторонам, пока чудик-великан рассматривал его из-под припущенных век.  За дверью послышался шум: отголоски чьей-то перебранки, топот, стуки и шипение. Высокий мужской голос позвал Оливера, и тот, кивнув Рихарду, вышел. Доносились обрывки фраз: «Опять?.. Новенький… Уже Третий!.. Сын? И что… А как дальше…» Болтовня продолжалась слишком долго, и Рихард вышел: укутался пледом и открыл чёртову дверь.  Маленький коридор вёл в помещение, напоминавшее зал: низенький диван с проплешинами, потрескавшийся телевизор на стене, высокий нескладный шкаф и несколько ветхих ящиков по тёмным углам. Света почти не было: окна завешаны плотными простынями, под потолком висят пара лампочек, одна из которых и вовсе мигает, как прожектор в психбольнице. Стены были не обклеены обоями, а покрашены в серый размашистыми неаккуратными мазками. Перед Рихардом стояло пятеро парней: одного из них он уже знал, другие четверо разглядывали его с нескрытным любопытством. Оливер испуганно закрыл его своей спиной: «Это и есть Рихард. Я хочу, чтобы Он был моим братом». Самый старший из них – на вид лет тридцать – цокнул, покачал головой и сел на диван, отвернувшись и схмурив брови. Он был в очках, тощий, долговязый, но всё же ниже Оливера; бледный, с очень тонкими пальцами, с будто бы подвёрнутым носом, широкими не моргающими глазами. «Выглядит недовольно», -- пронеслось в голове Рихарда перед тем, как взглянуть на следующего – ехидно улыбающегося гнома с прищуренными глазёнками. «Гном» был не так уж низким, но по сравнению с другими… Его разглядывание раздражало: снизу вверх, сверху вниз, то смотрит на очкарика, то на новенького, то на ящики, то на лампочки, и меняет объекты с каждым миганием, и улыбка становится только шире. Крохотный нос постоянно вздымался в нетерпении; руки елозили по рюкзаку и карманам, шарили по ящику и одновременно перебирали туда-сюда вещи. Рядом с ним стояла… девушка. Очень странная девушка. С распущенными каштановыми волосами, ярко-алыми губами, с белыми бусами на вытянутой шее, но лицо… мужское. Резкие черты лица. И кадык. И голос высокий, но не писклявый и не мягкий: «Тилль, иди сюда, Сын. Нам надо решить, будет ли у тебя Брат».  Тилль сидел на ящике и в упор изучал Рихарда, не сводя ледяных глаз. Ни один мускул на его лице не трогался: только поднималась и опускалась его широкая грудь. Он выглядел страшнее остальных: на лице под правым глазом продолговатый шрам, рот стянут, кулаки сжаты.  Все они были одеты в чёрное, все держали шлемы с забралами, все стояли в шипастых берцах с перчатками, все в куртках, кроме Оливера.  – Ну, милый, Олли уже сказал, что тебя зовут Рихард. Хоть скажи, откуда ты? -- Женщина протянула ему футболку и штаны из шкафа. – Не стесняйся, переодевайся прям так. Мы всё-таки новая Семья.  И Оливер улыбнулся ещё шире, немного прослезившись. Отвернулся Тилль, а остальные смотрели, как Рихард натягивает штаны.  – Я из банды Волков, -- Он испугался: на шлеме Тилля был знак Шершней, ненавидящих всех Свободных: если Шершень не поверит в изгнание Волка, то того приведут к главе банды и заставят либо привести к Волкам, не платящим дань, либо расплатиться по-своему, как скажет новый хозяин. – Но меня изгнали, и я больше им не принадлежу. Меня спас Оливер, и я хотел бы чем-то отблагодарить за жизнь, но у меня нет вещей. Ничего нет. «Даже одежды, чёрт возьми» -- добавил он в мыслях.  – Не смотри на шлем Тилля – Он давно покончил с Шершнями. Ему не нужны больше распри бандитов, когда есть мы, -- женщина подошла ближе забрать плед и погладить по руке. – Он наш Сын, и Оливер, а теперь будешь и ты: если, конечно,  не хочешь вернуться к Волкам.  – Короче, парень, -- отозвался очкарик. – Ты либо приносишь пользу и живёшь в нашей общине без всякой наркоты, убийств и изнасилований, либо проваливаешь подальше отсюда в ад. Тебе понятно? – Прости Кристиана, -- выпрямился сгорбленный над ящиком гном. – Он сегодня не в духе, но Он тоже не прочь взять тебя в Семью. Я Пауль, Отец Семьи, Он – Дядя, в чьём Доме мы живём, Кристофер – моя Жена и наша Мать, а Тилль, Олли и ты – наши Дети, друг другу Братья. Тебе надо уважать Дом, Семью, слушаться, не бояться жить, и тогда ты станешь Частью. Ты согласен?  Кристофер и Пауль, безумно скалясь, подошли вплотную. Рихард задрожал, не понимая сам, почему. Хотели бы убить, убили, но здесь нечто ненормальное, нечто… идиотское. Но ведь банды их не тронули?.. – И давно вы здесь живёте?  —Кристиан – всю свою жизнь, мы с Паулем пять лет, Оливер – три года, а Тилль – последние два. Не бойся: мы приучились жить в мире грабежа и разбоя, сохраняя любовь. – Мать прижалась к Отцу и отошла к стенке. – Что ты умеешь? Рихард запнулся: а что он умеет? Стрелять? Скрываться? Убегать? Да он даже с этим провалился…  – Я разбираюсь в машинах. Мотоциклах ещё, в мопедах чуть хуже, но всё равно. Починить могу, улучшить немного. Стреляю… из пистолетов.  – Ага, механик, значит… Но не оружейник? – Пауль весь засиял, резко замерев, а Рихард повертел головой. – Ну, стрелять умеешь, значит хоть что-то понимаешь. Остальное с опытом придёт, да и я научу.  – Но у нас уже есть ты, нормальный оружейник! Да и вы с Олли лучше любого механика справляетесь: зачем нам лишний рот? – Кристиан взъелся, вынимая из рюкзака чёрные коробки. – Мне ещё один Племянник не сдался! – Ты так же и к Тиллю относился, и к Оливеру: и что теперь? Нужными оказались, да? – Пауль вступился, подсев ближе к очкастому. – Ты и их хилыми называл, а сейчас? А сейчас бы не смог без них! Кто район патрулирует? Кто на вылазки ходит? Кто грязь убирает, а?  Кристиан пробурчал что-то и уткнулся в коробки.  Рихард не особо их слушал дальше: что-то мяучил Кристофер, ворчал «Дядя», перебивал Оливер, злобно пищал Гном, но сильнее страшил Тилль, так и сидевший в одной позе на ящике. Он не сводил с Рихарда глаз, и, казалось, не дышал. Пока Семья кричала и ссорилась, Сын только следил за новым, не шелохнувшись, не сдвинувшись с места. Символ Шершней, сектант, сука, «не такой как все» -- Рихард хотел спросить у него хоть что-нибудь, но не мог и рта раскрыть, продолжая переминаться с ноги на ногу.  – Ты хочешь вступить в Семью? – Тилль отмёрз и подошёл к новому впритык. Рихард закивал, испуганно поглядывая по сторонам: все заткнулись и восхищённо наблюдали за Сыном. – Тогда идём за мной: я всё покажу. Вздумаешь обмануть или что-то украсть, затем сбежать: догоню, переломаю ноги и вырву язык, засуну тебе в задницу и глотку медленно перережу. Ясно?  «Ясно». Предельно ясно. С Шершнем лучше не шутить – они сами по себе жёсткие, а к нему ещё и приполз изгнанник Волчонок…  – И да: ты больше не Волк. Ты мой Брат, Брат Олли, Сын Кристофера и Пауля, Племянник Флаке.  – Флаке?.. – Так мы зовём нашего Дядю. Пошли.  И Тилль пошёл к выходу. За спиной послышалось недовольное бурчание Дяди, радостный возглас Оливера «У меня появился кровный брат!», умиленные вздохи… Родителей. Рихард следовал за Братом, как в тумане.  И понятней не становилось.  Они вышли во двор: там был скромный огородик и чуть подальше гараж. Сразу же, почти у входа, стояла колода с вбитым колуном, поодаль – бочки, выставленные в ряд вдоль стен.  – Вон там, -- Тилль тыкнул пальцем в гараж, -- работает Отец. Ты будешь с Ним. Мотоциклов у нас немного: мой, Оливера да Пауля. Хорошо себя покажешь – к оружию пустим. Если надо найти запчасти, если что-то нужно для себя – мне говоришь. Я налётчик и разведчик.   И да – я не Шершень. Ты не Волк. Ты – пока Никто, а я Человек. Запомни.  И Рихард запомнил. Очень чётко. Надолго. Наверное, навсегда, но на ближайшие полгода точно.  Быт был прост: ему выдали комнату рядом с проходом в подвал. Спишь на скрипучей раскладушке, пользуешься мелким ящиком, принесённом Оливером. Система тоже была несложной: днём работаешь вместе с Паулем в мастерской, вечером помогаешь Кристоферу с ужином и с Флаке перебираешь лекарства или варишь обезбол (Дядя говорит, что это обычные лекарства, но Рихард прекрасно помнит, как варили подобное Волки: они называли вещи своими именами – наркотики есть наркотики). Каждый вечер – Семейный ужин, и Мама просит всех помолиться, взявшись за руки, но не Богу, а Человечеству. – Сохрани в этом мире Свой Дух, Человечество, пусть каждый вспомнит из нас, кем Он когда-то был, пусть каждый вспомнит Имя своё настоящее, каждому прошлое привидится, пусть каждый Человеком останется, ибо мир полон нелюдей, живущих в кошмарном сне. Да воспрянем ото сна! – Мама говорила это каждый обед и ужин и без молитвы есть не позволяла.  Обычно Оливер к вечеру возвращался с патруля, докладывая новости с округи, все наблюдения иногда принося что-нибудь полезное; но случалось, что он либо уезжал на вылазку с Тиллем, либо уезжал на ночное патрулирование. Мама тогда очень сильно переживала и только и делала, что молилась.  Папа молитвами её причитания не называл, а говорил, что это лишь всплески надежды. Сам Он верил в силы Оливера и больше переживал за Тилля.  Тилль уезжал в город или другие деревни надолго значительно чаще и брал Брата редко, но всегда возвращался с припасами, одеждой или просто побрякушками. Но Семья жила даже не за счёт патрулей или вылазок: как понял Рихард, Мама вместе с Дядей варили наркоту специально для банд и потом её продавали, называя её «лекарством от боли». Папа чинил оружие для некоторых банд: точил ножи, подрезал пушки, прочищал их, иногда продавал то, что ему оставили до этого или что нашёл Тилль.  Иногда родители и Дядя тоже уезжали в город – «на рынок», говорили Они. «Интересно, как они вообще наладили сбыт товара?» -- думал Рихард, но спросить напрямую не решался. Родители, если сами хотели что-то рассказать, просто приходили и рассказывали. Дядя долго не мог притерпеться к новому Племяннику, но скоро к нему привык и даже не стал возмущаться, когда Пауль пустил его в оружейную спустя пару месяцев. Флакевообще не был особо разговорчивым: он либо читал книги, которые хранил в подвале, либо работал в огороде, изредка запрягая туда братьев, либо занимался работой. Если и болтал, то только с Родителями и то, о чём-то своём, былом, не до конца Рихарду понятном.  Проще всего было с Оливером: Он оказался и вправду… милым. Конечно, он мог побить, хорошо обращался с оружием, но в обычное время Он то собирал маленькие механизмы, то помогал Семье, то… играл в игрушки. Когда Рихард в первый раз увидел Его «детскую», он обомлел: вся комната захламлена порванными мягкими игрушками с выпущенным пухом, поцарапанными машинками, погнутыми кубиками и изуродованными куклами. Что-то Оливер сам чинил, а что-то оставлял как есть, не зная, что делать. Он набирал их откуда угодно: со свалок, с закрытых магазинов, иногда специально искал в центре города киоски, где можно купить задёшево или вовсе обменять. Иногда Мама помогала зашивать Ему плюшевых мишек и собачек, а порой Папа приходил и подкручивал машинки, выпрямлял кубики.  Ещё Оливер любил обниматься и наблюдать. Просто наблюдать за тобой часами: растопырить глаза и не сводить взгляда, пока ты борешься со своей паранойей. Случалось, Оливер, залипнув в точку на пару часов, резко вспрыгивал и шёл обнимать кого-нибудь – чаще Рихарда, считая его кровным Братом, ведь Олли сам привёл его в Семью. Никто сопротивляться этому не смел, да и не хотел.  Сложно было с Тиллем: Он был немногословным, постоянно уезжал и почти никогда ни с кем не разговаривал. Вообще. Всегда занимался своими делами. Перебросится с Родителями парой фразой, иногда поворчит вместе с Дядей, а с Братьями только молчит. Рихарда это раздражало, но лезть бессмысленно: в голове всё звучали слова «А ты пока Никто». Вся эта вера в Возрождённое Человечество казалась глупой, но перечить нельзя. Жизнь шла своим чередом полгода: мастерская, оружейная, приезд «покупателей» к Папе, обед-ужин, Оливер с игрушками, Дядин огород, холод Тилля. Привыкаешь. И Рихард привык: менять ничего не хотелось.  Среди Волков нужно доказывать, что ты Свободный, что ты имеешь право на место под солнцем – нужно драться, иначе убьют; нужно подчиняться одним и унижать других, иначе изнасилуют; нужно убивать, иначе от тебя ничего не останется. За свободу нужно сражаться, но Рихард не смог.  Однажды Мама спросила его: «Почему ты оказался там, на дороге?»  Комок встал в горле. Рядом сидел Тилль, и перед Шершнем плакать совсем не хотелось: он сглотнул и стыдливо признался: «Я не смог убить».  Мама только кивнула и отошла.  А Тилль тогда смотрел на него весь вечер как в первый день. «Наверное, теперь понимает, почему я Изгнанник, –Рихард вертел тот короткий диалог в голове, жалея, что вообще ответил Матери при Брате. – Вот чёрт дёрнул меня за язык… Маме-то может и всё равно, а этот пидор, небось, ещё что сделать захочет. Ну да ладно – он же не нарушит правила, верно? Да и Олли меня любит…» В один миг всё поменялось.  Пока Рихард помогал Дяде перебрать «лекарство» по пакетам, Тилль в зале долго разговаривал с Родителями, тихо и неслышно. Потом Он пришёл на кухню и попросил Брата выйти на пару слов. Дядя только пожал плечами и отвернулся, а Рихарду стало страшно. – Брат, – Тилль уже давно не называл его так. Да и выглядел Он страннее обычного: холодные глаза были будто стеклянными… -- Тебе пора стать Человеком. Мама сзади всхлипнула, и Папа приобнял её за плечи: «Милая, Они очень быстро растут». Рихард чуть не засмеялся от их комичности, но Тилль… – Завтра ты поедешь со мной на вылазку и докажешь, что ты – Человек, и что тебе можно доверять. Это не так уж и сложно, но случиться может всё, поэтому надо быть готовым. Ты можешь отказаться, но тогда ты продолжишь быть Никем. Так ты согласен? «Вот вроде он и говорит, а лицо вообще не меняется. – Рихард смотрел на Брата в упор. – Я ведь прекрасно понимаю, что ты не оставляешь мне выбора: я или еду или мне сделают плохо. Знаешь… немного ты потерял от Шершней».  – Я согласен.  – Отлично. – И Тилль ухмыльнулся. – Можешь собирать вещи: ты возьмёшь мотоцикл Олли, Папа даст тебе пистолет.  Он ухмыльнулся. Рихарда это встревожило: почему?  Родители радостные сновали по квартире, приговаривая, что все трое Сыновей станут Людьми, Оливер обнял Рихарда, а Тилль пошёл во двор. В окне можно было разглядеть, как Брат колет дрова, сняв футболку.  «Что ты задумал? – Рихард не мог успокоиться. – Какую игру ты со мной начал?» И тогда Рихард понял, что за эту безопасную жизнь, тихую, хоть и немного унылую, он готов побороться. Он готов задавить Тилля. Он готов доказать, что достоин. И плевать на безумие в головах Родителей – есть люди и хуже.  Он засел накрепко, прицепился, как клещ, прилип, как репей. Его не сдвинуть.  Раз уж его впустили, то обратно не выгонят.  Он не вернётся к Волкам, чего бы не хотел этот Шершень.