Зубы

***

      Покажи мне, — сказал Джек, и с тех пор все пошло наперекосяк.       Большинство врачей скорой помощи, впрочем, не удивятся и даже не почувствуют момента, в который что-то пойдёт наперекосяк — такая уж у них работа. У Робби она такая. И у Джека, вот, в том числе.       В этом-то и была проблема.       Общим числом, избегать Джека было несложно: смену сдал, смену взял, обойдёмся пустыми формальностями и переодически панибратским хлопком по плечу или спине. От прикосновений Джека было тепло и приятно, и Робби жался к ним жадно и голодно всегда, когда думал, что никто не заметит.       Сложность и возникла тогда — оказалось, Робби был очевиднее, чем предполагал.       Оказалось, Джек видел куда больше.       Оказалось, что Джек смотрел.       И, в сущности, кто бы тут огорчился? Джек Эббот был эталоном: сильное тело, гибкий ум, парадоксальная проницательность души и глаз. Робби не был дураком, на Джека заглядывались совсем молодые интерны, среди которых не раз встречались симпатичные девушки — и тут Джек тоже был на редкость благоразумен (всяко лучше тебя, Роб, старик).       Или на редкость влюблен.       Осознание, как долго продолжалась Джекова любовь — в Робби, в Майкла, блять, Робинавича, ага —, стало почти смешным. И болезненным, и страшным, будто Робби самостоятельно раз за разом разрывал его сердце голыми руками, и это длилось годы.       В этом-то и была проблема. Как препарирование лягушки — и безобидное действие вызывает целый шквал негодования зоозащитников.       А ведь Робби относил себя к зоозащитникам.       Сейчас он, может, и задумался бы о веганстве, как о направлении и части людской культуры — не уходя в абсолютные крайности, но отказавшись от мяса. И от крови. О Всевышний, Робби точно бы отказался от крови.       Прошло пять лет со смерти Адамсона. Прошло пять лет со смерти Робби и с рождения Робби. Лёжа в луже собственной крови в глубине провонявшего аммиаком переулка и дико пялясь в ночное — и звёздное, в тот день оно было звездным — небо, Робби отчаянно думал, почему именно он.       Наверное, это было кем-то предрешено. Судьба или что-то такое.       Божественно предначертанный ему путь, пусть Робби давно уже и не верил (babusya бы ему не простила).       На скромный взгляд Робби, второй шанс — вторая жизнь — должен был достаться тому же Адамсону. Быть может, сам Адамсон не был бы с ним согласен. Вполне вероятно, что с ним не был бы согласен и Джек. Черт возьми, Джек.       Последний, кто должен был узнать.       На деле — первый и единственный. И последний, если Робби повезет угробить себя за законно оставшиеся, человеческие полвека быстро, тоже.       –... А твои клыки хоть по случаю не сгниют от этой дряни? - тихо, а уже сбоку — Робби не ожидал. И это не совсем потому, что он витал в облаках, но, видать, поэтому в частности.       Об этом Робби и говорил — Джек не должен был знать. Джек должен был держаться подальше.       – Скорее бы, - он затягивается и выкашливает из себя несколько клубов дыма. Они растворяются в воздухе и оставляют свой черный, ядовитый след в атмосфере. Нехорошо — угнетая себя, ты всегда давишь других или другое.       В меньшей степени, однако.       – Знаешь, я мог бы рассказать об этом Дане, - "это" не стоит представления, думает Робби и улыбается. И напрягается, насколько он вообще способен напрячься рядом с Джеком — мизерно мало для их ситуации. Пока Робби не чувствует запах его кожи (всегда, каждый раз сводящий с ума), все не так уж и плохо.       – Ты мог бы сдать меня властям, чисто в теории, - губы на фильтре мокро ерзают и подрагивают (на крыше холодно, но Робби давно уже не способен чувствовать тепла, так что для него не новость), - и отправить на опыты. Или проводить их сам, тоже — чисто в теории.       Конечно, он нарывается.       – Что? - Джек выжидает, надеется, что остатки Майклового здравомыслия не ушли полностью на пресные попытки пошутить. Робби жаль его расстраивать. - Что ты несешь, Майкл? Посмотри на меня, ну, - его руки — его сильные, крепкие руки, на которых так, так неприлично много вен — упираются в перила. Джек чуть переваливается, чтобы прицельно заглянуть в глаза — Робби цепляется за его плечо и отодвигает немного назад.       Чувство безопасности — оно у них одно на двоих. Чаще его нет вовсе, но, бывает, переваливает через край.       – Я говорил про сигареты. Она обещала уши тебе надрать, если заметит ещё раз, но это... - у Джека печальные, большие, темные глаза. У Джека пожирающий взгляд, и на их крыше у Робби нет ничего, чем он мог бы прикрыться. Робби списал бы это на разочарование, но Джек и правда просто расстроен.       От этого не легче.       Пальцы Джека теплые — разница температуры их тел не даёт Робби покоя с тех пор, как — и мозолистые, а костяшки - узлы. Он перехватывает у него сигарету без спроса, под недовольным вздохом берет в рот сам и дымит в сторону, по-кошачьи щуря глаза (свои большие и темные).       Мог бы мне в лицо, — допускает мысль Майкл и нервно жуёт обратную сторону щеки.       Собственная кровь на вкус никакая.       – Ты разыгрываешь плохую игру, если считаешь, что я хочу сдать тебя или боюсь, Майки, - первая партия - не повод для суждений. Но для Джека Эббота, может быть, повод. - Покажи мне, - и снова, и снова, и снова.       Сложно заметить, в какой именно момент эта фраза начала вызывать у Робби колкие мурашки. Вдоль затылка и обратно, и ниже, сжирая по пути всю кожу до самой поясницы — Робби дёргается, когда Джек трогает оголённые провода (метафорически, конечно — это все нервы) у его позвонков и тянет за холку ближе к себе.       На краю крыши отступать, по сути, некуда.       Спроси у Робби кто-нибудь — он бы ответил, что даже не пытался.       На деле это сложнее: удержать себя от дурных намерений и не поддаться поясницей на железо слишком сильно. С такого положения сломать позвоночник трудно, но Робби бы попытался. Он едва держится и тяжело, быстро дышит (не уверен, что ему это нужно, в самом деле), когда подушечки пальцев — с горьким привкусом после сигареты — Джека трогают его рот и аккуратно сдвигают край в сторону, обнажая суть неблагодарную природу чистое зло дьявольское порождение нечеловечность вампиризм и все это должно было быть мифом остаться мифом и за что это Майклу клыки.       Не нужно бояться, Майкл, покажи мне, Майкл, — говорит Джек так, словно это обыденность. Словно это нормально — когда твой любимый человек становится чем-то далёким от человеческого. Хотя, наверное, будь Робби в его ситуации, он бы понял.       Язык — это, своего рода, мышца. Целая группа мышц.       После превращения язык стал необычно холодным — как и весь Робби в целом — и поначалу во рту ощущался инородно. Он сокращается и дёргается сам, пока Робби не расслабляет челюсть, и не позволяет коснуться. Себе или Джеку — не так важно, когда он может тронуть им (все ещё мокрым, слава всем богам, слюнные железы Робби работают как надо) Джекову ладонь.       Когда-нибудь это его убьет — Робби почти уверен, что Джек смотрит на него, как на пищу (и, к счастью Робби, он не может проверить этого с закрытыми глазами). Будто это не должно быть наоборот.       А потом Джек давит на острую кромку его зубов и мир на мгновение меркнет.       Кровь падает с подушечки его большого пальца — кап-кап-кап —, Робби почти слышит это. У Робби рефлекторно сжимается и дёргается горло, и сам он, кажется, дёргается — целиком. Одну долгую секунду задыхается, и ещё на секунду позже отстраняется, растирая лицо. Робби почти готов умолять.       Джек хмыкает и слизывает кровь самостоятельно — плотоядно проходится вдоль пальца губами и улыбается ими, окровавленными, лукаво поглядывая на Майкла.       Хорошо, возможно, Робби удастся принять это гораздо быстрее, чем он предполагал.       Гораздо.