Цветы молнии

Ничего. Вокруг ничего. Хоть закрывай глаза, хоть открывай — всё одинаково. Он чувствует своё тело, может управлять им, но какой смысл, когда всё вокруг одинаково пустое и тёмное? Ему так холодно, так пусто — теперь не только внутри, но и снаружи. Гарри не помнит, как и почему здесь оказался. Он ничего не помнит. Прошлое, настоящее и будущее, казалось, не имели здесь своей временной ценности и смешивались в одну чёрную кляксу. Здесь царила блаженная тишина, которой так никогда не хватало, но было так холодно, что кончики пальцев немели. Гарри хотел домой, но не помнил, где тот находится. Он знал только одно — ему нужно выбраться из этой пустоши, но как, если выхода не было? Вдруг заметив слабое свечение позади себя, он обернулся. Из пустоты, из ничего, к нему приближался светлый силуэт, от которого, словно от солнца, тянулись лучи света. Он ослеплял до слезящихся глаз, но его свет согревал и будто заполнял все пустоты в сознании и пространстве. Казалось, то, что он здесь оказался, буквально выросло из скопившейся тьмы, было таким естественным и нужным. Так и должно было случиться. У силуэта не было физического тела, лица, были только волосы — такие же белые, как и его тело из светящейся материи. Он приблизился к Гарри, широко открывшего глаза, чтобы впитать весь этот свет, и протянул бестелесную ладонь. Она была тёплой, согревающей, такой нужной в этой тьме. Гарри держал эту руку и чувствовал, как все мысли очищаются, а сердце наполняется теплом. В следующую секунду он провалился обратно во тьму.                               *** Сначала он почувствовал лёгкий ветерок, пробежавший по коже, услышал колыхание занавесок и тихие переговоры, как будто из-за двери. Он резко втянул прохладный воздух и открыл глаза. Он смотрел на потолок лазарета. Всё тело было сковано, как будто он спал сто лет. Левое плечо невыносимо болело. Как он здесь оказался? Что случилось? На руке всё ещё чувствовалось остаточное тепло от державшей его чужой ладони. Но это же был сон, как это возможно? Он попробовал привстать, и в комнату тут же вошла мадам Помфри. — Мистер Поттер, вы очнулись! Ох, как мы все за вас переживали! Так опрометчиво поступить… — она продолжила причитать и вместе с тем сверять показатели его здоровья с помощью своих чар. — Что произошло? — голос невыносимо хрипел, казалось, последний раз он говорил в прошлой жизни. — Ох, так вы ничего не помните? Только нам полной амнезии не хватало! Что ж, совсем ничего? — Она обеспокоенно смотрела на него. В голову что-то вступило, от неожиданной боли Гарри зажмурился. В сознании начали вспыхивать обрывки образов: ливень, квиддичное поле, уничтожающая пустота в груди и отчаяние, белая вспышка света, дальше — темнота. — Кажется, я был на квиддичном поле… Помню какие-то белые вспышки. Голова раскалывается. Помфри протянула ему какой-то пузырёк, — Выпейте, полегчает. — Она села на краешек его кровати и покачала головой. — Мальчик мой, в вас ударила молния. Уж не знаю, как вас угораздило оказаться летающим на метле в грозу, но вам просто невероятно повезло. Больше половины таких случаев заканчиваются смертью, ещё треть остаются инвалидами. Мы с моим знакомым из Мунго несколько дней боролись за то, чтобы последствия для вас были минимальны. Так что возможна временная выборочная амнезия, не пугайтесь, если не сможете вспомнить что-то. Магическое ядро, если смотреть по проекции, не пострадало, но я сейчас попрошу вас наколдовать что-нибудь, чтобы знать наверняка. Гарри, сдерживая истерический смех, содрогающий горло, огляделся в поисках палочки. Какая ирония, подумать только. Том Реддл оставил ему предсказание на будущее в виде шрама? Мило, ничего не скажешь. Взяв палочку, он понял, что что-то не так. Он чувствовал магию, текущую по венам и переходящую в палочку, но не чувствовал руку. Странное чувство. Он видел её, управлял ею, но она была будто не его. Наколдовав «Люмос», он обернулся к целительнице: — Я не чувствую руку. — Да, я не предупредила, это тоже последствие удара. Высокий разряд электричества может повредить нервы в теле, из-за чего возможна потеря чувствительности. В вашем случае молния попала в левое плечо, скорее всего, оно сейчас у вас очень болит, но это пройдёт. Очевидно, нервные окончания также повреждены и в правой руке. Я дам вам список упражнений, чтобы разрабатывать чувствительность. Не переживайте, мистер Поттер, это можно восстановить. Гарри хмыкнул и попробовал поднять левую руку. Плечо прострелило ужасной болью, и он поморщился. Он обнаружил на нём бинт. — Пожалуй, я не сказала вам самое главное. Так как удар пришёлся на левое плечо, там был сильный ожог, но мои мази вам помогут избавиться от боли и видимого шрама. Но на вашем теле… — она замялась, — есть и другие шрамы, мистер Поттер. Честно говоря, я не видела ничего подобного ни разу в жизни. Мои даже самые сильные средства не убирают их. Очевидно, они из-за молнии. И похожи, ну, на молнию. — Она нервно хохотнула. — Как это? — Он недоверчиво оглядел себя. — Когда снимете повязку, сами увидите. Они разрослись по левой руке и вашей спине. По моим предположениям, из-за сильного удара током ваши капилляры полопались и создали такой рисунок. Я не знаю, пройдут ли они когда-нибудь, мистер Поттер. Мы должны благодарить Мерлина, что вы остались живы и в здравом уме. Думаю, вы и сами понимаете, что это лишь самые минимальные потери, которые могли случиться. Согласно кивнув и посмотрев на прикроватную тумбочку, он заметил несколько упаковок сладостей и волшебных открыток с пожеланиями выздоровления. — Мадам, а мои друзья знают? — Я посчитала, что если вы захотите, вы сами им скажете, уж слишком это резонансный случай. Мы с профессором Макгонагалл решили не разглашать информацию ученикам. Официальная версия — вы потеряли сознание от истощения. Вы ведь и правда очень нездорово выглядите, мой мальчик. — Она посмотрела на него обеспокоенными глазами, но Гарри лишь покачал головой. — Сколько я был без сознания? — Три дня, мистер Поттер. Вот чёрт. Гермиона точно не поверит. Но Гарри совсем не хотел рассказывать никому правду о том, что случилось. Только повторного всеобщего внимания ему не хватало. Он почти успешно справлялся с задачей слиться со стенами и стать собственной тенью. — Если ваше состояние будет стабильно, я дам вам все указания и выпишу уже завтра. — И она ушла. Что должен чувствовать человек, в которого попала молния? Наверное, шок, страх, благодарность за то, что выжил? Гарри не чувствовал ничего, кроме разве что лёгкой насмешки над самим же собой. Ничего вообще стало спутником его жизни. Ничего было у него в мыслях, в чувствах, в груди, вокруг него. Между ним и другими людьми был вырыт ров, заполненный непробиваемой, но прозрачной пустотой его же сознания. После войны его разум выбрал путь наименьшего сопротивления — закрыться от мира на железный засов, притупив все чувства. Он должен был чувствовать горе, злость, сожаление о падших в войне; радость и счастье от победы; благодарность за заботу от близких людей. Вместо этого у него в грудине разрослась пустота вины, оплетая сердце и лёгкие острыми шипами с медленно действующим ядом. Теперь, когда при соприкосновении пальцев друг с другом он не чувствовал их, он всё больше переставал верить в то, что он вообще существует. Гарри думал, что, приехав на восьмой курс в Хогвартс, всё может встать на круги своя. Но чем больше он находился в социуме, чем больше друзья пытались разговорить его, тем больше он не хотел ни с кем разговаривать. Ему хотелось залезть внутрь своего сознания настолько глубоко, насколько возможно, и остаться там навсегда. Раньше он сбегал от своих мыслей, теперь прятался в них.

***

— Гарри, ты вернулся! — Сразу на входе в гостиную на него налетела радостная копна каштановых кудряшек и обняла. — Мы так беспокоились, когда ты ушёл ночью и не вернулся! А утром нас вызывают в лазарет и говорят, что ты сознание потерял. Прости нас, Гарри, мы видели, что ты слишком бледный, но не думали, что всё настолько серьёзно. — Всё нормально, Гермиона, просто лёгкое истощение, — Гарри попытался улыбнуться и ощутил, как нижняя губа треснула от натяжения. — Ничего себе, лёгкое, три дня в лазарете провалялся, — С другой стороны послышался улыбающийся голос Рона, — Дружище, рад, что с тобой всё хорошо. Теперь его обнимали уже четыре руки, а Гарри чувствовал себя самым неблагодарным человеком на свете от того, что желал поскорее убраться подальше от прикосновений и улыбок. Не было никакого оправдания тому, что ему резко опротивели все контакты с людьми, которые сделали для него так много. — Гарри… — рядом раздался ещё один голос. Это была Джинни: она стояла с неловкой улыбкой на лице, заламывая пальцы, — рада, что ты в порядке. — Эм… Спасибо. Наступившее неловкое молчание можно было ощутить физически. Рон кашлянул, разрезая тишину. Гарри только сейчас заметил, что в гостиной были ещё люди, смотревшие на него с любопытством. Никто не решался подойти к нему, лишь поглядывали, продолжая изображать вид бурной деятельности. В этом году всё было странно. Он только и слышал перешёптывания о себе на каждом углу, но отказывался от любого лишнего контакта с учениками, и довольно быстро все перестали поднимать шум вокруг него и звать на вечеринки. Он полагал, что стал выглядеть настолько плохо, что все решили не тревожить героя лишний раз. Сглотнув ком в горле и сославшись на всё ещё слабое состояние, он ушёл в комнату и закрылся пологом. Последнее время ему всё труднее давались взаимодействия с людьми, особенно с друзьями. Невозможно было не заметить, что Гарри изменился; он часто ловил на себе обеспокоенные взгляды Гермионы или Рона, но никто из них не решался спросить у него, что случилось. Он был этому только рад, потому что он сам не знал ничего. И пока никто не беспокоил его с вопросами, на которые он сам не знал ответа, он мог только быть благодарным и каждый день чувствовать свою вину за то, что больше не мог идти продолжать строить новую жизнь со всеми. У всех теперь были новые цели, и все они постепенно отдалялись от Гарри, который не знал, зачем живёт. Он не знал, ради чего встаёт с постели каждое утро, если все дни были одинаковыми и смешивались в одну сплошную серую лужу у него под ногами. Он не знал, зачем он спит, ест, существует. Нет, ему не хотелось смерти, ведь иначе зачем он столько сражался всю свою жизнь? Но, честно, ему теперь вообще мало что хотелось. Наверное, единственным сильным желанием было снова начать жить. Чувствовать тепло не только снаружи, но и внутри, испытывать искренние эмоции, а не фальшивые. Но достигнуть этого ему не представлялось возможным, так что и смысла никакого не было.

***

Когда он проснулся, была уже ночь. В окно светила необыкновенно яркая луна. Прихватив мантию-невидимку, он спустился вниз под аккомпанемент храпа Невилла. Вот у кого всё было стабильно. Перед камином на диване спали Рон с Гермионой и Живоглотом, прижавшись друг к другу, а на столе перед ними валялись учебники. Уютная и милая картина, вот только жаль, что Гарри больше не чувствовал принадлежности к этому. Они двигались вперёд, думая, что он идёт сзади них, но не заметили, как уже оставили его далеко позади. Никакой цели у его ночных вылазок не было. Разве что не спать подольше, потому что каждый раз, когда он закрывал глаза, ему представлялись лица. Мёртвые лица в зелёном свете. Израненные, испуганные, осуждающие. Они смотрели на него ничего не выражающим взглядом и, казалось, даже вне сна стелились за ним шлейфом предсмертного ужаса; сопровождали каждый шаг. Ему нравилось бродить по замку, сливаясь с темнотой, которой он больше не боялся, и любуясь родными стенами, иногда отливающими красным. Временами он чувствовал исходящий от них застойный запах мертвячины, но даже так ему было уютнее, чем в своём сне. Днём он контролировал свой разум и просто путешествовал по уголкам сознания, а ночью самые тёмные страхи вылезали из шкафа и окутывали его коконом, мешая дышать. Мама, папа, Сириус, Дамблдор, Северус, Фред, Люпин, Тонкс, Лаванда, Коллин. Все они и бесчисленное множество позади них глазели на него пустым взглядом, освещаемые зелёным светом. Он теперь ненавидел зелёный. Не имея под рукой Карты Мародеров, он все равно помнил все строение Хогвартса наизусть. Вдыхая холодный воздух и кутаясь в мантию, он наслаждался минутами, принадлежащими только ему и его мыслям, и не заметил, как дошёл до башни Когтеврана. Кабинет музыки, находящийся в самом её основании, последнее время был его любимым местом. Каждый день после ужина он приходил сюда, чтобы послушать пение хора. Музыка была одной из немногих вещей, что правда успокаивали его и дарили ощущение единства с чем-то. Пока она звучала, он был её частью, и его душа была неразрывно связана с десятками голосов, поющих в унисон. Почувствовав необходимость войти туда, даже если он не умел ни петь, ни играть на инструментах, да и вряд ли в такое время кто-то там будет, он вошёл. В большом зале стоял человек, играющий на скрипке, а лунный свет из большого окна обрамлял его тело, создавая чуть ли не божественный ореол. Гарри поражённо застыл, слушая надрывающуюся скрипку. Он никогда не слышал ничего более чувственного и пронзительного. Казалось, будто всё время остановило свой ход, чтобы даже оно не мешало этому человеку играть. Наверное, рай звучал бы так, подумал Гарри. Ему не верилось, что простые сплетения нот могут создавать что-то настолько невероятное, заставляющее его сердце сжиматься, а руки покрываться мурашками. Только подойдя поближе к играющему человеку, он смог увидеть пепельные волосы и сразу понять, что это Малфой. Вот кого он точно не ожидал здесь встретить. Но на самом деле, если учесть его происхождение, его умение было совсем не удивительно, но кто знал, что Малфой будет посвящать этому время, в которое он мог поспать? Гарри вообще начал забывать о его существовании. Тот в основном ходил со своей компанией из Нотта, Паркинсон и Забини и вообще не обращал на Гарри никакого внимания. Малфой был настолько увлечён своей игрой, что закрыл глаза и вряд ли заметил возникновение постороннего в кабинете. Казалось, он выплёскивал все свои чувства через музыку, буквально крича о них на языке нот. Гарри тихо присел на скамейку и внимал всему, что сыграет Малфой. Ему было всё равно, кто был перед ним, он видел только человека, сделавшего продолжением своей боли звуки, эхом отражавшиеся от высоких стен. Ему казалось, что он наблюдает за тем, что не предназначалось видеть ни единой живой душе, но и живым он себя давно не чувствовал. Он был скорее призраком, чья душа почему-то оказалась привязана к Земле. Так что играть роль одной из теней, случайно заблудшей поздно ночью в музыкальный зал, чувствовалось органичным. Малфой и сам на себя не походил: сейчас бледность его кожи особенно выделялась среди сумрака, подсвеченная серебром луны; волосы были беспорядочно взлохмачены, а выражение лица говорило о невысказанной боли. Почему-то именно в тот момент Гарри почувствовал, что Малфой, одиноко играющий на скрипке в пустынном кабинете, смог бы понять его; что он, возможно, чувствовал то же, что и Гарри. Но об этом не могло и быть речи. Ему не представлялось, что они смогли бы хотя бы просто поговорить ни в одной из вселенных. Так что ему оставалось только слушать чарующий звук скрипки и разочароваться, когда тот прервался. Резко напомнила о себе острая боль в плече, про которую он не вспоминал до этого. В ту ночь ему не снились кошмары, только тихая мелодия играла в голове, успокаивая.

***

Начиная с того дня, у Гарри появилась странная традиция. Теперь его ночные прогулки не были бесцельными: каждую ночь он брал мантию-невидимку и под покровом ночи отправлялся в музыкальный класс к одинокому скрипачу. Каждый раз тот играл разные произведения, но все они были настолько эмоциональные, что били Гарри под дых, и одновременно с этим настолько завораживающие, что только в эти моменты ноющая боль в плече успокаивалась. Он стал буквально одержим этими ночными концертами, и ни с друзьями, ни на уроках, ни в столовой не мог перестать думать, какую же мелодию Малфой сыграет сегодня. Его одержимость ощущалась неправильно, запретно, но только ради неё он теперь вставал по утрам. Ему не хотелось верить, что семь лет своей жизни он потратил на ненависть к Малфою, которая сжирала его и опламеняла сердце при одном его упоминании, потому что сейчас он хотел разобрать того на кусочки и детально рассмотреть каждый. Что он ещё скрывает? Какие воспоминания заставляют его играть так яростно и надрывно? Какие мрачные мысли преследуют его каждый день? У него был целый список вопросов. Теперь он, не переставая, глазел на Малфоя, пока тот ел, слушал шутки друзей или рисовал что-то у себя в пергаменте на уроках. Он был зависим от мыслей о нём, от его игры. Казалось бы, один простой факт из биографии человека; одна единственная его способность — и ты полностью меняешь своё отношение к нему. Это казалось странным до невозможности, но таким правильным — словно так и должно было случиться. Потому что именно эта зависимость вытащила его из апатии и пустоты безвременья хотя бы на немного. Да, это было из крайности в крайность, но Гарри по-другому не умел. Испытывая хоть какие-то эмоции и теперь имея конечные цели у своих маршрутов, он ощущал, что живёт; что время не эфемерно, а вполне реально идёт. Неважно, что теперь он выглядел как помешанный, с нездоровым румянцем на щеках, ведь эта лихорадка способствовала таянию вечной мерзлоты. Нервные окончания на пальцах всё ещё не восстановились, хотя Гарри каждый день делал упражнения от мадам Помфри. Привыкать делать обыденные вещи ничего не чувствующими руками было сложно; а делать это так, чтобы никто ничего не замечал, было ещё сложнее. Но самым сложным было скрывать странные узоры на руке и спине. Они и правда оказались похожи на маленькие молнии, только бледного коричневого цвета, будто кто-то залил краску по трафарету. Иметь такие узоры ощущалось странно, будто всё это не его. Шрамы на самом деле выглядели красиво, но Гарри предпочёл скрывать их под длинными рукавами. Переодевался он теперь только под задернутым пологом. Сначала парни странно смотрели, когда начали замечать это, но быстро успокоились, наверняка сославшись на нелюдимость Гарри последнее время. На самом деле Гарри удивлялся, как легко от него все отстали с разговорами и предложениями. В первый день в Хогвартсе он был встречен аплодисментами, от громкости которых разболелась голова. Первое время он соглашался посещать всякие вечеринки, на которые его приглашали, здоровался и пытался улыбнуться всем. Очень скоро силы иссякли, и даже попытаться поднять уголки губ вверх не представлялось возможным. И так же быстро, как прилипли, все перестали пытаться завести разговор. Гарри гадал, все резко стали такими тактичными или просто разочаровались в «национальном герое», который закрылся в себе и не впускал никого? Единственное, что осталось неизменным с его самого первого дня учебы здесь — постоянные взгляды и перешёптывания, провожающие каждый его поход по коридору. Говорили ли о нём в добром ключе или в плохом; смотрели враждебно или восхищённо — его не особо волновало. Но каждый взор, направленный на него, оставался липким пятном на спине, и таких было уже тысячи. Единственный, кто не замечал его, даже ни разу не взглянул, был Малфой. Он, кажется, даже на своих друзей не обращал внимания. Его взгляд был направлен в пустоту, и Гарри даже догадываться не мог, о чём тот думал. Но Малфой же был единственным, чьего внимания Гарри жаждал. Ему было всё равно на окружающих людей, на друзей и учителей, а Драко Малфой привлекал его мысли, как магнит. Он не хотел, но скучал по их прошлым препирательствам. За семь лет они стали неотъемлемой частью школьной жизни; ненависть к Малфою пропитала кожу и стала такой же естественной, как и ненависть к себе. И теперь Гарри не мог смириться с холодной пустотой, резко заменившей обжигающую ярость в глазах, теперь не смотрящих на него. Видит Мерлин, Гарри бы даже был не против подраться с Малфоем — лишь бы не безразличие. Абсурдно до невозможности, но его и только его внимание он хотел заполучить, и оно было единственным во всей вселенной, чего он заполучить не мог. Гарри оставалось довольствоваться своей маленькой привилегией, которая досталась ему случайно и незаконно, и оттого ощущалась особенно сладко. Он чувствовал особое превосходство от того, что только он один был удостоен чести слушать игру Малфоя, пусть тот о своём слушателе и не знал.

***

Весь октябрь у Гарри прошёл под аккомпанемент скрипки Драко, хрустящих листьев под ногами и завываний ветра в стенах замка. Он часто думал о том, что его зависимость ненормальна, но ничего не мог поделать с тем, что она стала его отдушиной, буквально смыслом существования. С каждым днём он всё сильнее осознавал, что нездоровый интерес к личности Малфоя всё возрастал и не хотел уходить, так что Гарри просто принял его. В конце концов, удар молнии всё равно был самым шокирующим событием за этот месяц. Как ни странно, после него у Гарри улучшился слух: теперь он слышал малейший порыв ветра где-то на улице за толстым окном; любой недочёт в игре Малфоя, хотя тот играл почти идеально, а Гарри никогда не знал нот; даже скрип пера сидящего сзади студента среди шума класса и голоса преподавателя. Он прошерстил всю библиотечную коллекцию книг о природных явлениях, но не нашёл ни слова о том, как удар молнии влияет на человека при попадании в него. На самом деле, его поиски заставили его полюбить проводить время в библиотеке. Раньше Гермиона не могла и под дулом палочки заставить его посидеть там и пять минут. Теперь он проводил там свободные часы, скрываясь от людей за шелестом страниц в дальнем углу. Он даже нашёл учебник по теории музыки и даже попытался вникнуть, но так ничего и не понял. Ноты для него были иероглифами. Спустя несколько недель после злополучного происшествия на квиддичном поле Гарри уже смирился с утерянной чувствительностью, потому что какие бы упражнения он ни делал, она не возвращалась. Однажды он со злости засунул руки под чуть ли не кипяток, но никакого видимого результата, кроме красноты, не получил. Одновременно с этим приобретённая за прошлый год анемия обострилась: ему почти всегда было до ужаса холодно, и ничего не помогало, какие бы тёплые кофты и носки он ни надевал. А из-за суровых осенних ветров Шотландии кожа на руках потрескалась: боли царапины не причиняли, но выглядели противно. Гарри бы давно поверил в то, что незаметно превратился в призрака Хогвартса, если бы не нездоровый обжигающий клубок энергии, возникающий каждый раз при взгляде на Малфоя. И каждый раз, несмотря на ужасный холод снаружи, внутри у него чуть ли не начиналась горячка: он сразу становился рассеянней, чем обычно; не мог оторвать взгляд от светлой макушки; руки начинали дрожать. Ему казалось, что это заметили уже все — даже Паркинсон бросала на него странные взгляды каждый раз — но не Малфой. Тот продолжал блуждать в своих мыслях, больше похожий на восковую куклу, чем на живого человека. Гарри готов был поклясться, что Малфой оживал только в своей ночной игре; а весь день с нетерпением ждал возможности прикоснуться к скрипке. Поттер буквально так и жил.

***

В этот день всё было как обычно: вместо того, чтобы варить зелье на Зельеварении, Гарри пытался прочесть мысли Малфоя, нарезающего ингредиенты с механической точностью; на Трансфигурации он засмотрелся на колышущиеся деревья за окном и даже ни разу за весь урок не взглянул на Макгонагалл; пробыл в небытии весь остаток дня, пропустив ужин; а ночью уже мчался к башне, гадая, какое произведение Малфой будет играть сегодня. Сегодня тот играл особенно яростно и резко, иногда не попадая в ноты, но и в этом был свой шарм. Сыграв последний аккорд, Малфой как-то странно ухмыльнулся и, вдруг, драматично вскинув руки, громко прокричал: — Ну что, в какую сторону мне кланяться, Поттер? Покажись, красавица, а я не слышу аплодисментов! — он истерично закрутился на месте, зло улыбаясь. Сказать, что у Гарри замерло сердце, — это ничего не сказать. Он задержал дыхание, как будто ему бы это помогло, и, попытавшись выбраться из ряда лавочек, задел одну, создавая оглушительный скрип. — О нет, Поттер, ты не уйдёшь отсюда. Я знаю, что ты здесь. — Малфой повернул голову на звук. Гарри понял, что выхода нет. Возможно, в глубине души он знал, что так всё закончится. Он скинул с себя мантию. Малфой довольно улыбнулся, кивнул ему и карикатурно поклонился. — Но… Как? — Как я понял, что ты здесь? О, Поттер, твоя мантия-невидимка не убережёт тебя от твоей неуклюжести и забывчивости. Дверь не закрыл, — Малфой кивнул на тяжёлую дверь, которая правда оказалась приоткрытой. — Я не становлюсь слепым, пока играю, если что. Ходишь ты и правда тихо, но, увидев щель, мне не составило труда провести причинно-следственную связь. Он казался очень довольным своим верным выводом, но одновременно с этим на лице его лежала тень, а глаза зло сверкали в слабом свете. Гарри не мог подобрать слова: ему было стыдно, но еще больше радостно, что Малфой наконец-то смотрел на него. Он был готов проглотить любые колкости, потому что, кажется, вечность ждал этого внимания. — Знаешь, что мне интересно? Как давно ты промышляешь сталкерством? — продолжал Малфой, медленно подбираясь к Гарри все ближе. — С начала октября, — с задержкой ответил тот, завороженно глядя на тонкую фигуру, подходящую все ближе. Он просто ждал. — А теперь слушай сюда, Поттер, — Малфой быстро подошел почти вплотную; в его глазах плескалась уязвимость вперемешку с озлобленностью: так смотрит затравленный хищник. Или змея, с усмешкой подумал Гарри, но не успев посмеяться над собственной гениальной аналогией, обнаружил, что гриф скрипки, который Малфой все это время держал в руках, упирается ему точно в кадык. — Еще раз только попробуешь явиться сюда, я прямо вот этот гриф тебе в живот всажу. Нужно же тебе расплатиться за сектумсемпру, — Малфой усмехнулся, а Гарри словно правда в живот ударили. Он не мог вспоминать тот момент: ему физически становилось плохо от чувства вины. — Ты понял меня, Поттер? — Гарри лишь кивнул. Ему было все равно на угрозы Малфоя: он был бы не прочь умереть, если при этом Малфой будет смотреть на него, а не сквозь. Тот резко отстранился и пошел к стойке с чехлами. Убрав скрипку и смычок, он снова повернулся к Поттеру: — Надеюсь тебе будут сниться кошмары, Поттер, — и он ушел. Гарри еще некоторое время стоял на месте, смотря вслед удаляющемуся Малфою, а потом истеричный хохот одолел его. Он смеялся над собой, над своей ошибкой, над тем, что правда был готов возвращаться сюда снова и снова, даже если его ждала бы смерть. Конечно, Малфой был не настолько страшен для него. Он понимал, что тот не исполнит свою угрозу, но так же понимал и то, как себя чувствовал Малфой. Он по себе знал, какого это, когда твои личные границы тайно нарушают, когда лезут непрошено в уединение. Неожиданно, но он чувствовал себя неловко, из-за того, что так грубо вторгся в пространство Малфоя. Гарри осознал, что даже несмотря на натянутые отношения между ними, он уважал Малфоя. Он мог бы считать его высокомерным папиным сынком, трусом, слабаком, но вместо этого, пришел к мысли, что далеко не каждый смог бы пережить судьбу Малфоя, не сойдя с ума и не растеряв весь свой лоск. А тот, несмотря на то, что выглядел несколько взъерошенно, все равно сохранил и даже преумножил все свое достоинство, проглядывающееся в твердом взгляде, прямой осанке и плавных движениях рук.