Molars

«Лает и кусает» — фраза, брошенная в адрес Мистера Плохиша в ходе одной из их близких встреч, означает две вещи. Первое: готовность. Занка боится не столько боли, сколько своей бесполезности. Страх настолько глубок, что делает его слишком упрямым, чтобы умереть. Боль? А что с ней? Просто ещё один способ доказать, что он всё ещё в строю. Второе: упорство. Когда он падает — жёстко, снова, снова и снова — сукин сын встаёт. Поднимается, несмотря на унижение. Поднимается, невзирая на боль. Поднимается, даже когда знает, чем всё закончится (галлюциногены и смех, смех, смех). Поначалу это вызывает интерес у Джаббера, поскольку это одно из тех редких, привлекательных качеств, которых нет у большинства. Джаббер это видит. Да. Джабберу это нравится. Он не из тех, кто ходит вокруг да около. Драки — это хорошо, боль — это хорошо, а таскать маленького Уборщика за волосы — пикантная приправа к поистине восхитительному блюду или, по крайней мере, к тому, что считается таковым в их мирке внизу. Лает и кусает, да? Занка острый на язык и сильный. Умеет как лаять, так и кусаться. Потому что трепаться, конечно, весело, но доводить дело до конца — ещё лучше. Джаббер примет любые оскорбления — «называй меня как хочешь, детка» — но удар в зубы после перепалки? Ох, вот это кайф! В какой-то степени ему плевать, если Занка проиграет. Джаббер не особо ценит победу. Нет, он ценит интерес. Непокорность. Необузданную — «иди ты на хер» — энергию. Людей, которые делают драку веселой. И первые пару раундов их схватки «бейся до полусмерти и рухни в переулке» Занка даёт именно то, что ему нужно. Прелестная, новенькая игрушка. Но… Как и любая другая, игрушка в конце концов изнашивается, приходит в негодность, её прокусывают, и пищалка перестает пищать так, как тебе нравится. Рёбра Занки издают мерзкий хруст. Джаббер намеренно вложил в удар всю силу и не собирается извиняться, но звук в любом случае отвратительный. Занка тяжело дышит, лёжа на земле. Губы влажные, рёбра издают тихие звуки, доносящиеся откуда-то из глубины его искалеченного тела. Он слегка сгибается, поддерживая повреждённую область. Наверное, больно… Уборщик кашляет, сплёвывая кроваво-черную жижу. Определённо. А Джаббер? Джаббер даже не вспотел. Да твою ж мать, чувак! Наклонив голову, он рассматривает Занку, словно радиостанцию с помехами. Глаза, лишённые всякого блеска, отражают скуку и раздражение из-за игрушки, которая, чёрт возьми, не пищит. Наступает пауза. Тот самый момент, когда Джаббер должен сделать замах, тот самый вдох перед следующим ударом. Доля секунды, а в ней — решение Джаббера в каждом бою: будет ли это боль, унижение, то и другое или что-то иное, например, поднять Занку за воротник, волосы или за подбородок, просто чтобы сильнее швырнуть его обратно. Вместо этого Джаббер просто дышит. Затем вздыхает… Нет! Нет! Нет! — проносится в голове у Занки. — Чувак, — говорит Вандал, и его равнодушный голос внезапно становится самым громким звуком на свете, — знаешь, ты становишься ужасно скучным. Никакого рычания. Никакой злобы. Ни интереса, ни желания, ни вызова… Вот что убивает Занку. Моментально. На месте. Скука. Безразличие — худший вид жестокости, потому что оно не умышленное. Джаббер просто… перешагивает через него? Ботинок рассыпает мелкий гравий по спине Занки. Это конец. Всё кончено. С ним всё кончено. И мозг Занки отключается. Абсолютная пустота. Потому что… что? Как такое возможно? Всё не может так закончиться. Это не может быть моментом, когда Джаббер просто… перестаёт замечать его. Он быстро пытается встать. Ноги подкашиваются, из левого уха течёт кровь, равновесие теряется. Он спотыкается, шатается и снова падает. Ладони скользят в крови — своей, или Джаббера, или какой-то отвратительной смеси. Мир качается, сбиваясь с оси, и внезапно Занка падает на землю и тяжело, прерывисто дышит. Джаббер отворачивается. Уходит. Оставляет его. Вот и всё. Это реально. Бьёт сильнее любого удара, который Джаббер когда-либо наносил. Что-то болезненное и надломленное раздирает грудь изнутри, горячее, уродливое и переполняющее. Из горла вырывается звук, за который он будет ненавидеть себя вечно. — Постой… Ноги отказываются слушаться, и Занке буквально приходится ползти. Пальцы впиваются в гравий с грязью, и он ненавидит это, ненавидит до глубины души. Ощущение, будто кости скребут по коже, продираясь наружу. Это другая боль. Гадкая боль. Без привычной возвышающей, фанатичной эйфории, ставшей неотделимой от глупой ухмылки Вандала. — Подожди! Джаббер, — задыхается Занка, — пожалуйста… Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Мантра. Молитва. Жалкое, инстинктивное причитание от того, чья вся нервная система настроена на внимание одного человека. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. С губ срывается глубокий, сдавленный стон. На мгновение по лицу Джаббера пробегает тень воспоминания, как эхо того стона, полного мольбы и желания, который он слышал только между ними и темнотой. Он останавливается. Просто стоит. Плечи напряжены. В животе странное чувство. И когда из месива на земле раздаётся новый звук — высокий, шмыгающий, уродливый — Джаббер наконец оборачивается. Не растерянный. Не заинтересованный. Не самодовольный. Просто… слегка обеспокоенный. Дело не в самом плаче. Не в том, как тот скручивает внутренности в тугой узел, подобно тому, как обычно он сжимает в кулаке симпатичные волосы Занки. Потому что Джаббер был свидетелем бесчисленных страданий: предсмертные крики, надрывные рыдания, истеричные вопли, мучительные стоны… Он слышал, как люди умоляют, когда думают, что их время пришло. И ему, чёрт возьми, это нравится! Он даже гордится этим, ловит кайф, потому что это удовлетворяет его жажду. Но Занка? Занка не должен… этого делать. Занка смеётся, когда его бьют. Занка насмехается и огрызается в ответ, вдвое яростнее. Занка истекает кровью, словно это всего лишь фокус, секрет которого известен только ему. Поэтому, когда голос Занки так ломается — не наигранно, не от наркотического трипа и не от боли, — это бьёт по Джабберу совершенно не так, как должно быть. Это неправильный звук.

_____________________________________________

В разгар боя Джаббер вцепляется в волосы Занки, захватывая у самых корней. Это не столько попытка доминирования, сколько способ выбить того из колеи. Резко дёргая голову в сторону, он с хищным интересом наблюдает, как сжимается челюсть Занки, а лицо искажается от злости. Эти тихие звуки — приглушённые стоны, прерывистое дыхание — действуют на Джаббера как наркотик. Каждый рывок — новая доза. Занка скалит зубы, зажмурив один глаз от боли. Любой другой на его месте попытался бы отдернуть голову, освободиться, отступить. Однако Занка устроен иначе. Джаббер снова резко дергает голову вправо, и Уборщик двигается вместе с ним, не сопротивляясь, позволяя инерции увлечь его вперед, в то время как Джаббер ожидает отступления. Вместо этого он получает укус. Занка врезается грудью в плечо и впивается зубами в плоть, прокусывая ткань. Сильно. Беспощадно. Метко. Не панический, неуклюжий укус, а обдуманный, преднамеренный захват. «Попался!» — замаскированный под дикий порыв. Джаббер вскрикивает — пронзительно, поражённо, захлёбываясь смехом. Кулак рефлекторно разжимается, освобождая волосы пленника. Смех не прекращается. Он хватается за плечо, задыхаясь от хохота, будто не может поверить в то, что, чёрт возьми, сейчас произошло. В глазах, устремлённых на Занку, читается: «О да». Боль? Идеальный расчёт? Дерзость? Джаббер запрокидывает голову в приступе дикого, неистового смеха, опьянённый энергией Занки и наслаждающийся каждой секундой происходящего. Это как день рождения и драка в баре одновременно. — Сумасшедший маленький ублюдок, — хрипит он, едва переводя дыхание, но смех всё равно рвётся наружу. До чего забавно! До чего чертовски впечатляюще! Занка лишь вытирает рот тыльной стороной ладони, грудь вздымается и опускается, зрачки расширены, словно бездонные чёрные дыры. Почти смущённый, дикий, словно получил слишком много и в то же время слишком мало, как будто не хотел наслаждаться, но определённо испытал удовольствие. Джаббер это видит. Джабберу это пиздец как нравится.

_____________________________________________

Занка тянется вслепую. Голос дрожит, повторяя, словно молитву, два единственных слова: «Джаббер», «Пожалуйста»; руки трясутся. Взгляд Джаббера омрачается замешательством, смешанным с раздражением. На долю секунды он оглядывается по сторонам на пустой, заваленный мусором переулок, потому что Занка наверняка говорит с кем-то другим. Не с ним. Это не может быть он. Но нет… Здесь только они двое. В этом-то и проблема. Джаббер растерянно дёргается. — Приятель, не-а. Не делай этого… не ты. Какого хрена ты творишь? Занка из последних сил волочит себя ещё на один грязный, мучительный дюйм. Пальцы скользят по земле и хватают Джаббера за лодыжку. — Чувак, — фыркает тот слабым от прикосновения голосом, — не начинай это дерьмо. — Пожалуйста. Вот она — та часть, которую Джаббер не может даже осмыслить у себя в голове, не то что принять. Мольба? Конечно. Слёзы? Ещё бы. Но ради кого? Ради него, из всех людей, и от того, кто должен был дать отпор. В этот момент его интерес полностью угасает. С лица исчезает всякое желание. Последняя искра затухает. Ни ликования, ни эйфории, ни головокружительного безумия. Джаббер лишь резко выдыхает, словно слушает унылую кавер-версию своей любимой песни.

_____________________________________________

Джаббер впивается в руку Занки, сжимая до хруста, до предела натянутых сухожилий. Это не просто захват, а ловушка из плоти и кости, призванная испытать и подчинить. И из этого дикого давления рождается безумный танец: они сплетаются в едином порыве. Смех, рычание, крики — и снова взрыв хохота. Борьба, которая больше напоминает игру, чем настоящую драку. Звонкий, ликующий смешок исторгается из горла Джаббера. Он упивается острыми ощущениями от того, что запястье Занки зажато в его руках. Болезненное наслаждение от того, как тот напрягается, крутится, извивается, пытаясь вырваться. Это бесполезно. Грубая сила Занки против ловкости, скорости и чертовски упрямой решимости Джаббера. Затем… щелчок! Глухой, резкий, безошибочно узнаваемый звук. На мгновение Джаббер думает, что добился своего. Что-то сломал. Победил. Но вдруг добыча, пойманная в капкан цепких пальцев, внезапно становится слишком податливой в его хватке, и рука Уборщика выскальзывает из ловушки. Джаббер хмурится, растерянно застыв в непонимании. Занка вновь берёт свой Посох, и взгляд падает на рукоять. Большой палец Занки. Согнут. Под жутким углом. Намеренно. Отработано. О… Такой трюк возможен только у тех, кто выдрессировал своё тело вести себя извращённо по команде. Джаббер смеётся. Не маниакальный гогот, а смех, который отзывается в груди, как будто он только что понял соль шутки, частью которой себя даже не осознавал: глубокий, восторженный, ненасытный. Больной ублюдок вывихнул себе палец, чтобы вырваться из его захвата. Занка ничего не говорит, просто принимает боевую стойку. Это всё, что нужно Джабберу. Всё равно что пир для его голода. Чёрт, этот парень до одури хорош. Мистер Идеал с лицом, мрачнее грозовой тучи. Занка не добыча. Занка — существо, готовое истерзать себя, лишь бы продолжать сражаться с ним. В этот момент Джаббер решает, что никогда не выпустит этого человека из своего владения. Ни когда тот пищит, словно игрушка, ни когда огрызается, как собака, ни когда ломает своё тело, чтобы укусить сильнее. Джаббер поклоняется.

_____________________________________________

Джаббер выдергивает лодыжку из потной хватки Занки, словно сдирает с кожи мокрую ткань. Всего одно движение. Небрежный поворот. Отторжение. Нет, хуже — безразличие. Полное, бездонное ничто. Занка абсолютно раздавлен. Шаги Джаббера, ступающие по земле, отдаются эхом в груди, голове, теле. Каждый шаг всё дальше, дальше, дальше. У Занки перехватывает горло, грудь сжимается… Нет, нет, нет… Что-то внутри обрывается, словно камень, идущий на дно. — Чёёёрт… Выплеск эмоций, вмещённый в одно слово, бьёт Занку наотмашь. Резкий, панический, с привкусом крови. Плотина прорывается. — ЧЁРТ! — кричит он, разрывая себя на части. Крик эхом резонирует от стен — жалкий, беспощадный, надломленный. Дыхание перехватывает от рыданий, и он ударяет кулаками по земле раз, другой, третий, словно пытаясь выбить из мира свою скорбь. — Чёёёёрт! — он снова с силой обрушивает кулак — Чёрт, чёрт, чёрт, Джаббер… Слёзы омывают щёки, стекают по челюсти и капают в грязь — отвратительное зрелище. Занка вытирает их рукавом, но только размазывает пыль, подводку для глаз и остатки токсинов Манкиры. — Нет… — произносит он дрожащим голосом, — ты не можешь так просто уйти. Не надо… Мольба, как наждачная бумага, раздирает изнутри. Занка ненавидит это. Ненавидит себя. Ненавидит своё тело за то, что оно выплёскивает кровоточащий поток эмоций, которых Джаббер уж точно не заслуживает. Тот ушёл. Ушёл, будто и не заметил. Ушёл, будто Занки не существует. Ушёл, будто Занка не стоит и второго взгляда, будто он третий сорт. Низкий стон вырывается наружу, звериный и уродливый. Ещё удар. Разбитые костяшки окрашивают землю в красный. Он не останавливается. — А-А-А-А! Снова удар. И ещё. Потому что, когда больно, ты хотя бы существуешь для кого-то. А когда тебя оставляют — тебя забывают. Ярость кипит, разгораясь до пылающей истерики, пока не становится слишком обжигающей. Только тогда Занка валится вперёд, лицом в грязь, с сотрясаемыми от рваных вздохов плечами. Любимый Посох, вкопанный в землю, наблюдает со своего места, нависая над ним, словно свидетель происходящего. Занка рявкает: — Не смотри, блять, на меня! Пауза, затем тише: — Прости… Ему жаль. Сожаление — всё, что осталось. Мальчик, брошенный на земле. Воин, потерпевший поражение. Наркоман, лишённый дозы.