Связь

Вечерняя Оллария горит в багряном зимнем закате, и Ричарду кажется, что он горит вместе с ней, изнывая от течки среди смятых простыней, одеял и подушек. В одиночестве. Ричард утыкается лицом в шелковый морисский халат, пытаясь жадно вдохнуть оставшийся на нем запах эра и разочарованно комкая дорогую ткань. С тех пор как Рокэ срочно уехал во дворец прошло больше двенадцати часов, и за все это время халат успел пропитаться запахом Ричарда, почти не покидавшего покоев своего любовника — наших покоев, Рикардо, все, что принадлежит мне, отныне принадлежит и тебе по праву — за весь этот кошкин день. Вереск, ранневесенний мороз, хвоя, зеленые яблоки, молоко с медом… Недостаточно. Его личный след почти полностью заглушает ноты любимого аромата, и Ричард разочарованно отбрасывает халат в сторону. Лихорадочное возбуждение захлестывает его безудержной волной, заставляя беспомощно раскинуться на подушках посреди потрепанного гнезда, приподнять рубашку и скользнуть ладонью между влажных — в отражении зеркала видно, как налились оставленные Рокэ засосы и укусы, блестящие сейчас из-за собственной влаги — бедер. Можно проникнуть в себя пальцами, поспешно довести до разрядки и получить каплю удовлетворения хотя бы так, но Ричарду, мающемуся от болезненного желания и проклинающему короля и его наглый двор, хочется совсем иного. Он неосознанно подается вперед и едва не кончает, когда налившийся кровью член проезжается по постели — ощущение трения о мокрый батист рубашки и мягкого давления перины настолько же приятны, насколько и мучительны. Отрешенный стон, слетевший с губ, похож на жалобное поскуливание, и Ричард вздрагивает, услышав свой слабый голос. Память услужливо подбрасывает ядовитый шепот и насмешки, на которые так щедра столица в последние дни — обозная шлюха, маршальская подстилка, герцог для постельных утех… Рикардо, мой Рикардо… Голос Рокэ прокрадывается через воспоминания, и Ричард невольно выгибается, представляя, будто его эр сейчас здесь, с ним, в этом развороченном и незаконченном ими утром гнезде. Cariño… Такой красивый, такой хороший… Ричард не сдерживается и подается бедрами вперед, почти ощущая Рокэ. Как бы он обнимал его, прижимался близко-близко, шептал ужасно смущающие вещи на ухо… Не сдерживайся. Мне нравится твой голос. Весь ты… Член трется о простыни снова и снова, и Ричард выстанывает имя Рокэ на каждом толчке, воображая томно-тягучий голос и слова, которые бы он произносил столь искренне и пылко. Любимый мой. Мой Рикардо. Слышишь? Мой оруженосец, мой нареченный, мой омега. Мой, мой, мой… Ричарду кажется, что он не выдержит оттого, как удовольствие переполняет его, плавит, ломает. Он забывается в нем с каждой новой волной подступающего удовольствия, пока не срывается, изливаясь на постель и обессиленно распластавшись на ней. Te amo… Я люблю тебя, люблю тебя, люблю… Ему должно быть обидно и стыдно. Ричарду стоит рвать и метать, вызывать на дуэли, пытаться отстоять остатки чести и достоинства, а лучше — смыть свой позор кровью. Сначала убийцы отца, а затем и собственной. Но спустя месяцы в Варасте это прошло — вместе с поцелуями, вместе с чувственными прикосновениями, вместе с вкрадчивым шепотом. Самые темные мысли, полные ненависти и презрения к самому себе, оказались заглушены любовью и желанием, которые выжгли годы достойнейшего эсператисткого воспитания. И Ричард подумал однажды, что если сплетни и косые взгляды не тревожат Рокэ, то почему должны тревожить его самого? Тем более, эр сделал выбор, — они завидуют, Рикардо, они хотят оказаться на твоем месте сильнее, чем ты мог бы представить, пусть не все готовы признаться себе, — и менять его не намерен. От этого сладкого знания губы непроизвольно растягиваются в лукавой улыбке. Разомлевший Ричард снова вдыхает затихающий аромат Рокэ, витающий в комнате, от которого становится легче на душе. Родной, уютный, обещающий защиту аромат… Ричард мечтал об этом чувстве все детство, и вот, теперь, когда надежда почти покинула его, смог ощутить его. Ощутить себя в безопасности. Пока вы при мне, вы чужой добычей не станете. Рокэ держит это обещание, и его запах — очередное подтверждение, потому все украдкой услышанные колкости во дворце становятся не важны. Особенно наедине друг с другом. Вдвоем… Разрубленный Змей, который час? — Эр Рокэ… Опять клонит в сон, и Ричард впивается ногтями в ладони, не желая погружаться в вязкое тяжелое полузабытье, которое вновь прервется тягостной истомой непрекращающейся жажды. Сколько еще продлится это сумасшествие? Ричард готов перебороть дурманную дрему и отправиться во дворец за эром — наброситься во время важного разговора, зажать его в людном коридоре, оседлать на Совете, повалить на рабочем столе в чужом кабинете… Как много прекрасных вариантов открывается перед затуманенным вожделением разумом. Но внизу громко хлопают двери, и Ричард тянет носом, пьянея постепенно с каждым вдохом — до него доносятся терпкость кэналлийского граната, кислинка марикьярского красного апельсина, сладкая острота мускатного ореха с гвоздикой, горечь шадди, головокружительное буйство древесных нот и что-то еще… металлическое… свежее… чуждое? Ричард хмыкает, догадываясь, в блаженстве жмурится, когда на лестнице раздаются торопливые, но легкие шаги, и начинает мурлыкать в предвкушении еще до того, как в волосы зарываются прохладные пальцы с кольцами. — Рикар-р-рдо, — мурлычет Рокэ в ответ. Кровать прогибается под его весом, и Ричард, приоткрывший один глаз, с неудовольствием отмечает, как на простынях расплываются алые пятна. Тихий рык быстро сходит на нет, стоит эру нетерпеливо впиться в искусанные губы. — Не моя, — почти хвастливо заявляет Рокэ, разрывая поцелуй. — Я знаю. — Вкус и запах крови своего эра Ричард ни с чем не перепутает. — Тебе нравится? Нравится видеть мою победу? Нравится моя преданность? Нравится, что я готов убить за тебя? О, Ричард в восторге. Он урчит еще громче, трется о грудь и подбородок Рокэ, ощущая бегущие по спине сладостные мурашки. «Кого ты убил за меня на этот раз?» — мелькает в голове отвлеченная мысль, в то время как он тянет эра за руку и целует бледное запястье, ощущая учащенный пульс под губами и замечая кровь на металле и камнях. Кольца тотчас летят на пол. В любой другой день солоновато-стальной дикий запах довел бы Ричарда до безумия, и он бы набросился на Рокэ прямо так, не боясь запачкаться и не стесняясь своего помешательства. Они бы вцепились друг в друга словно бешеные звери — рычали, царапались и кусались, раззадоренные кровью. Но не в течку. Не когда Ричарду нужен только запах своей пары. Поэтому чужая кровь быстро начинает… раздражать. — Хочу чувствовать только тебя! — заявляет Ричард и дрожащими от нетерпения руками принимается за колет эра. — Хорошо, хорошо… Я весь твой, mi tesoro… — Рокэ улыбается со всей нерастраченной, хранимой годами глубоко-глубоко нежностью и опять приникает к губам Ричарда.

***

В купальнях особняка жарко не настолько сильно, как в надорских банях, а воздух влажный, с тонкими нотками мыльного корня. Но они быстро приглушаются, стоит Рокэ и Ричарду сбросить одежду у входа, целуясь с голодной всепоглощающей страстью по пути к каменной скамье и едва не сбивая шайку. Рокэ довольно жмурится, когда Ричард выливает на него воду, зачерпнутую из теплого бассейна — кровь, пот и уличная пыль постепенно стекают с волос по телу и устремляется в сток. Блаженное, долгожданное чувство, о котором он мечтал с самого утра, когда пришлось скакать через Олларию с ее промозглым ветром во дворец… Мокрые волосы бережно откидываются со спины, и чувственные губы оставляют поцелуй между лопаток — Рокэ вздрагивает, почти срываясь с места, но Ричард кладет ладони ему на плечи, оглаживает их в успокаивающем жесте и одновременно удерживает эра на месте. Запах юноши становится ярче — северная весна с благословенным медом вереска и легким покалывающим морозом. И для Рокэ, соберано всея Кэналлоа и Марикьяры, которому ближе морская соль, палящее солнце и морисские благовония, так пахнет дом. Север стал уютным и родным. Умиротворяющим. Позволяющим остановиться, отдышаться и забыться в блаженном заверении буйной романтической юности — эр Рокэ, ведь кто-то должен позаботиться и о вас, позвольте мне, позвольте стать таким человеком, хотя бы раз… Как просто оказалось поддаться такому соблазну. Разум до сих пор кричит — согласиться было плохой идеей. А сердце, которое Рокэ отчаянно пытался выжечь годами, твердило — лучшей. И с каждым глотком этого свежего аромата Рокэ понимает — он готов стреляться не только с придворными ызаргами, но и со Смертью, с Судьбой, да хоть с самой Кэртианой, лишь бы не расставаться с Ричардом. Они принадлежат друг другу. Он не лишится своей последней опоры. А если лишится… пусть все горит. Пусть все горит… как сам Рокэ сейчас. Часы проведенные без Ричарда во дворце были невыносимы. И дело не только в неутихающем жаре настигнувшей Рокэ изводящей поры. Но удивительно, как он не сорвался раньше. Не кинулся прочь, оставляя за собой кровавый след и трупы тех, кто встанет на пути к его юноше. Вы обезумели, герцог. Ты свихнулся, Росио. Вы сходите с ума, господин Первый маршал. Быть может, они все и правы. И кардинал, и Ли, и издыхающий бледный гиацинт. Однако то, как Ричард лишает Рокэ рассудка, — процесс несказанно приятный. До дрожи. — Рикар-р-рдо… — предупредительно рычит Рокэ. Юноша же неумолимо ведет носом вдоль позвоночника выше, продолжая алчно вдыхать проявляющийся запах. Все никак не насытится. — Прошу, дайте мне насладиться вашим ароматом, эр… — Ричард просит умело, переходя на «вы» и беззастенчиво мурлыча, и ему невозможно отказать: — Хорошо… хорошо, кошки тебя дери… Терять время не хочется — и так весь день был потрачен на Леворукий знает что. Но Рокэ не скрывает, что откровенно наслаждается этим моментом. Особенно когда собственный запах его оруженосца раскрывается все больше. Такой вязкий, насыщенный, проникающий с каждым вдохом все глубже. Рокэ не замечает, что и сам урчит. Тихой трелью, а не как Ричард — бархатно-глубоко, громко. Годами Рокэ не позволял себе ничего подобного. И не хотел с тех пор как… Неважно. Но с Ричардом хорошо настолько, что в нем просыпается все скрупулезно забытое и запрятанное, в то время как юноша прокладывает дорожку поцелуев от затылка к изгибу шеи и набирается наглости, чтобы прикусить влажную кожу. Несильно. Не так, как сделал в ночь перед въездом в столицу. Но все равно помечает — мой, мой, мой… я не отпущу вас, не уйду, слышите, вы, Рокэ Алва? — с юношеской горячностью. А перед глазами Рокэ уже дымная пелена от сжавшего его в тиски возбуждения. Еще немного, и он потеряет себя. Забудет все. Он не хочет забывать. Впрочем, в силу собственного упрямства Рокэ удается продержаться в охватившем его жарком мареве и проникнуться текущим моментом — тем, как Ричард неумело, но старательно массирует ему кожу головы, наносит морисскую маску на волосы, любовно расчесывает их гребнем и поливает теплой водой — до тех пор, пока желание не берет верх. — Иди ко мне, mi alma. Ричарду не нужно повторять дважды — он послушно забирается на колени к Рокэ, обнимает за шею покрепче и оставляет хаотичные поцелуи на его лице. Его верный оруженосец однозначно истосковался за эти кажущиеся вечностью часы порознь. Однако хочется получить подтверждение из манящих уст. — Какая прыть… Заждались меня, юноша? — Заждался. Так заждался, эр… Если бы вы только знали… — Покажи. И шалые серые глаза темнеют подобно грозовым тучам — Ричард принимает вызов, как в самую первую совместную ночь: я докажу вам, монсеньор, что неопытная юность может лишить рассудка! И ведь не соврал, паршивец. Вы прекрасны, эр Рокэ. Я только ваш, эр Рокэ. Я люблю тебя, Рокэ. Но воспоминания не сравнятся с настоящим. А в нем Ричард, смелея все больше, судорожно целует его щеки, уголок губ, веки, висок, и очаровательно льнет ближе, когда Рокэ ведет ладонью вдоль позвоночника и скользит пальцами между восхитительными розовыми ягодицами, собирая влагу и чуть надавливая на вход, дразня. Ричард отвечает со всем надорским коварством — искренне-невинно смотрит на эра из-под дрожащих ресниц и насаживается на пальцы сам с прелестным нетерпеливым стоном. Рокэ беззлобно усмехается, но юноша не дает ему и слова сказать — целует, обжигая перед этим своим сладким дыханием. Яблоки и карамель. Омеги во время течки всегда отличаются тягой к десертам. А Ричард по рассказам сладкоежка с рождения, хоть и пытается скрывать свои пристрастия. Рокэ думал, что сам давно охладел к сладкому. Но Ричард оказывается слаще пахлавы во дворце нар-шада — его хочет еще и еще. Рокэ убеждается в этом, когда кладет ладонь на русый затылок, оттягивает отросшие за время в Варасте локоны, заставив юношу покорно замереть, и уже сам ловит алые губы безжалостным поцелуем. Действительно, лучшей сладости не найти во всей Кэртиане. Сахарные. Умопомрачительно-сахарные. Как и весь Ричард, изведшийся и хнычущий от ласки. Рокэ восторженно улыбается в поцелуй, чтобы затем прикусить нижнюю губу юноши под неразборчивый стон, отпустить и провести по ней языком, продолжая растягивать нежные бархатные стенки. — Верю. — Рокэ хмыкает, довольный реакцией. — Тогда больше не заставляй меня ждать. Пожалуйста, Рокэ. Росио… Я не смогу убить тебя, Росио. Я хочу любить тебя до последнего вздоха, Росио. Росио, Росио, Росио, пожалуйста-ах! Одно лишь трепетное «Росио» — и Рокэ не может не подчиниться: подхватывает под бедра и сцеловывает сбивчивый лепет с капризных губ, поднимаясь со своей драгоценной ношей со скамьи и направляясь прямиком к горячему бассейну — он все равно не сравнится с тем огнем, что полыхает сейчас внутри них обоих. Ричард, кажется, умудряется думать о всякой ерунде в его состоянии — неловко скрещивает ноги за спиной эра и хмурится. Наверняка пришел к мысли о том, как это выглядит со стороны. И стесняется, учитывая их оформляющуюся разницу в росте и комплекции. Но Рокэ бессовестно планирует носить Ричарда на руках, покуда вепренок не превратится в могучего вепря, поэтому кусает притягательную ключицу и смущающе шепчет: — Ты слишком много думаешь. Мне следует срочно с этим разобраться. — Да. Да, пожалуйста, поторопись. Они опускаются в бассейн, полностью увлеченные друг другом. Ричард уже ни кошки не соображает. Ровно как и Рокэ, впрочем. Поднимающийся пар насыщается их запахом в считанные мгновения. И на какое-то время для Рокэ исчезает все вокруг, кроме юноши, принимающего его бесподобно. И становится предельно просто сконцентрироваться только на Ричарде: на сбивчивом дыхании и стонах, а не на плеске воды; на сумасшедшем ритме примкнувших друг к другу тел, а не на ускользающем сквозь пальцы времени; на царапающих плечи ногтях, а не на болезненных шрамах; на созданных для поцелуев припухших губах, а не на проклятом наследии. Ричард сжимает его член все сильнее и приникает хищно ртом к шее Рокэ, оставляет на ней свои метки и зализывает их с нескрываемым самодовольством. Присваивает, но не заставляет раствориться в себе — дает своему эру сделать то же самое с собой. Идеальный. Будто бы созданный и посланный только для Рокэ, которого сейчас переполняет нечеловеческой любовью. И он не был готов к подобному. Даже зная, что такое — в их природе. Знать и испытывать — разные вещи. Но Ричарда — Дикона, Дика, Рикардо — оказывает очень легко любить. И залюбливать тоже, двигаясь быстрее, до звезд перед глазами, и заполняя дрожащего от захватившего его удовольствия Ричарда своим семенем. — Рос-с-сио… — Хриплый красивый стон гаснет в нежнейшем поцелуе — небольшая необходимая передышка, позволяющая обоим прийти в себя. На некоторое время купальня наполняется приглушенным мурлыканьем — расслабленный Рокэ наслаждается мгновением, не спеша выпускать Ричарда из объятий. Судя по томной поволоке во взгляде, юношу разморило не меньше эра. Он в обожании бодает Рокэ в плечо, не подозревая даже о щемящей нежности, которая переполняет его. — Родной мой… — не выдерживает Рокэ, целуя влажный висок. — Мой, весь мой… Никому тебя не отдам. — И кого ты убил сегодня, чтобы доказать это? — Заинтригованный Ричард прикусывает мочку его уха, и тело реагирует незамедлительно, напоминая, что пора жара, охватившего Рокэ, закончится еще не скоро. — Ты правда хочешь знать, mi corazón? — Нет. Наверное нет. — Ричард качает головой и поднимает взгляд, теперь ясный и полный тревоги. — Но как, Рокэ? — На дуэли, разумеется. И спешу заверить вас, юноша, как поборника справедливости: все было предельно… честно. «По крайней мере, исходя из тех обрывков, что я помню…» — Однако эту мысль Рокэ не озвучивает. — Честно? Создатель, Рокэ, о каком честном поединке может идти речь? — хрипло шепчет Ричард, оставляя дорожку поцелуев на распаренной коже. — Ты был в невыгодном положении! — Если ты не помнишь, то я остаюсь первой шпагой Талига, Рикардо. Да и Омегой Леворукого меня за глаза прозвали не просто так… С губ Рокэ слетает откровенно спесивый смешок. Ричард же не торопится хотя бы улыбнуться в ответ — мрачнеет, о чем-то задумавшись, а после смотрит так, что у Рокэ от предвкушения грядущего продолжения томительно тянет внизу живота…

***

Ричард ненавидел свою природу с первого дня, когда стало ясно, что он — омега. Вдовствующей герцогине Окделл не удалось скрыть сущность сына — полковник Шроссе учуял его вместе с остальными черно-белыми, находившимися в замке. С того дня судьба Ричарда была решена: брак с кузеном, если бы добрый дядюшка Эйвон — чтоб его твари драли в закате вместе со всей поганой семейкой Лараков — подсуетился первым, или брак с тем, кого выбрал бы Дорак и озвучил свое решение через безвольного Фердинанда. Но Ричард все равно хотел стать полезным для Талигойи — отомстить проклятому Ворону, вернуть корону Раканам, чтобы матушка гордилась им и ненадолго забыла, что ее единственный сын по сути своей оказался… разочарованием. А потом Ричард встретил его. Омегу, который нисколько не стеснялся своей природы. Омегу, которому не было равных ни среди себе подобных, ни среди альф и бет. Омегу, который был его кровным врагом. — Рикардо… Колени Рокэ разъезжаются, и он обессиленно падает на постель. Ричард видит, как дрожат бледные бедра, но не щадит его, как эр не щадит своего оруженосца на тренировках, — подхватывает под живот и подкладывает подушку, нагло раздвигая ноги пошире. У Рокэ нет сил и желания сопротивляться — он оборачивается через плечо, мажет затуманенным взглядом по Ричарду и зовет охрипшим, пробирающим до благоговейного трепета голосом: — Рикар-р-рдо… Mi amor, что ты задумал? Хочется ответить что-то язвительное, в стиле своего эра, однако Ричард, не успев отдышаться, может только поцеловать острую испещренную грубыми шрамами лопатку, навалившись сверху на разгоряченное тело. И пусть ответ остается неозвученным, Ричард прекрасно знает — Рокэ ведомы все его помыслы. Он понимает, что хочет сделать оруженосец заранее, порой еще до того, как это осознает сам Ричард. Такова связь. Ричард читал о ней в старых любовных романах. И в некоторых научных трактатах, как о редком явлении между парой… альфы и омеги. Но он и подумать не мог, что связь может быть столь сильна. Что она может возникнуть между подобными им. — Так что произошло сегодня во дворце? — с напускным спокойствием спрашивает Ричард и нарочито-медленно спускается невесомыми поцелуями ниже и ниже до самого копчика. Ладони идеально ложатся на крепкие ягодицы, раздвигая и открывая завораживающий вид на выступающую влагу вперемешку с жемчужным семенем. Ричард тут же жадно слизывает блестящие белесые капли с нежной кожи и едва не хмелеет от терпко-сладкого сочетания на языке и доносящегося сверху тихого отчаянного вздоха. — Тебя это интересует именно сейчас? — Да. — Каррьяра… Рокэ шипит. Беззлобно, скорее устало. Хотя некоторые нотки раздражения в запахе своей пары Ричард улавливает и возвращается к своему занятию — нисколько не смущаясь ведет вокруг влажного отверстия самым кончиком языка, дразня Рокэ без зазрения совести. Он откликается на ласку — сжимает до побелевших костяшек одно из одеял в их новом гнезде, недвусмысленно подается бедрами навстречу желанным прикосновениям и дышит часто и рвано. Омега Леворукого? Леворукий обойдется. Здесь и сейчас Рокэ дает понять, что принадлежит Ричарду отныне и навек. Что бы ни говорили злые завистливые языки «навозников» и «Людей Чести». — Кардинал Сильвестр… — лихорадочно бормочет Рокэ, пока Ричард чуть надавливает на растянутое колечко мышц подушечками пальцев, —…поднял на Совете вопрос о необходимости выдать тебя замуж за кого-то достойного и верного Талигу, ввиду… твоей неблагонадежности. — М-м-м, и что же было после? Ричард с первого дня в этом особняке копирует эра — походку и выправку, манеру говорить и фехтовать. А после возникновения связи копировать их стало гораздо легче. Рокэ говорит, все оттого, что в Ричарде всегда жила наглость. Просто теперь выходит наружу. Довольно так говорит. С гордостью. Ричард остро ощущает, как она исходит от него в этот миг, но приглушается раскаленным пронизывающим возбуждением, стоит языку проникнуть глубже. — Нгх… После один… юродивый сударь заявил, что готов исполнить свой долг перед короной… и закрыть глаза на… твои прошлые увлечения. — Голос Рокэ срывается, говорить ему совсем тяжело. Ричард бы на его месте вовсе мямлил что-то невразумительное. Как же хочется довести Рокэ до такого же состояния… И Ричард решает постараться — добавляет к языку пальцы, разводя их в стороны, и то толкается сильнее, то выскальзывает полностью, вслушиваясь в судорожный быстрый шепот: — Он имел неосторожность сказать… что мы заигрались. М-м-м, квальдэто цэра, что же ты творишь со мной, Дик? «Люблю тебя, — думает Ричард со всей искренностью, надеясь, что захлебывающийся стонами Рокэ ощутит эту мысль. — Люблю тебя, люблю тебя, люблю…» Язык ввинчивается резче, двигается в такт пальцам с влажным будоражащим кровь звуком, и Ричард почти теряется в возбуждении — собственном и своей пары. Почти. Он не удивлен. Ни поднятым на Совете вопросом, ни комментарием кого-то из знати. В эсператизме отношения между альфами или между омегами всегда считались… противоестественными. Это табу, закрепленное в Эсператии. Мерзость, как говорили отец Маттео и матушка, которую несут с собой демонопоклонники. Забавно. Ведь если бы Ричарда не разоблачили после смерти отца, матушка бы озаботилась для него подходящей партией — тихой и скромной девушкой, что не станет болтать. Ричард бы зачал ей ребенка и травился скрывающими запах отварами до самой смерти. Так уже делают не первый круг, скрывая сущность наследников-омег, если стыдятся их. Особенно на севере. Оллариантство отношения между теми, чья сущность одинакова, тоже не поддерживает. Условно. В столице подобное, как убедился Ричард, воспринимается как нечто… пикантное и необычное. Но мимолетное. Ненастоящее. Всего лишь развлечение — и ничего больше. Наверное, поэтому Олларию настолько взволновала связь Первого маршала Талига и его оруженосца. Сплетни и косые взгляды преследуют их уже полгода — во дворце, в военном лагере, на улицах города. Однако то, что сначала принимали за коварную игру с герцогом нищей провинции и очередной интрижкой Ворона, вскоре вызвало у людей непонимание. Пожалуй, половина столицы до сих пор не принимает связь Ричарда и Рокэ всерьез. А другая, заметив, как герцог Алва ухаживает за оруженосцем, испытывает удивительную смесь отвращения, гнева, зависти и… похоти. Ричард слышал все это в долетавших до него обрывках фраз среди коридоров дворца и в тавернах. Но кто осмелится высказать свои мысли в лицо Первому маршалу Талига и заявить права на его любовника, особенно после победы в варастийской кампании? Только самонадеянный дурак. А самонадеянных дураков, по мнению Рокэ, нужно учить. Смертью. — И вы решили, что этот сударь говорит слишком много? — Отстранившись, Ричард собирает стекающую по бедрам сладость и слизывает, лаская Рокэ пальцами и чувствуя, как его самого накрывает очередной жаркой волной. — Мне не нравится, когда… кто-то ставит под сомнение мои… намерения, о которых я заявил на Совете. И когда Ричард осознает суть сказанного, он срывается: царапает бедра, усилив хватку на них, проникает вновь языком еще глубже, резче, почти что вылизывает Рокэ изнутри, будто обезумевший. Головокружительное желание довести до грани сливается с обжигающим возбуждением от результата собственных действий — того, как Рокэ то утробно рычит, то надрывно и громко стонет. Ричард восхищается им — быть в полном сознании, сбить спесь с Лучших Людей, короля и лжекардинала, вызвать на дуэль и убить, несмотря на течку. Рокэ действительно удивительный. И как сладко, как приятно знать, что из всех, кто желал стать парой соберано Кэналлоа и Марикьяры, Рокэ выбрал его. Не благородного богатого альфу или бету, а опального омегу. Нищего герцога, которого должны были отправить с позором домой после Дня святого Фабиана, где бы Ричарда неминуемо выдали замуж. Или убили… Но еще приятнее, что такого — растрепанного, чувствительного до предела, срывающегося буквально до скулежа — Рокэ может видеть только Ричард. Не какой-то альфа или бета. Ричард. Между ними — связь, самая настоящая, глубокая, неповторимая. И пусть весь Талиг исходится ядом и не понимает, одно останется неизменным: Рокэ — его эр, его пара, его омега. Его, Ричарда. Красивый, непобедимый, родной… Ведомый чужим желанием, Ричард отстраняется, сам уже ничего не соображая, когда Рокэ зарывается пальцами в русые волосы и тянет к себе. Знает, что его юноша беспрекословно подчинится. Щурясь как сытый кот, Рокэ сцеловывает влагу с его губ, пробует себя на вкус, а Ричард скользит ладонью между их телами, чтобы обхватить ладонью член и довести себя до пика следом. Рокэ не отрывается от его губ — не то пытается нагнать проведенное порознь время, не то… любит целовать своего юношу. А Ричард улыбается в поцелуй, пьяный от счастья, прижимаясь ближе всем телом, пока не утыкается раскрасневшимся лицом в изгиб шеи эра, чтобы прийти в себя, алчно дыша его запахом. — Эр Рокэ, — слабым осипшим голосом зовет Ричард, все еще не веря, — вы заявили, что я?… — Моя пара. Да. — Рокэ бережно касается пальцами шрама на загривке — два свежих полумесяца, заживших с ночи во Фрамбуа. У него на шее такой же след от зубов Ричарда. — Я не разбрасываюсь словами, юноша. И я не буду молчать об этом. Наверное, Ричард краснеет еще сильнее, потому что щеки и уши едва не полыхают от смущения. — Мы сгорим в Закате… Сгорим, Рокэ! — Закат — выдумка эсператистов. Оставив короткий поцелуй на взъерошенных волосах, Рокэ спускается ниже, берет алеющее лицо Ричарда в свои ладони и смотрит запредельно-синими глазами, будто читает душу. В этих глазах столько нечеловечески сильной любви, и Ричарду кажется, что она поглотит его. И пускай. Он только надеется, что в его собственном взгляде эр видит то же самое. — Скоро я увезу тебя домой… — спокойно говорит Рокэ с той же уверенностью, с которой выигрывает войны и партии в карты. — Там ты узнаешь, что таким, как мы, можно все. Все, Рикардо. Наша связь не будет считаться чем-то грязным. Потомки Четверых вольны любить и быть любимыми. Нам будут поклоняться, cariño. На нас будут молиться. О нас сложат песни… — Нарисуют картины? — Ричард прикусывает губу, боясь, что перечеркнул этими словами все. Однако Рокэ молчит какое-то время, не спеша оттолкнуть или отчитать, а затем неожиданно заявляет: — Я хочу наш портрет. Чтобы художник запечатлел нас вдвоем во время совместной поры жара. Но после окончания работы приглашенного мэтра придется убить… — Это жестоко! — Ох, юноша, вы разве еще не поняли, с каким чудовищем связали свою жизнь? — у Рокэ улыбка ненасытной закатной твари и дикий блеск в глазах, но Ричард не ведется на них. «Я понял, Рокэ, — хочется сказать ему, — понял, что в тебе больше притворства и боли, чем ты готов показать кому-либо еще». Но Ричард не успевает произнести ни слова, ведь эр умудряется огорошить его в очередной раз: — Мы заключим брак. И в Кэналлоа и на Марикьяре будут гулять четыре месяца, чествуя нас. — Но разве так можно? — Ричард резко садится на постели, не в силах разгадать — это шутка или все всерьез. — Что скажет король? А кардинал? — У них нет выбора, — зевнув, Рокэ переворачивается на спину и долго, с наслаждением потягивается прежде, чем объяснить: — Талиг обязан считать все браки, заключенные по абвенианским традициям в моих землях, законными. Его Величество одобрил мое… стремление подтвердить нашу связь законным образом. Ричард не сдерживает нервного смешка. О, матушка проклянет его. Снова. И отречется. Снова. Как в сотне писем из дома, встретивших герцога Окделла после варастийской кампании. Прокаженный, опороченный, предатель… Да покарает вас Создатель… Мой сын отныне мертв… Каждая строчка брошенных в первый же вечер в камин писем всплывает перед глазами — и слова горят пламенем, жгут раненое сердце, которое посмело найти в себе прощение и любовь. Но Ричард не может больше жить в вечном трауре и долге перед другими. Впервые за всю недолгую жизнь он делает выбор: — Я согласен. И Рокэ льнет к нему — трется о плечо, оставляет поцелуи на линии подбородка, берет дрожащие ладони в свои: — Рикардо, mi vida… — Я не жалею об этом, Рокэ. И ты меня не жалей. Я знал, что нас ждет. — Ричард ободряюще переплетает их пальцы и позволяет себе помечтать: — Однажды я возьму тебя с собой Надор. Соберу все кланы и представлю им тебя, одетого в мои родовые цвета, как своего законного супруга. — Думаешь, надорцы примут убийцу их прошлого тана? — усмехается потомок Рамиро-Предателя, убитого Святым Аланом. — Примут. — Примут, когда Ричард проявит характер и волю. Примут, когда Ричард поднимет Надор из нищеты. Примут, когда Ричард подарит им надежду. — Особенно если ты родишь нынешнему тану наследника. Жизнь за жизнь. Прищурившись, Рокэ склоняет голову набок, и Ричард тушуется, отводя взгляд. Он не хочет требовать от эра того, что тот может счесть унизительным. Принуждать, рассуждая о природе и долге, как какой-нибудь альфа, напыщенный бета или священник… что может быть хуже? Рокэ их на дух не переносит. — То есть, если эр считает это возможным… — Эр считает… это можно устроить, — после некоторой паузы задумчиво произносит Рокэ и ловит Ричарда за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Потому что эр действительно на дух не переносит разговоры о природе и долге омег. Но Ричарда он любит. И любит любить Ричарда до изнеможения. — Росио… — Только сначала ты подаришь наследника мне. Жизнь за жизнь. — Рокэ смакует каждое слово, мурлыча почти в самые губы своей пары. Ричард шумно сглатывает, столь отчетливо представляя, каково это будет — принимать Рокэ, позабыв о ветропляске, вновь и вновь, пока их усилия не возымеют успех. А потом повторит то же самое с эром. Может быть, безумие заразительно, и Ричард перенял его от Рокэ, но ему уже не терпится приступить. Как одержимый, Ричард толкает эра на постель под его довольный смех, нависает, не отрывая взгляда от колдовских затянутых томной всепоглощающей пеленой глаз, и отдается во власть желания. — Уверен, мы оба будем очень стараться над поставленной… задачей, монсеньор. — Разумеется, юноша, — в тон ему усмехается Рокэ и тянется вперед, обнажив клыки в хищном нетерпеливом оскале. И пусть другие скрипят зубами и исходятся желчью, пусть считают союз двух омег ничтожным или больным, только ничего уже не изменить. Их договор скрепляется кровью — обновленными укусами поверх недавно затянувшихся шрамов. Эта связь нерушима.