Хентайтрикс. Добро пожаловать в расширенный Омниверс

      Меня зовут Николай Семенюк. И это не история о том, как я стал героем. Это история о том, как я перестал быть человеком.       Я умираю на той же больничной койке, где когда-то впервые открыл глаза. Ирония, достойная самых черных комедий. Вместо того чтобы встретить свой конец в тепле собственного дома, окруженный уютом и близкими, я лежу здесь — подключенный к аппаратам, которые пищат с равнодушием счётчиков Гейгера. Воздух пахнет стерилизацией и чужим потом. Где-то за стеной кто-то плачет. Может быть, это я. А может — просто ветер за окном.       Моё детство не было счастливым. В пять лет я впервые узнал, что такое боль, и она пришла не от уличных хулиганов — они, кстати, всегда были мелочью. Моими первыми палачами стали мать и отец. Мать — ночная бабочка, которая делала аборты чаще, чем завтракала. Отец — пропащий игроман, проигрывавший всё до нитки: зарплату, вещи, мою обувь. Каждый его проигрыш заканчивался моим синяком. Каждый её «удачный вечер» — моим голодным утром.       Я часто задавал себе один вопрос, глядя в облупленный потолок: «Что я им сделал?» Но ответа нет. И никогда не было.       Единственным светлым пятном стала София. Моя Соня. Мы познакомились в песочнице, когда я пытался слепить из мокрого песка Омнитрикс. Она подошла, поправила мою кривую конструкцию и сказала: «Бен 10 должен выглядеть круче». Мы стали друзьями. Потом — почти семьёй. Её мама, тётя Таня, стала моей второй матерью. Она покупала мне форму, когда моя была в дырах, кормила горячими обедами и не задавала лишних вопросов. Она знала, что я не ел дома.       Мои родители ненавидели меня за то, что я был живым. Но тётя Таня… она была единственной, кто видел во мне человека.       А потом они убили Соню. На моих глазах. Просто перерезали горло, как ненужному ягнёнку. А тётю Таню изнасиловали до потери рассудка. Она теперь сидит в психушке и рисует бесконечные круги на стенах. Имена людей, которые это сделали, я запомнил наизусть. Это были знакомые моего отца.       Мне было шестнадцать. Я мог бы взять нож и перерезать сонные артерии обоим своим родителям. Но я вспомнил эпизод из «Бен 10»: когда герой чуть не превратился во злодея, потому что не смог простить. Я не хотел быть злодеем. Я хотел быть другим.       Я сбежал. Дядя Виталий, брат отца, единственный нормальный человек в этой семье, помог мне собрать доказательства. Полиция арестовала их. А меня отправили в детдом. Настоящий рай по сравнению с тем, что было.       Через полгода меня удочерила семья. И вот тут… тут случилось чудо. Я попал в дом, где пахло ванилью, а не перегаром. Где мама улыбалась, когда я входил, а не кричала: «Опять ты?». У меня появились сёстры.              Самым старшей являлась Валентина, строгая, как прокурор, но в её взгляде всегда было тепло. Её обнимать было всё равно что прижиматься к каменной стене, которая вдруг обретает сердце.       Елизавета — медсестра с ангельским терпением. Она работала в ночную смену, а когда возвращалась, заходила в мою комнату, чтобы проверить, укрыт ли я одеялом. Она называла меня «Коля-котёнок», хотя мне уже было семнадцать.       Анна — взрывная, дерзкая, с огнём в глазах и фигурой, за которой бегали все парни в универе. Мы спорили до хрипоты о том, кто круче: Железный человек или Бэтмен. Она всегда выигрывала. И всегда приносила мне кофе, когда видела, что я засиделся за учебниками.       Настя — младшая, капризная мелкая бестия. Она ревновала меня к сестрам, но каждое утро рисовала мне в тетрадке смешных Человеков-пауков. Её рисунки до сих пор лежат у меня в кармане. Там, где кровь ещё не просохла.       Мы смотрели супергеройское кино. Все вместе. Забивались на диван, ели попкорн и кричали на экран, когда герой совершал глупость. Мы играли в видеоигры. Анна вечно выбирала самых сильных персонажей и ломала мне пальцы в файтингах. Настя подглядывала за моими сохранениями в Spider-Man и проходила уровни за меня, чтобы я не расстраивался. Они стали моими. Моими по-настоящему.       Четыре года счастья. Четыре года, когда я почти поверил, что жизнь может быть другой. Я выучился на программиста. Защитил диплом. Играл на гитаре во дворе, собирая толпу девушек. Даже придурки-инцелы, которые грозили мне порезать струны, не могли испортить мне настроение. Я был популярен. Я был любим. У меня была жизнь.       И я возвращался домой, чтобы отпраздновать свой успех с семьёй.       Я вошёл в квартиру, сжимая в руках букет для мамы и коробку конфет для сестёр. Запах крови ударил в нос ещё на пороге. Пахло не так, как на кухне. Пахло так, как в морге. Тяжело, сладко, невыносимо.       В гостиной лежала мама. Её глаза были открыты, но в них не было ничего. Только пустота.       Валя — в дверях спальни. Рука сжимала телефон. Она пыталась позвонить в полицию. Не успела. Лиза — на кухне, рядом с чашкой чая, который так и не остыл. На её фартуке — мои любимые котята, испачканные алым. Анна — в прихожей, с ключами в руке. Она собиралась бежать за мной. Встретить меня у лифта. Не успела. Настя… её я нашёл в своей комнате. Она лежала на моей кровати и держала в руках старый томик комиксов про Бэтмена. Любимый. Я сам подарил ей на день рождения.       Они не просто умерли. Их уничтожили. С жестокостью, которая не нужна была для убийства. Которая нужна была для сообщения.       И я понял — это сообщение для меня.       Когда я уже собирался искать убийцу, из темноты коридора донёсся голос. Голос, который я не слышал четыре года.       — Ну здравствуй, Николаюшка. Как защитил диплом?       Отец вышел из тени моей детской спальни. Он не выглядел как сбежавший зэк. Он выглядел как проповедник. Чистый, выбритый, в длинном чёрном пальто с нашивкой в виде ворона. В руках — два хирургических ножа, отполированных до зеркального блеска.       — Ты… ты должен был сдохнуть в тюрьме… — выдохнул я, чувствуя, как мир схлопывается.       — Ошибаешься, сынок. — его улыбка была слишком широкой. — Культ Чёрного Ворона сильнее любой тюрьмы. Мы не сидим в клетках. Мы их строим. А чтобы выйти из вашей железной клетки, я использовал кости своей драгоценной жёнушки. Сделал из её рёбер ключ. Забавно получилось, правда? Она всегда говорила, что у неё широкие кости. Я проверил. Да. Именно широкие.       — Зачем?! — крик сорвал мне голос. — Они же не сделали тебе ничего!       — Они дали тебе тепло. Они украли у меня моего сына. Ты принадлежал мне по праву крови, а они сделали из тебя человека. Этого нельзя прощать.       Я схватил кухонный нож. Отец сделал шаг вперёд, поигрывая лезвиями. Я помнил, чему меня учили в секции карате. Помнил, что он играет грязно. Помнил, что он сильнее. Но я также помнил и их лица. Лица моих сестёр.       — Ты хочешь знать, почему они все мертвы? — прошептал он, приближаясь. — Потому что я хотел, чтобы ты остался один. Чтобы тебе некуда было бежать. Чтобы ты понял: твой мир — это я. И только я.       Мы дрались. Грязно, жестоко, отчаянно. Он проткнул мне живот, я выбил ему глаз. Он рассмеялся, когда вторая бритва вошла мне в плечо. Я закричал от боли и всадил свой нож ему в грудь. Он упал на колени, выплёвывая кровь, но улыбался.       — Ты… ты победил, сын. Ты стал злодеем. Точно таким же, как я.       Я вырвал нож из его грудной клетки. Мой отец мёртв. Я убил его. Я не чувствовал победы. Я чувствовал только пустоту и рану, которая пульсировала в моём боку.       В коридоре я столкнулся с ними. Три жирные фигуры в масках воронов, с нашивками Культа. Они шли медленно, словно их смерть не касалась. Я пронзил первого, второго, третьего. Но из дверей лестницы вывалилась ещё толпа. Я бежал. Кровь заливала глаза. С каждым шагом я терял силы.       Я вылетел во двор. Там их было больше. Десятки. Сотни? Кто знает. В моём сознании их было тысячи. Они били меня ногами, топтали, ломали кости. Я слышал хруст собственных рёбер, но не чувствовал боли. Чувствовал только одно: я не хочу умирать. Я хочу вернуться. Хочу всё исправить. Хочу найти их всех — сестёр, маму, тётю Таню, Соню. Даже если это невозможно. Даже если это невозможно.       — Я не хочу быть один, — прошептал я в чужую, вонючую обувь, которая упиралась мне в лицо. — Я хочу… я хочу снова почувствовать тепло. Я хочу снова смеяться. Я хочу, чтобы меня любили. Не одну. Много. Пусть. Пусть их будет много. Всех. Всех, кто будет со мной. Я хочу свой собственный… гарем. Семью, которую я выберу сам. Ту, что не предаст. Ту, что умрёт за меня, как я умер за неё. Как я умираю за них.       В сознании мелькнула картинка: я иду по оживлённому городу. Рядом — девушки. Разные. Смеющиеся, серьёзные, дерзкие. В моей руке — Омнитрикс. За спиной — крылья, как у ангела. Но я не ангел. Я — тот, кто выжил. Тот, кто вернулся. Тот, кто построит свой мир. И не позволит никому его отнять.       Последнее, что я увидел, прежде чем провалиться в темноту, была фигура в длинном плаще, склонившаяся надо мной. Кольцо в мою вену — ледяное. И тихий, старческий голос:       — Ты умираешь, мальчик. Но умираешь с желанием. Это многое меняет.       Я закрыл глаза. Последняя мысль была не о боли.       Она была о Насте. Она всегда рисовала мне Бена 10 с гаремом из инопланетянок. Я смеялся тогда. Теперь не смеюсь.       Пусть я умру. Но я хочу переродиться. И стать тем, кто сможет любить — и быть любимым. Всем. Всеми.       Даже если для этого мне придётся сражаться с богами.