Я останусь в твоих глазах лучом света, сотканным из темных дней

Джейс знает, что ему нужно сделать. А еще знает, что делать этого он не будет.  Руна на запястье зудит неприятно, как заживающий ожог или глубокая рана, от которой медленно, но верно остается одно только воспоминание да покрытый корочкой рубец. Джейс обводит голубоватый, мерцающий в полутьме пустой квартиры камень, и давит желание ковырнуть его ногтем, подцепить снизу и понять, каким образом он въелся в плоть.  И пойдет ли кровь, если камень оторвать вырвать с корнем.  Или из кровеносных сосудов хлынет вместо алой крови яркий аркейн, чьи узоры увивают неровной, несимметричной вязью руку почти до локтя? И покореженную ногу, которая за месяцы в яме так и не срослась как надо – хотя куда ей было срастись, если у Джейса из средств первой помощи был его шейный платок, обрывки сюртука и молот, который он разобрал на части? И огонь. Прижечь рану на ноге, в том самом месте, где кость проткнула кожу, оказалось весьма полезным. От уродливого пятна ожога тоже поползли разводы, слились со шрамом, въелись в кровь и потекли по венам от ноги вверх, к сердцу. А то, глупое, разнесло отраву по всему телу.  Джейс смотрит на рунный камень на запястье и думает: а если его не оторвать, а с хирургической точностью вырезать, а затем прижечь? А если размозжить себе череп об стену, будет ли мозг серым, или тоже распадется на буйство красок палитры художника? Он поклялся магу в чем-то, чего сам не осознал в тот момент. Здравый рассудок – уморительно, Талис, не в твоем случае, не после этих месяцев – подсказывает, что состояние аффекта и шока не были лучшими советчиками в принятии решений, ибо объективное восприятие упорно твердит: Виктор сказал ему убить Виктора же. Морально-этическая сторона вопроса тут ни при чем, однако Джейс крутит эту мысль и так, и этак, поворачивает ее как только что выкованную, раскаленную добела еще деталь, что опускается в ледяную воду с шипением, остывая. Может ли одна версия Виктора решать, достойна ли жить другая? С другой стороны, Джейс и сам принял это решение за Виктора. Самым легким способом выполнить обещание было бы уничтожить хекс-ядро еще тогда. Это было не так сложно, это просто еще один провал Джейса, еще одно невыполненное обещание, потому что он обещал Виктору в тот день, что сделает это. Потому что Виктор попросил. И не просто попросил, а настоял.  А Джейс, как самый настоящий эгоист, пошел на поводу у своих желаний: не просто оставил хекс-ядро, но и использовал его, чтобы вдохнуть жизнь в изломанное тело своего партнера. Оглядываясь назад, Джейс невольно задается логичным вопросом: а сделал ли бы Виктор то же самое, умирай Джейс под обломками зала Совета?  Сомнительно. Но Виктор всегда знал, как поступить правильно. У Виктора хватило бы духу оставить тело Джейса под завалами, а не лезть за те границы, о которых предупреждал Хеймердингер еще много лет назад. Старый йордл был прав. Виктор был прав.  Правы были все, кроме Джейса.  Сжав голову руками, он сворачивается в кровати, подтягивает здоровое колено к груди. Слишком много всего вокруг, слишком мягкая кровать – тело отвыкло от матраса, проведя месяцы на холодном камне, и, засыпая, Джейсу временами кажется, что он снова проваливается, толком не зная куда. Возможно, в ту же расселину, которая заставила все столпы его реальности рухнуть, чтобы потом пересобраться заново в такие же покореженные, пустые постройки, что мрачно высились вокруг в мертвом городе. В сущности, чем та реальность была менее реальна, чем эта?  Множественные ветви событий переплетаются друг с другом, образуя сложную древообразную систему, построенную на простом вопросе: а что, если? Джейс изготавливает себе новый ортез взамен того, что держал его ногу одним куском в покореженной реальности. Его возвращение никто не замечает – а он и не стремится афишировать, не желая снова принимать роль советника и участвовать в разбитой политике, снова видеть осточертевшие лица. До него доходят слухи, что младшая Кирамман окончательно утвердила с помощью матери Мел военную диктатуру, объявив Заун источником угрозы, но эти шепотки вызывают лишь глухую, притупившуюся грусть. Проведя несколько месяцев наедине с собой, Джейс привык выживать, отключаясь от окружающего мира, и потому сейчас он воспринимает события в городе как картонные декорации к театральной постановке. Он понимает и не осуждает Кейт – лишившись матери, она потеряла и часть себя. Ожесточилась.  Ожесточился и он сам, осознает вдруг Джейс, потому что у него внутри никаких эмоций. Ни страха, ни радости, что он наконец вернулся домой. Только опустошение и глубоко под ним – медленно плавящая душу злость. На себя, на Виктора и на весь мир, который перемолол его идеализм в стальных жерновах власти, переломал самого Джейса и отрыгнул, отправив в свободное плавание.  Маг-Виктор взял с него обещание уничтожить хекс-ядро, но Джейс слишком устал слепо плясать под чужую дудку безвольной марионеткой. Пойти на поводу чужих указаний было бы самым легким путем, но Джейс помнит боль в глазах Виктора, помнит их последние объятия и негромкие, но ударившие наотмашь слова: Наши пути давно разошлись, Джейс. Вместе нас держала только привязанность.  Виктор был прав, как Джейс был слеп. Но сейчас внутри медленно, но уверенно прорастает четкое намерение доказать Виктору, что он хочет соединить их пути снова. Последние восемь лет Джейс не представлял своей жизни без Виктора, всегда заведомо зная, что он не один – и оттого осознание, что именно Виктор чувствовал себя одиноким, потому что Джейс отдалился, проворачивает невидимый, но острый нож под ребрами. В джейсовой картине мира у Джейса всегда был Виктор, и он жил в наивной уверенности, что тот чувствует то же самое.  Когда в реальности Джейс бросил его – неосознанно и не по своему желанию, но отдалился, оставил хекстек на чужих плечах и с головой погрузился в переплетение политических интриг.  И это осознание выедает огромную дыру у него внутри.  Джейс понимает, что опоздал, не успел, не пришел вовремя и не поддержал. Не оказался рядом, когда Виктор попал в больницу, потому что был слишком занят сексом с Мел, которая кружила голову – но никогда не вызывала такого глубокого чувства, как Виктор. Не послушал, увидев изломанное, измученное болезнью тело Виктора под обломками зала Совета. Не смог убедить остаться, когда хекс-ядро присвоило себе то самое тело, а вместе с ним будто бы и душу, потому что душа у Виктора светилась ярким летним солнцем в радужке глаз, но, переродившись, глаза его потускнели, потеряли цвет. Золото уступило место серебру с медленными всполохами магии, и Джейс проклинал себя каждый день с того момента, как Виктор переступил порог лаборатории в направлении, обратном всему тому, во что они верили. Два юных идеалиста, одержимых идеей изменить мир к лучшему.  Чувствуя боль во всей левой стороне тела, Джейс вжимается лицом в подушку, все четче сознавая: ему нужно еще раз увидеть Виктора. Увидеть, посмотреть ему в глаза спустя столько месяцев, прийти как на исповедь и покаяться во всех своих грехах.  Уже почти провалившись в сон, Джейс понимает, что это первый раз за все годы их совместной работы, когда они расстаются столь надолго. Даже когда Виктору оперировали спину, безжалостно вкручивая болты в беззащитный выступ хребта, Джейс был рядом – пусть Виктор и был против, упрямо пытаясь сохранить достоинство, по его же собственным словам – Джейс остался, приносил мамину стряпню в больницу, помогал Виктору встать на ноги и научиться ходить заново, пусть и давалось это нелегко.  Джейс остался, помог без жалости, но с состраданием, пробыл подле Виктора на протяжении тяжелых месяцев реабилитации. Стоял перед Советом с гордо поднятой головой, без запинки лгал, что разработки занимают куда больше времени, чем они предполагали изначально – потому что мучимый болью Виктор не мог работать, а Джейс не мог работать тоже, потому что без Виктора его труды над хекстеком казались неполноценными, незавершенными.  Уравнения не складывались, а работа шла из рук вон плохо по простой причине: во всей этой пляске переменных не хватало константы по имени Виктор, под чьими чуткими руками работа пела отлаженным хором вероятностей, а виртуозно дирижировал ими именно он. Джейс не смог бы так никогда при своей хаотичной организованности, он мог действовать по зову порыва, но без викторовой организованности, и балансировали они друг друга как маятники в часовом механизме, каждый отмеряя свою единицу. Сам того не понимая, Джейс доверил Виктору не только хекстек, свое детище – но и свою душу, открыл, вывернул наизнанку и преподнес к алтарю науки своему партнеру. Бери, препарируй, делай то, что должно. Виктор делал, и, как осознал Джейс много позже, делал все в одиночку, взвалив на свои плечи в последний год все, что мог. А Джейс вместо благодарности бросил его.  Не желая этого, но бросил. И отпустил потом, позволил уйти, не решился воспротивиться. Сыграл на своем эгоизме – я не просил об этом, Талис, ты серьезно? – и долго корил себя в опустевшей без Виктора лаборатории.  С хекс-ядром или без него, это был Виктор. А Джейс слишком много времени потерял, слишком много возможностей упустил, чтобы упустить – или добровольно похоронить – еще одну.  Сейчас, когда он бесцельно существует в пустоте своего-вроде-бы дома, у него есть время подумать. Осознаний много – шагнув назад и посмотрев на свои действия со стороны, Джейс почти хочет воззвать к магу, чтобы тот перебросил его в прошлое, или в ту ветку реальности, где они еще не изобрели хекстек, а легкие Виктора не начали его убивать, и крепко дать самому себе по лицу. Каким же он был эгоистом, зацикленным на мнении окружающих, когда в реальности единственный человек, чье мнение ему должно было быть важно, всегда был совсем рядом.  Ему нужно – жизненно необходимо – найти Виктора и поговорить с ним. Без аффекта, без мага, без гнетущей вероятности уничтожения их временной ветки, просто взять и переговорить, сказать наконец все то, что бесновалось на душе все это время и беснуется до сих пор.  Джейс несет с собой эту ответственность невидимым, но тяжелым грузом. Не расстается с ней ни на секунду, волочит за собой на каждом шагу, потому что существует скорее на автопилоте, сосредоточенный на одной единственной мысли: найти Виктора. Поговорить с Виктором. Извиниться, в который раз обнажив душу.  Сделать что-то по своей инициативе.  Стоя перед зеркалом, он заносит острую бритву над заросшей щекой, и на секунду приходится закрыть глаза и вернуть себя в реальность, потому что идея полоснуть по горлу и захлебнуться яркой магией, что хлынет из вскрытой глотки вдруг кажется нестерпимо заманчивой, простым и понятным выходом из всего того дерьма, которое он заварил своими руками и куда погрузился с головой. Рука подрагивает, и Джейс опускает бритву; металл лезвия с громким звоном ложится на керамическую раковину.  Не доверяя себе, Джейс решает оставить все как есть, фоном понимая, что даже если он вернет короткие волосы и сбреет бороду, то все равно не узнает сам себя.  Придется как-то привыкнуть, что теперь это его лицо. Со всеми новыми шрамами, засечкой на губе и пролегшими у рта глубокими линиями. Джейсу кажется, что за эти несколько месяцев он постарел на десять лет.  Затягивая ортез туго, на грани того, чтобы перекрыть кровоток, Джейс выдыхает, позволяет волосам упасть на глаза. Его не отпускает странное чувство, что домой он уже не вернется. Либо если вернется, то уже не будет прежним.  Из зеркала смотрит похудевший незнакомец с запавшими глазами и осунувшимся лицом. Джейс отводит глаза и поджимает губы – ему не привыкать. От него прежнего осталось только имя да привычное упорство, с которым Джейс двигался по жизни. Оно же и подгоняет его вперед, запереть за собой дверь и спуститься в смрадный зев Зауна, в глубинах которого, в трущобах прокаженных, сейчас обитает Вестник. Обитает Виктор.  Как удается узнать Джейсу, за небольшой промежуток времени Виктор смог добиться небывалого – выстроил коммуну, излечил сотни людей. Становится горько: Виктор не только избавился от того, что считал своими несовершенствами, но и смог наконец делать то, о чем мечтали они вдвоем. Смог помогать людям.  Какой ценой обошлась эта помощь, Джейс понимает лишь ступив через ворота. В коммуну стекаются больные, раненые, калеки, и всем им помогают местные жители – светлоглазые, отрешенные, будто познавшие просветление и отвлеченные от мирских забот. Джейса встречают как друга, как брата, будто знают заведомо, кто он – хотя откуда им знать? У всех жителей коммуны на лицах переливающиеся таким же серебристым перламутром, как и глаза Виктора, отметины пальцев. Их расположение варьируется, замечает Джейс, пока совсем маленький еще мальчик, не старше двенадцати лет, ведет его между палаток. Джейс хмуро осматривается, нехотя признает: Виктору удалось добиться чего-то сверхъестественного, создать маленький райский уголок в месте, куда раньше стекались обреченные. Теперь же сюда приходят с надеждой.  Людей много, и все они провожают Джейса взглядами серебристых глаз; его темная одежда, тяжелые сапоги и поддерживающая конструкция на ноге здесь выглядят неуместно на фоне облаченных в белое, босоногих жителей. Джейс выдыхает сквозь стиснутые зубы, контролируя, чтобы не сжать руку ребенку слишком сильно, не причинить боли ненароком. Но мальчик смотрит снизу вверх открыто и доверчиво своими большими стеклянными глазами. Отпечатки пальцев у него на лбу выглядят, будто украшения; от одного из них в темных волосах идет белая, будто вмиг поседевшая прядь, и Джейс задумывается: что означают эти отпечатки? Вестник – Виктор – так лечит, прикосновениями? Узнать правду можно только одним способом.  Обитель Вестника – полая изнутри сфера, и мальчик тянет Джейса за руку, безмолвно прося остановиться у круглого проема, который служит входом. Джейс повинуется, отпускает ребенка, и тот скрывается в полутьме.  Колотящееся где-то в глотке сердце Джейс не может успокоить ни выдохами, ни усилием воли. Нервное напряжение заставляет сжать зубы, закрыть глаза на пару секунд. Ему страшно, страшнее, чем когда он провалился в ущелье. Страшнее, чем когда аномалия выплюнула его по велению Виктора-мага, и он корчился на земле, пытаясь снова ощутить свое тело. Страшнее, чем когда увидел Виктора под обломками в зале Совета.  – Джейс.  Знакомый голос произносит его имя мягко, перекатывая согласные и чуть продлевая последнюю букву бархатным акцентом, и это бьет под сердце сильнее удара об камень, вскрывает его сильнее, чем бензопила по спине.  – Виктор.  Получается хрипло, грубовато – Джейс провел несколько дней – недель? – в молчании, и отвык слышать собственный голос. Он смотрит в землю чуть левее мыска сапога, поднять глаза страшно, как страшно увидеть Виктора снова, и этот липкий, иррациональный ужас проступает на взмокшем под волосами загривке холодным потом.  Джейс решается. Вскидывает подбородок, упрямо сжимает челюсти – и натыкается на мягкий, прямой взгляд выцветших в серебро глаз. Выцвели у Виктора и волосы: пролегли в ореховом оттенке белые пряди, как у ребенка, который сопровождал его. Высокую фигуру обвивают синие одежды, и Джейс хмурится напряженно, потому что цветом они уж слишком похожи на то одеяло, в которое он завернул обнаженного Виктора в тот самый день. Стоит он ровно, расправив угловатые плечи, а в руке у Вестника посох, на который тот опирается скорее для вида – или по привычке, прошивает Джейса болезненным осознанием.  Виктор протягивает ему руку, и Джейс, помедлив, вкладывает ладонь в холодные механические пальцы. У Виктора всегда были холодные руки, но сейчас они холодны по-другому. Будто бы он касается не плоти, а неровного металла, коим обита та самая плоть.  Интересно, а если вскрыть Виктору кожу, оттуда хлынет поток энергии или все-таки кровь? Джейс безоружен, но он бы попытался. Ради науки, совершенно не ради того, чтобы понять, осталось ли в Викторе еще хоть крупица человечности. Ему становится неуместно-интересно, не пытался ли сам Виктор, потому что в минуты перед их расставанием он задавался логичным вопросом, во что превратился. Не в кого, а во что. Его слова, полные горечи предательства, все еще преследуют Джейса.  Во что превратился Виктор, Джейс не знает, но и не задает вопросов, безмолвно следуя за ним рука об руку по коммуне. Виктор уводит его дальше от своего жилища, к поросшей ярко-зеленой – немыслимое зрелище для Зауна – травой поляне, где под тентом утопают в зеленом покрове самодельные, грубоватые деревянные скамьи и стол. Выпустив его ладонь, Виктор жестом приглашает Джейса сесть. Тот повинуется, тяжело вытягивает натруженную, разболевшуюся от долгой ходьбы ногу.  В глазах Виктора по серебру вокруг зрачка разбегаются яркие всполохи – от него не укрывается боль Джейса, да и Джейс сам не стремится ее скрыть. Не говорит, ожидая чего-то, только вслушивается в мерный гул звуков вокруг: людские голоса, стук молотка по дереву, переливчатый, эфемерный смех где-то вдалеке.  Виктор рассматривает Джейса внимательно, и так же пристально смотрит на него Джейс, выискивая знакомые черты в этом богоподоном существе, которым стал его партнер. Отросшие волосы, родинка над губой – ту, что темнела на скуле, едва разглядишь, она переплелась с вязью аркейна на бледной коже и побледнела, почти растворившись. Тонкие руки, длинные, узловатые пальцы, которыми Виктор творил магию с механизмами, а сейчас может творить настоящую силой воли. Ту самую, о которой они мечтали.  Горький вздох срывается с губ, когда Джейс ловит взгляд Виктора. Лицо у него отрешенно-спокойное, как и у жителей коммуны, но в глазах неконтролируемым потоком пляшет магия, и Джейс воспринимает это как хороший знак – но в следующую секунду плечи его опускаются.  Узнает ли его Виктор? Или в его глазах сейчас перед ним сидит незнакомец с лицом его бывшего-уже партнера, а Джейс, которого он знал, умер для него полгода назад?  – Виктор… – Ты страдал, – их голоса переплетаются, сталкиваясь, и Джейс качает головой, жестом показывая: продолжай. Чуть опустив подбородок, Виктор поправляет подол своего одеяния, и негромко говорит: – Я вижу отпечаток аркейна на тебе, Джейс. Ты страдал тогда, страдаешь и сейчас, я чувствую твою боль.  Если сорвать камень, хлынет кровь или чистая, яркая магия? – Виктор, я… – в горле пересыхает. Джейс прокашливается, тяжело сглатывает. – Я пришел потому, что хотел поговорить с тобой. – Я могу избавить тебя от боли. Могу вылечить, если позволишь, – Виктор укладывает обе руки на посох, устроив его между коленей.  Вылечить. От чего, Виктор, от того, что я был слишком слеп, чтобы заметить? От собственной глупости? От чего? Джейс отрывисто мотает головой. – Нет, – чуть резче, чем следовало бы, отвечает он. Почти огрызается, за что снова сразу мысленно клянет себя – защищается он уже рефлекторно, это последствия тех месяцев в ущелье, но от чего защищаться сейчас? Это Виктор. Изменившийся, незнакомый, среброглазый, но все еще Виктор. Джейс ведет рукой по ремням ортеза на бедре и повторяет уже ровнее. – Не нужно. Пусть останется мне напоминанием, – о глупости и эгоизме, хочется добавить, но Джейс прикусывает язык.  Виктор склоняет голову, принимая его отказ.  – Тогда расскажи мне, что случилось. Ты пришел поговорить, но сидишь в молчании, и это гнетет тебя. Что произошло, Джейс?  – Я… – Джейс запинается, осекшись. Рассказать о случившемся значит признать недавнее прошлое реальностью, а не кошмарным сном, а это противоречит тому, в чем он пытался себя убедить, пока тенью ходил по пустому жилищу. Кошмар лег отражением и увечьями на его тело, но Джейс все еще не желал признать, что он был. Убегал от него трусливо загнанным зверем, прятался за стенами из воображаемых сценариев и обдумыванием вероятности тех или иных событий. А сейчас, когда ему нужно сказать вслух, что он пережил, он не может.  Трус. Какой же ты трус, Талис.  – Я понимаю, Джейс. Если не можешь рассказать, то, возможно, сможешь показать? – тихо, мягко говорит Виктор, и Джейс вдруг понимает, что дышит тяжело, ловит ртом воздух, как будто только что пробежал несколько миль, а не сидел под светом ненастоящего солнца. – Показать как? – сипло спрашивает он, и Виктор плавно – Джанна великая, как давно Джейс не видел этой текучей грации в его движениях – встает на ноги, подходит вплотную. Джейс невольно прикрывает глаза, когда полы одежд Виктора касаются его голени, а незнакомый запах озона и мороза окутывает его. В прошлой жизни от Виктора пахло горьким кофе, новой бумагой и совсем немного – машинным маслом. Но Джейс знал, что если оказаться совсем близко, можно уловить легкий-легкий, неощутимый почти что запах жасмина от темных волос.  Знал и ничерта с этим не делал. Трус.   – Ты мне доверяешь? – вопросом на вопрос отвечает Виктор. Кивает Джейс прежде, чем успевает подумать – доверяет настолько, что тело дергает головой раньше, чем сознание успевает осмыслить, потому что доверие к Виктору въелось в его подкорку и самые недры клеток куда раньше, чем чертов аркейн, который сейчас пятнает его.  – Тогда закрой глаза, – негромкая просьба, которую Джейс исполняет моментально. Под веками темно и рефлекторно-неуютно, и Джейс слышит негромкие шаги рядом, по шелесту травы определяя, что Виктор оказывается за его спиной.  На секунду страх снова пробивается холодным потом на коже, потому что Джейс беззащитен и безоружен, но моментально вернувшаяся злость на себя самого тут же давит его в зародыше. Это же Виктор.  И даже если бы Виктор достал нож из-за пояса и вскрыл ему глотку, Джейс бы не стал ни сопротивляться, ни бороться за жизнь. И хотя что-то ощущается неправильно, заставляет волоски на загривке встать дыбом, Джейс упрямо заставляет себя сидеть спокойно.  Когда на голову ложится легкая, холодная ладонь, он резко выдыхает. Прикосновение аккуратное, почти по-врачебному обезличенное, и все же Виктор касается его сам, по своей воле уже второй раз подряд – и это на два раза больше, чем за последние несколько лет.  Пальцы скользят в волосах, задерживаются прикосновением на лбу. Это странно, не плохо, но странно, потому что Джейс давно уже поделился с Виктором душой – но человеческая, телесная близость ощущается сверхъестественной, ибо контакт живой плоти с механизированной будто прошивает электрическими разрядами по эпидермису.  Он открывает глаза без спросу, морщит лоб, хмурит брови, ожидая чего-то, но ничего не происходит – ладонь Виктора просто покоится на голове, пока сам Виктор безмолвно стоит у него за спиной. Джейс уже готовится спросить, что должно случиться, как его будто прошивает электрическим разрядом от чужих пальцев, огненной волной прожигая мозг до глубин сознания. Кажется, он слышит чей-то крик прежде, чем ослепнуть и оглохнуть. Кажется, кричат его голосом. Кажется, что мир стал плоским витражом, что треснул и осыпался разноцветными осколками, открывая непроглядную темноту за ним.  Поглощенный этой тьмой, Джейс не видит, но его побелевшие глаза закатываются, а рот распахивается в беззвучном крике. Не чувствует, но его безвольное тело оседает, придерживаемое заботливой рукой.  Джейс видит только черноту, в которое медленно вспыхивают далекие, холодные звезды, и слышит знакомый, мягкий голос.  – Тебе больше не нужно страдать, Джейс.