Проект «Адаптация»

      Детство Леона Кеннеди было соткано из двух контрастных нитей: пустоты и тепла.       Пустота имела форму отца — высокого мужчины в дешёвом костюме, чей образ в памяти Леона стёрся до смутного силуэта и запаха сигарет с оттенком чего-то горького. Он исчез, когда Леону было пять, оставив после себя не боль, а недоумение и тихий, почти неосязаемый вакуум. «Он искал себя вдали от нас», — однажды, без упрёка, сказала мать, и Леон понял это буквально: отец был тенью, которой нужно было раствориться в чужом свете, чтобы обрести контуры.       Тепло имело имя Мэри Кеннеди. Оно пахло хлебом, который она пекла по воскресеньям, дешёвым, но стойким ландышевым одеколоном и машинным маслом — после дневной уборки в гаражах она приходила домой с потёртыми, вечно немного дрожащими руками. Этими руками она могла и туго заплести косу соседской девочке, и зашить рваную коленку на джинсах Леона так, что шов почти не был виден. Её любовь была негромкой, практичной, как надёжный инструмент. Она не читала нотаций. Она формулировала принципы.       «Мир, Леон, полон боли, — говорила она, вытирая его ссадину перекисью. — Но наша работа — не добавлять в него своей. Если можешь быть щитом для того, кто слабее, — будь. Даже если это будет больно. Особенно если это будет больно. Боль честного поступка заживает. Боль трусости — гноится».       Эти слова стали его внутренним компасом. Он видел, как она, уставшая до скрипа в костях, отдавала последние деньги соседке с больным ребёнком. Видел, как молча вставала между задиравшим её пьяным хулиганом и испуганной официанткой. Она не была героем. Она была стойкой. И это стойкое, упрямое добро стало для Леона идеалом куда более прочным, чем любой образ супергероя из комиксов.       Единственным существом, которое разделяло с ним это тихое, выстраданное детство, был пес. Старый, полуглухой немецкая овчарка по кличке Бруно, подобранный матерью ещё до его рождения. Бруно не был игривым или быстрым. Его достоинствами были тяжёлая, спокойная голова на коленях Леона, тёплый бок, к которому можно было прижаться в долгие вечера, и безошибочное, животное чутьё на печаль. Когда в доме было особенно тихо от невысказанных мыслей об ушедшем отце, Бруно просто клал морду на руки Леона и смотрел на него своими мутными карими глазами, полными немого понимания. Он был живым доказательством, что верность — не громкое слово, а тихое, ежедневное присутствие. Его смерть в пятнадцать лет стала для Леона первой настоящей, осознанной потерей — не громкой, а тихой, как угасание огня в печи.       Решение стать полицейским созрело не в один момент. Оно выкристаллизовалось из всего этого. Из желания быть не просто «щитом», как мать, а официальным, признанным щитом. Тем, у кого есть полномочия, форма и закон на его стороне, чтобы останавливать боль на подступах. Он видел в этом продолжение её тихой работы — но в масштабе всего города. Он хотел не погонь и перестрелок. Он мечтал о другом: найти потерявшегося ребёнка и вернуть его в объятия заплаканной матери. Разнять пьяную драку, не прибегая к дубинке. Стоять на страже порядка не как бездушный автомат, а как человек, который помнит, что за каждым нарушением — чья-то сломанная жизнь. Он хотел быть хорошим парнем в синей форме. Тем, кто не прячет глаза. Тем, кому мать могла бы гордиться, не сомневаясь в чистоте его мундира.       Он с отличием закончил академию. Диплом, нашивки, похвалы от инструкторов — всё это было пылью по сравнению с тем, что ждало его в больничной палате за неделю до отъезда.       Мать угасала быстро. Врачи говорили о сердце, разводили руками, шептались в коридорах. Леон сидел у её кровати, сжимая в руках конверт с приказом о назначении в Раккун-Сити. Мэри выглядела маленькой и хрупкой среди белых больничных простыней. Её руки, вечно в трещинах, теперь лежали поверх одеяла неподвижно, словно уже не принадлежали ей. — Ты скоро уезжаешь? — спросила она тихо, с трудом разлепляя сухие губы. — Могу отложить, мам. Сказать, что семейные обстоятельства. Они поймут, — ответил Леон, хотя в глубине души знал, что она не позволит. — Не смей, — голос её вдруг стал твёрже, на мгновение вернув ту сталь, что держала их семью на плаву все эти годы. — Ты шёл к этому всю жизнь. Ты будешь великим полицейским, Леон.       Она замолчала, собираясь с силами. Её рука слабо шевельнулась, ища его ладонь. Он переплёл свои пальцы с её — такими холодными, почти неживыми. — Сынок, — прошептала она, и в её глазах, мутных от боли, зажглось что-то прежнее, тёплое и бесконечно родное. — Ты уже великий человек. Не по званию. По сердцу. Помни... щит — это не только защищать. Иногда его нужно опустить... чтобы обнять. И это... тоже сила.       Она говорила ещё что-то, но слова становились всё тише, дыхание — прерывистее. Леон сжимал её руку, чувствуя, как тепло уходит из неё, и не мог произнести ни звука. Ком в горле душил, мешал дышать. Он просто сидел и смотрел, как гаснет самый важный свет в его жизни.       Мэри Кеннеди умерла в ту же ночь. Тихо, без стонов, во сне. Санитар накрыл её лицо простынёй, а Леон всё стоял в коридоре, глядя сквозь стекло двери, и не чувствовал ничего, кроме ледяной, выворачивающей пустоты. Она ушла. Та, кто была его щитом, его компасом, его домом.Ушла за день до того, как он должен был начать свою собственную битву.       Похороны были скромными. Никто из сослуживцев не пришёл — у них были свои семьи. Леон стоял у свежей могилы под мелким, противным дождём и молчал. В руке он комкал тот самый конверт с приказом. Раккун-Сити. Новое начало. Место, где он должен доказать. Доказать ей. Доказать, что слова, сказанные ею, не были брошены в пустоту.       Он не плакал на похоронах. Слёзы пришли позже, в пустой квартире, пропахшей ландышами и машинным маслом, среди коробок с вещами, которые предстояло разобрать. Он уткнулся лицом в её старый, выцветший платок и позволил себе разрыдаться — впервые с тех пор, как Бруно ушёл. Это была последняя слабость, которую он себе разрешил. Он так и заснул, в одной руке ее платок, в другой наполовину пустая бутылка коньяка...       Он не просыхал неделю. Все пытался забыться. И вот утром, с опухшими глазами и пустотой в груди, он сел в машину и поехал. В Раккун-Сити. Туда, где его ждал первый рабочий день. Туда, где он должен был стать тем самым щитом. Ради неё. Ради памяти о той, кто научила его быть человеком. И ради обещания, которое он дал себе у свежей могилы под холодным дождём: он станет лучшим. Чего бы это ни стоило.       Он уехал, полный идеалистической решимости. В его багаже лежала старая фотография — он, мать и Бруно на фоне скромного домика. И наивная, несокрушимая вера в то, что он знает, каким будет его первый день на службе. Он готовился к бумажной волоките, скучным патрулям и, возможно, к поимке мелкого воришки. Он никак не мог подготовиться к тому, что его первым дежурством станет конец света.

***

      Всю дорогу в Раккун-Сити Леон Кеннеди представлял себе, каким будет. Не таким, как его отец, который смылся, едва он начал ходить. Нет. Таким, как мама. Ирония судьбы оказалась злобной и кровавой. Его первый день начался с опоздания — проспал после очередного заливания в себя алкоголя в дешевом мотеле, — и продолжился на заброшенной заправке, где он стал свидетелем немыслимого. Что-то, когда-то бывшее человеком, с аппетитом пожирало другое тело. Адреналин, шок, отвращение — всё смешалось в один коктейль ужаса.       Это что такое? Галлюцинация? Перебор с выпивкой?       Но инстинкт, отточенный в академии, сработал быстрее мысли. Рука сама потянулась к табельной «Самопомощи» 9мм. Первая в жизни настоящая стрельба по человеку… по тому, что было человеком. Отдача, оглушительный грохот в тишине, и… оно упало. Леон стоял, дрожа, с дымящимся стволом в руках, глядя на то, что натворил. В горле стоял ком. От ужаса? От того, что он только что убил? Но это же было не убийство… Или было?       Щит, о котором говорила мама, в эту секунду треснул, но не рассыпался. Он пробился сквозь шок — тупым, навязчивым чувством долга. Этот город, этот ад… Он уже мой. Я не могу просто уехать. Должен хоть кого-то найти. Хоть кого-то спасти.       Именно тогда, выбежав из магазинчика, он увидел ее. Девушка в красной косухе, с развевающимися рыжими волосами и лицом, на котором грязь смешалась с решимостью. Она настолько не вписывалась в этот апокалиптический пейзаж, что на секунду Леон подумал, не галлюцинация ли это. Сзади на нее шло нечто и Леон не думал, он просто крикнул «Пригнись» и выстрелил. Но кажется толпа чудовищ окружала их со всех сторон.       Они столкнулись взглядами — он, в своей помятой гражданской одежде, с сумкой, полной учебных конспектов из академии, и она, будто соскочившая с обложки какого-то бунтарского журнала. И оба понеслись к полицейской машине. Леон прыгнул за руль, заревел мотор и машина понеслась в сторону города. — Эй! — крикнула она, перекрывая гул мотора. — Ты вообще в курсе, что там творится? — Я… полиция, — неуверенно отозвался Леон, чувствуя, как это звучит нелепо. — Первый день. Кажется, я опоздал на смену.       Девушка, представившаяся Клэр Редфилд, фыркнула. Не со зла, а с горькой иронией. — Поздравляю. Твоя смена — конец света. Армия блокирует все выезды, а в городе… — она мотнула головой в сторону багрового зарева, — там чёрт знает что. Я ищу брата. Криса. Он коп. Может, слышал? Крис Редфилд?       Леон покачал головой. Имя ничего не говорило. Но её целеустремлённость, этот огонь в глазах, который не гасли даже перед лицом абсурдного кошмара, что-то в нём задели. Здесь, по дороге в гибнущий город, они были двумя одинаково потерянными душами. — Мне нужно добраться до участка, — сказал он, глядя на новую знакомую. — И… попытаться помочь, если смогу.       Клэр оценивающе посмотрела на него. — Значит, первый день? — спросила она, не отрывая глаз от дороги. — И вместо того чтобы смыться при первой же возможности, ты лезешь в самую гущу? Или у тебя просто не было выбора?       Леон посмотрел на тени домов, мелькавших за окном. Где-то там кричали. — Была. Не поехать. Но… — он искал слова. — Моя мама всегда говорила: если можешь быть щитом для кого-то, будь им. Даже если страшно. Особенно если страшно. Я хотел… находить потерявшихся детей, понимаешь? А не это. — Щит, — повторила Клэр задумчиво. — Неплохо. А я всегда была больше мечом. Особенно когда Криса не было рядом, а какие-то придурки лезли ко мне в школе. — Она на мгновение улыбнулась, вспоминая. Потом лицо снова стало серьёзным. — Мой щит — это Крис. Он всегда меня прикрывал. А теперь он там, не отвечает на звонки, я не знаю что с ним. Но я найду его, даже если придётся пройти через весь этот цирк уродов. — Ты уверена, что он… там? — осторожно спросил Леон. — Нет, — честно ответила Клэр. — Но если он жив, то он в центре всего этого бардака, пытается что-то сделать. Он такой. Идиот-идеалист. — В её голосе прозвучала нежность, смешанная со страхом. — Знакомый тип, — невольно вырвалось у Леона.       Клэр бросила на него быстрый взгляд, и в углу её рта дрогнула улыбка. — Да уж, я уже заметила. Так в чем твой план, «Щит»? Доехать до участка, надеть форму и начать раздавать штрафы за парковку зомби?       Неожиданная шутка в такой ситуации заставила Леона фыркнуть — короткий, сдавленный звук, больше похожий на кашель. — Начну, пожалуй, с устного предупреждения. Потом, если не послушаются — протокол. Крайняя мера — выстрел в голову. По уставу. — О, серьёзный подход. Мне нравится, — Клэр мотнула головой, Леон заехал на тёмную улицу, ведущую, по его предположению, в центр. — А мой план проще: найти брата, врезать ему за то, что вляпался в такое, и вместе выбираться отсюда к чёртовой матери.       Они ехали дальше, и разговор, прерываемый необходимостью резко объезжать завалы или при виде одиноких, бредущих по обочине фигур, шел легко, как между старыми знакомыми. Они делились обрывками своей жизни: Леон — о маме и псе Бруно, Клэр — о вечных переездах и о том, как Крис учил её стрелять. Страх в салоне не исчез, но отступил, разбавленный этим странным, мгновенным товариществом.       Когда впереди показались первые по-настоящему жуткие картины — неподвижные тела, неестественно свёрнутые фигуры в тенях подъездов, — Леон сказал, глядя в лобовое стекло: — Мы выберемся. Оба.       Он сказал это тихо, но твёрдо. Больше веря в это сам, чем пытаясь убедить её. Это было обещание, брошенное в лицо наступающему хаосу. Обещание незнакомке, которая за десять минут пути стала его единственным союзником в рушащемся мире.       Клэр на секунду отвела взгляд от дороги, посмотрела на него. Не ответила. Просто кивнула. Этого было достаточно.       Впереди, вынырнув из дыма, показался город, уже начавший разрушаться. Леон замедлил скорость машины, ехал тихо и озирался по сторонам. Клэр смотрела на пожары и пустые улицы. На лице они пытались держать маску спокойствия, но внутри всё сжималось то от одной, то от другой навязчивой мысли: Если бы я не проспал... Если бы приехал на шесть часов раньше... Сколько бы людей я успел вывести? Сколько машин успел бы развернуть, прежде чем дороги заполнились паникой? Все ли в порядке с этим идиотом? Почему он не выходит на связь?       Леон прокручивал в голове идиллические сценарии из учебников: скоординированная эвакуация, чёткие команды, помощь старикам и детям. Реальность же была чудовищной пародией на них. Он опоздал не на смену. Он опоздал на катастрофу. — Кажется, дальше пешочком, новичок! — усмехнулась его спутница, указывая на непроходимый затор из брошенных и разбитых машин, перекрывавший всю улицу.       Леон кивнул, уже отстёгивая ремень безопасности. Глоток воздуха, даже такого, пропахшего гарью, казался необходимым, чтобы вытеснить из головы токсичное чувство вины.       Но они не успели даже коснуться ручек дверей.       Сзади, из клубов дыма и пепла, с рёвом вырвался грузовик. Он мчался по встречной полосе, не снижая скорости, его фонари, словно безумные глаза, прорезали дымку. У водителя не было намерения объезжать или тормозить. Было только слепое, животное движение вперёд. — Клэр! — успел крикнуть Леон, но было уже поздно.       Удар был сокрушительным. Мир перевернулся, превратился в какофонию ломающегося металла, звонкого хрусталя и собственного оглушённого крика. Полицейский седан, будто игрушечный, был брошен на бок, протащен по асфальту и замер, уткнувшись в остов какого-то фургона.       Тишина, наступившая после, была оглушительной. В ушах звенело. Леон попытался пошевелиться. Больно. Всё болело. Но, кажется, цел. Он повернул голову, отчаянно пытаясь сфокусировать зрение в залитом кровью и пылью салоне. — Клэр? Клэр!       Она лежала, скрючившись, прислонившись головой к разбитому окну. На её лбу алела ссадина, но грудь поднималась ровно — она была без сознания, но жива. Облегчение, острое и быстрое, сменилось новой волной адреналина. Грузовик. Где грузовик?       Сквозь треснувшее лобовое стекло Леон увидел, как дверь кабины грузовика с силой распахнулась. Из неё вывалилась, а точнее, выпала фигура. Это был не человек. Не в том смысле, в каком им уже не были те твари на заправке. Это была гора трясущейся, вздувшейся плоти в рваной одежде водителя. Существо пошатнулось, сделало несколько неуверенных шагов в сторону перевёрнутой машины, издавая булькающие, хриплые звуки. Оно не смотрело на них с яростью. Оно смотрело с тупым, неосознанным голодом.       Что за… Господи…       Леон попытался отстегнуть ремень, но защёлка заклинило. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Он рванул изо всех сил. Ткань ремня врезалась в плечо. Ещё рывок. Щёлк! Он был свободен.       Мутант был уже близко. Леон, падая на бок в перекошенном салоне, нащупал на полу свой пистолет. Рука дрожала. Он выровнял ствол через разбитое боковое стекло. — Отойди! — крикнул он, и его голос прозвучал хрипло и неубедительно даже для него самого.       Существо лишь издало протяжный стон и сделало ещё шаг, его массивная, деформированная рука потянулась к металлу.       Леон выстрелил. Одна пуля. Потом вторая. Они вошли в податливую плоть, но не остановили её. Это был не зомби. Это было что-то другое, более живучее, более… монструозное.       Третья пуля нашла свою цель — один из мутных, почти невидящих глаз. Существо взревело, отшатнулось, закрывая лицо. Это была не победа, а передышка.       Леон развернулся, упираясь спиной в сиденье, и ногой выбил то, что осталось от лобового стекла. Он выбрался наружу, падая на острый асфальт, и тут же рванул к двери со стороны Клэр. Его пальцы скользили по деформированному металлу. Она не поддавалась. — Держись! — крикнул он ей, хотя та и не слышала. Мутант позади уже пришёл в себя, его рёв набирал силу.       Леон Кеннеди, в свой первый день на службе, с разбитыми надеждами и трясущимися руками, стоял на коленях у искореженной машины, защищая беззащитную девушку от существа, в которое даже стрелять было страшно. Его щит теперь был сделан не из закона или идеалов. Он был сделан из плоти, боли и единственной пули, оставшейся в обойме.       Именно в этот миг, глядя на приближающегося мутанта, в его голове что-то впервые щёлкнуло. Не громко. Тихо. Как замок, отщёлкивающийся в глубине сознания. Паника не ушла, но отступила, уступив место странной, леденящей ясности. Он больше не думал о том, что должен был сделать. Он думал о том, что может сделать. Сейчас. Здесь. Чтобы выжить. Чтобы она выжила. И он выстрелил. Монстр упал, дернулся и затих.       Леон уже рванулся к искореженной двери, его пальцы впились в горячий металл, пытаясь вытащить Клэр. Из-под капота их машины с шипением повалил чёрный дым, пахнущий горелой проводкой и бензином. — Клэр! Просыпайся! Держись, я тебя вытащу!       Он дернул ручку снова. Бесполезно. В салоне Клэр пошевелилась, застонала, прикоснулась рукой ко лбу. Её глаза, полные боли и непонимания, встретились с его взглядом. — Леон… что… — её голос был слабым. — Машина! Надо выбираться! — крикнул он, оглядываясь на мутанта. Тот, ослепленный на один глаз, яростно рыл когтями землю, готовясь к новой атаке. Но его внимание теперь делилось между Леоном и горящей машиной — пламя, казалось, причиняло ему смутный дискомфорт.       Внезапный хлопок, сухой и резкий, раздался из-под капота. А за ним — шумный выброс пламени, которое тут же лизнуло бензобак. ВЗРЫВ.       Не оглушительный, сносящий всё вокруг, а резкий, яростный выхлоп огня и силы. Леона отбросило волной жара и обломков, он ударился спиной о бордюр, мир на миг погрузился в звон и искры. Когда зрение прояснилось, он увидел стену огня между ним и машиной. Горящие обломки, пляшущее пламя, чёрный, едкий дым — непреодолимая баррикада. — КЛЭР! — ЛЕОН! — её голос донёсся сквозь треск пламени, слабый, но живой. — Я цела! Отходи! Бензобак может рвануть!       Мутант, испугавшись огня, отступил в тень разрушенного здания, издавая недовольное рычание.       Леон поднялся, шатаясь, чувствуя, как по лицу течёт что-то тёплое — кровь из пореза на брови. Он видел только смутный силуэт Клэр за стеной огня. — Я не могу тебя достать! — закричал он, отчаянно озираясь, но кроме огня и завалов ничего не видел. — Слушай! — крикнула Клэр, и в её голосе появилась сталь, та самая, что вела мотоцикл сквозь дым. — Этот… этот клоун ещё где-то тут! Нам нужно убираться! Участок! Мы говорили про участок, верно? — Да, но… — Значит, план не меняется! — перебила она. Кашлянув от дыма, она продолжила: — Я пойду вдоль улицы, попробую обойти этот пожар! Ты — ищи другой путь! Встречаемся в участке! В том помпезном здании в центре!       Это было безумием. Бросать напарницу, едва познакомившись, одну в этом аду. Каждая клетка его тела протестовала. — Я не могу тебя просто так оставить! — Леон! — её крик прозвучал почти сердито. — Ты хотел быть щитом? Так прикрой меня, сделав то, что я прошу! Разделимся — выживем оба! А вместе нас этот урод или ещё кто-то накроет! Договорились?       Он сжал кулаки, чувствуя, как ярость и бессилие борются внутри. Она была права. Это был не героизм, а тактика выживания. Грязная, неприятная, но единственно возможная. — Договорились! — крикнул он в огонь. — Береги себя, Редфилд! — Ты тоже, новичок! Не подведи свою маму! — в её голосе на мгновение снова мелькнула знакомая дерзость.       Огонь бушевал, разъедая остатки машины, усиливая жару. Медлить было нельзя. С последним взглядом на смутный силуэт за огненной стеной, Леон развернулся и побежал. Не от страха. От долга. От нового, странного обещания, данного почти незнакомке в огне и хаосе.       Он бежал по опустевшим улицам, прижимаясь к стенам, его слух был напряжён до предела. Каждый шорох в груде мусора, каждый скрип вывески заставлял сердце бешено колотиться. Он был один. Совершенно один. Его единственным спутником теперь был пистолет с тремя патронами в обойме и навязчивая мысль, отбивающаяся в такт шагам: «Дойти до участка. Найти Клэр. Не сдохнуть. Не сдохнуть. Не сдохнуть».       Город, который несколько часов назад был для него просто точкой на карте первого назначения, теперь раскрывал перед ним своё чудовищное нутро. И Леон Кеннеди шёл по его кишкам навстречу судьбе, которая ждала его в величественных, мрачных стенах Раккунского полицейского участка.

***

      Островок безопасности оказался крепостью, осаждённой изнутри.       Величественный холл, больше похожий на музей, встретил его не строгими сержантами, а оглушительной тишиной, прерываемой лишь далёкими стонами и звуком падающих где-то капель. Воздух пах порохом, кровью и… чем-то ещё. Сладковатым и гнилым. По мраморному полу, среди разбросанных бумаг и опрокинутых баррикад, тянулся длинный, чёрный след.       Господи… Что здесь произошло? Где все? — Эй… ты. Иди сюда.       Голос был хриплым, полным боли, и доносился из-за главной стойки. Леон, сжимая пистолет, краем глаза заметил движение. За стойкой, прислонившись к стене, сидел чернокожий офицер в изодранной форме. Его лицо было покрыто потом, а одна рука прижимала к животу окровавленный, самодельный бинт, на котором уже проступили тёмно-красные пятна. — Марвин Брана, — представился офицер, с трудом подняв на Леона усталые глаза. — А ты, ясное дело, новичок. Опоздал на вечеринку, парень. Сильно опоздал. — Леон Кеннеди, — автоматически откликнулся герой, приближаясь, но не опуская оружия. Картина не сходилась. Где медпомощь? Другие офицеры? — Что… что здесь случилось? Где все?       Марвин горько хмыкнул, и этот звук перешёл в приступ кашля. — Случилось? Кончилось, вот что. Половина состава трупами по городу валяется. Другая половина… — он мотнул головой в сторону тёмного коридора, откуда донёсся протяжный, нечеловеческий вой, — стала тем, на что ты, наверное, уже наткнулся. Эти твари… они везде. И они не умирают. Не по-человечьи.       Леон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не умирают. Он говорит о тех… вещах. — Но… как? Почему? Это какая-то атака? Болезнь? — Болезнь, — прошипел Марвин, и в его глазах мелькнула ярость, смешанная с бессилием. — Только не та, что лечат в больницах. Что-то вырвалось из лабораторий «Амбреллы». Слухи, паника… а потом пошло-поехало. Команд нет. Связи нет. Город в осаде, а мы тут, в этой проклятой роскошной ловушке, — он ударил кулаком по полу, — просто сгниваем заживо.       Леон молчал, пытаясь переварить это. Его мир — мир законов, уставов и ясных инструкций — рушился на глазах. Внутри всё кричало: Беги! Выбирайся, пока не поздно! Это был чистый, животный страх. Он «трухнул», как сказали бы в академии. Колени слегка подрагивали.       Но отступать было не в его стиле. Не в стиле человека, которого растила Мэри Кеннеди. Стыд от этой трусости оказался сильнее страха. Он сглотнул ком в горле. — Что мне делать? — спросил он, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Я должен помочь. Я должен что-то сделать.       Марвин изучающе посмотрел на него взглядом опытного офицера, видевшего сегодня много таких же потерянных, но не многих, кто задавал этот вопрос. — Выжить, для начала, — устало сказал он. — Потом… если сможешь, помочь другим выжить. Здесь ничего не сделать. Нужно искать выход. Путь на улицу заблокирован, толпы этих… везде. Но есть служебные тоннели. Внизу. — Он кивнул в сторону тёмного прохода за стойкой. — Там может быть путь. И боеприпасы. Бери что найдёшь.       Он замолчал, дыхание стало прерывистым. — И, парень… — добавил Марвин, уже почти шёпотом. — Не доверяй никому. Даже если они выглядят… нормально. Этот город всех перемалывает. Запомни это.       Леон кивнул, чувствуя, как вес ответственности, тяжёлый и холодный, ложится на его плечи вместо так и не надетой офицерской куртки. Щит, который он хотел нести, теперь был выкован не из закона, а из плоти, крови и решимости одного запутавшегося парня, который решил, что отступать — не в его стиле. Даже если этот стиль мог стать для него последним. — Держитесь, офицер, — сказал Леон, не зная, что ещё сказать. — Я… я попробую найти помощь.       Марвин лишь слабо махнул рукой, закрыв глаза. Его силы были на исходе.       Герой переоделся в полицейскую форму и вооружился патронами и ножом. Повернувшись к тёмному проходу, Леон Кеннеди сделал первый шаг в самое чрево кошмара. Его первый рабочий день только начинался.       Холл участка оказался не концом пути, а его кошмарным началом. Величественное фойе с лепниной и мраморным полом походило на заброшенный склеп после оргии насилия. Тишина здесь была особенной — густой, давящей, нарушаемой лишь шелестом бумаг под ногами, жужжанием повреждённых светильников и… навязчивым, ритмичным звуком. Капли. Падающие с потолка или со стены? Леон предпочёл не смотреть.       Слова Марвина — «Не доверяй никому» — жгли его изнутри. Он двигался вдоль стены, прислушиваясь. Его мир, тот, что был построен на уставах и ясных протоколах, беззвучно рушился под тяжестью этого молчаливого хаоса. Внутри всё вопило, чтобы он развернулся, побежал прочь. Беги! Выбирайся, пока не поздно! Чистый, первобытный страх сводил желудок. Он чувствовал, как дрожат его руки, сжимающие пистолет. Он «трухнул» по полной программе.