Храм Мары

Очередная гробница зачищена, драугры отправлены на покой и спят вечным сном. Все что можно было вынести - вынесено, что можно было обчистить - обчищено, стена Слов, каменная глыба, простриающаяся в высокий потолок древнего склепа и исписанная древними могущественными драконьими текстами, впитана и изучена. Высокий норд, только что вышедший на каменный балкон гробницы, возвышающийся над бесконечно простирающимися горными пейзажами Скайрима, вдохнул свежий морозный воздух после спертого, пахнущего смертью запаха древних нордский руин. Путь лежал в стоящий неподалеку город - оплот тайных сговоров и нечистых делишек - Рифтен. Нужно было сбыть добытое, обменяться с торговцами свежими новостями и, возможно, взять небольшой контракт по зачистке очередного бандитского лагеря, устранению надоедливого вампира или, если повезет, успокоении местности, в которой поселился дракон. Торгут любил добрые сражения, не с какой-то там вампирской швалью или глупыми недоноскам, нет - драконы, вот кто был достойным ему противником. Путь Довакина вел Торгута Виснецкого, драконорожденного, через ледяные пики и горные холмы, суровые и холодные, как нрав коренного населения страны, и величественные ящеры один за другим склоняли свои могучие головы пред ним, пораженные остротой клинка и силой Голоса. О Торгуте слагали красивые легенды и красноречивые баллады, но по сути своей он был простым нордом, не любящим эльфов, молящимся Талосу, сражавшимся на стороне Братьев Бури за истину их верховного короля и считающим Империю сворой глупцов, пляшущих под дудку ненавистного Талмора. Рифтен встретил Торгута привычной и уже ненавистно-родной смесью запахов: сырости с канала, тяжестью дыма из кузницы, сладковатого аромата запеченных яблок с рыночной площади и вездесущего, въедливого духа гнили, отчаяния и грязных денег, который витал над Крысиной норой. Город-язва, город-преступник, как казалось Виснецкому. Торгут не любил его всей душой, как длинные улочки, так и подлых людей, но именно здесь были лучшие торговые связи для человека его… специфических профессий. Его первым делом была, как всегда, кузница. Забитая в дальний угол рыночной площади, она источала приятное тепло, а местный кузнец приветствовал Торгута не менее приятной улыбкой. Нужно было продать найденные в руинах стальные мечи и неплохо сохранившуюся броню. Потом - к Мадези. Эксцентричный, хитрый ящер с глазами, знающими цену каждому камешку, не задавал лишних вопросов о том, с кого было снято то или ожерелье или кольцо, а просто взвешивал, оценивал и с приятной улыбкой платил звонкой монетой.  Сдав добычу, Торгут, по старой привычке, свернул к таверне «Пчела и Жало». Местные всегда знали, где можно найти работу. А, если повезет, можно было пересечься и с кем-то из Гильдии, не спускаясь в сырые катакомбы под городом, и продать все не особо честным трудом заработанные вещички. Иногда по ходу обмена завязывался разговор. Торгут отпивал крепкого эля, жалуясь, как трудно иногда становится путешествовать из-за лагерей имперских псов на дорогах. — Жизнь усложняют, ублюдки, — отозвался Торгут, смахнув пряный эль с бороды, — Приходится показывать сукиным детям, чьи это земли. Собеседник весело хмыкнул, и в его глазах мелькнуло профессиональное одобрение. — Главное, чтобы тебя не поймали с поличным, где не надо. - Он усмехнулся, понижая голос, - А то Ульфрику придется вытаскивать своего лучшего клинка из имперской тюрьмы. Торгут не прокомментировал.  Это имя преследовало его теперь даже здесь, в разговорах с ворами. Он молча встал, положил пару септимов на стол и кивнул, по-своему прощаясь. Как бы то ни было, на пути предстояло зайти в еще одно место - белую точечку на прогнившей карте города. Покинув душную таверну, Торгут почти машинально направил стопы к Храму Мары, очагу милосердия и тепла в сыром прибрежном городе, где моральные принципы не шли в счет, в отличие от звонкой монеты. Это было ритуалом. Не таким обязательным, как тихие, яростные молитвы Талосу,  перед битвой или в минуты сомнений. С тем всё было ясно: он был богом-воином, богом нордов, символом всего, за что сражался Торгут. Молиться ему было легко — это был разговор с понимающим командиром. С Марой… всё было сложнее. Он переступил порог тихого, уютного храма, где пахло свечами и сушеными цветами. Несколько прихожан тихо молились на скамьях, и тусклые лампы освещали их силуэты. Народу было немного, даже мало - нормальное явление для этого места. Торгут присел на дальнюю, самую непримечательную скамью, опустил голову, сложил на коленях большие, исцарапанные руки. «Маре, богине…» — мысль споткнулась. Любви. Богине любви, семьи, сострадания. Какое ему, воину, солдату, закаленному в крови и стали, дело до этого? «Прошу… благослови этот город. Дай утешения страждущим здесь. Пусть… пусть семьи, что еще держатся, укрепятся», — начал он стандартную, заученную молитву, которую слышал от жриц. Но слова ложились пусто. Он не об этом думал. В темноте за закрытыми веками всплыл образ. Не очага, не улыбающейся женщины. Суровое лицо с пронзительным взглядом, седая прядь в бороде, тяжелая, властная ладонь на его плече. Торгут внутренне содрогнулся и попытался сменить курс. «…даруй мудрость правителям, чтобы они… заботились о своих людях». Но «правитель» в его сознании имел одно-единственное лицо. И забота, о которой он думал, была не об абстрактном народе, а о личном внимании, о редких улыбках, о тихих беседах в ночи. «Это не то, — сурово одернул он себя. «Я молюсь о мире для Скайрима. О силе для его защитников. О… о том, чтобы верные сердца находили друг друга в этом хаосе». «Верные сердца». Вот. Безопасная формулировка. Можно подумать о преданности солдат Бури, о странном товариществе с Галмаром, командиром, да даже о дружбе с гильдией. Но сердце, о верности которого он думал с болезненной, жгучей ясностью, билось в груди человека, сидевшего на троне из камня и льда за много миль отсюда. Торгут с силой выдохнул, открыл глаза. Он чувствовал себя глупо и лицемерно. Он пришел сюда не для благочестивых размышлений. Он пришел, потому что где-то в глубине души надеялся, что молитва богине любви как-то освятит, сделает законным то странное, пугающее и всепоглощающее чувство, которое он не смел назвать по имени даже в своих мыслях. Чтобы оно было не слабостью, не странным капризом, а… чем-то чистым. Достойным. Он встал, оставив скромное пожертвование в виде нескольких монет в ящик у статуи. Его лицо было серьезным, почти хмурым. «Я молюсь Маре о мире и силе для Скайрима, — повторил он про себя, выходя на грязную улицу Рифтена. — И только об этом. А всё остальное… это просто лишние мысли. Которые нужно держать при себе». Но, направляясь к городским воротам, он невольно провел рукой по тому месту на плече, где когда-то лежала ладонь Ульфрика. И в этом жесте было больше истинной молитвы, чем во всех его сбивчивых мыслях в храме. Молитвы не к богине, а к самому себе — о силе справиться с этой новой, тихой бурей внутри.