Revived hopes

Грязь. Грязь. Грязь. Только одно слово раз за разом возникало в голове. Кожа? Нет, кожа его уже не была чувствительной. Она будто покрылась толстой коркой, вобравшей под себя всё то, что теперь, как ему казалось, отравляло его и без того грешную душу изнутри. Прикосновения не ощущались, но уже не смывались. Их след застыл где-то под кожей, там, где его хотелось выцарапать ногтями, с чавканьем порвать собственные ткани и сцарапать это ощущение прямо с костей, истекая грешной кровью. Прикосновения на себе были не так мучительны, как свои прикосновения на других. Вынужденно-крепкие, тяжелые и ужасно болезненные для него самого. От чего ему даны сильные руки? Он не хотел верить в то, что всё, что должны уметь эти ладони — подбивать под себя. Неправильно, даже… ужасно. Мерзко. Противоестественно от «естественности», вбитой в голову. Смена за сменой. Такие как он не имеют имени. Они имеют номер. Номер комнаты, в которой можно было принять гостя и… Мучаться тошнотой следующие несколько дней и виновато склонять голову, когда проходишь подле церкви. Ведь все эти глаза смотрят. Кто-то осуждающе, кто-то — развращённо до того, что самому становилось мерзко под этим взглядом. Ужасно мерзко. Будто мясо за стеклянной огородкой, в которой всё равно были дыры для рук. Нет, он врёт. Имя у них есть. Много имён. Таким именем можно было назвать универсально и харизматичную, но слишком раскованную женщину, и чумазую семнадцатилетнюю бедную девушку, пытающуюся прокормить семью и не дать отцу спиться. А ещё так можно было назвать его. Назвать так — и оказаться правым. Работник дома терпимости. В его рабочей книжке была та же формулировка. Он полагал, что заведение, что можно было бы назвать и борделем, и публичным домом, назвали на старинный манер только из страха оттолкнуть потенциальных клиентов… Коллеги были самыми разношерстными — женщины разных возрастов (их вторичный пол, как ни странно, различался, один раз в поле зрения проскользнула даже энигма), иногда встречались и мужчины-омеги, но он явно выделялся на их фоне… Таких альф, как он, в подобных заведениях встречают отнюдь не часто. Николай думал бросить работу уже не один раз. Выходных у него было больше, и на это не раз указывал начальник, когда он жалкими намёками шел к теме увольнения. Все попытки обрывались на корню, и раз за разом приходилось идти по той же промозглой, ненавистной улице на окраину города. Дом с красным фонарём над входом давно остался позади. Вот что странно; плитки на тротуарах тут не было… Полная нищета. Если в центре узоры камня отточены до мелочей, то ближе к окраине плитка сменяется бетоном, а после — и таким бездорожьем… Конечно, были и заведения, стоящие на стыке всего этого ужаса. Вспомнить хотя бы маленький, но имеющий успех ресторан, задней дверью которого его чуть не пришибло на прошлой неделе, когда он пытался успеть в магазин между сменами. Остатки асфальта то и дело хрустели черными крошками под тонкой подошвой и сейчас, когда он возвращался обратно в дом. Тело болело. Ломило поясницу, бёдра, а мышцы вокруг позвоночника показались тугими тросами, скрученными до того, что они вот-вот могут порваться. Вот бы эта боль не напоминала ни о чем… Ни об ощущениях, ни о... Звуках? Николай навострил слух. Он всегда ходил переулками и дворами, а в таких трущобах что только можно и нельзя было встретить, но звук заставил его поёжиться, как от внезапного холода протрезвления. Что-то отдалённо похожее на борьбу, затем - удаляющиеся шаги... Болезненное кряхтение и кашель. Слабый кашель.. Он отсылал к не самому приятному раскладу; Гоголь даже скривился, но непослушные ноги сами собой понесли его в ту часть переулка, за угол, откуда доносился сдавленный хрип, сердце бешено колотилось внутри, выписывая целые тревожные танцы в грудной клетке. Шаг. Еще один.. Гоголю они показались неприлично крадущимися. Не спугнёт ли ненароком? Что за мысли... Он наконец медленно выглянул из-за кирпичной кладки стены, коса соскользнула с его плеча и повисла к земле белым тросом. В нос ударил сладковатый металлический запах, заставивший сознание напрячься... Перед ним, опираясь на стену, еле стоял мужчина, согнувшись в явно неестественной позе. Казалось, его лицо до того искривлено и напряжено, что сомнений не было даже близко - он ранен. Гоголь шел к нему словно в бреду; руки уже невольно легли на худое тело, чтобы дать хоть какую-то опору. О прежней мерзости Гоголь и думать не мог; в голову просто не лезло; всё слишком противоречило друг другу. Да и сейчас его рукам хоть на какое-то время нашлось иное применение. Тело под пальцами содрогнулось в сдерживаемой болезненной дрожи. - Вам нужна по- - Уберите руки. - Рявкнул незнакомец, дернувшись и заставляя хватку Николая ослабнуть на нём, но он тут же сорвался вниз, почти упав на бок, если бы не вернувшиеся ладони. Явное неудовольствие отобразилось во взгляде пострадавшего, когда Гоголь поставил его на ноги, обеспокоенно глядя вниз на суставы, грозящие вновь подкоситься. - Вы едва можете ходить. И... - Николай встряхнул тело пострадавшего, хмурясь от накатившей слабости. По руке стекало что-то теплое и липкое, и Гоголь поморщился. Кровь. - И Вы ранены... Слова Николая разбились о тяжелый поднявшийся взгляд. Он застыл на месте, пробегаясь взглядом по чертам незнакомца; тонкая и бледная кожа болезненно натянулась на скулах, а взгляд из-под век казался не просто пронизывающим, а скорее полным какой-то необъяснимой опустошенности. Может, это вышло из-за темноты переулка, но Гоголю показалось, что зрачок помутился в темной радужке. Может, это следствие истощенности и страха? Но юноша напротив отнюдь не выглядел так, будто Николай и вправду напугал его. В груди что-то болезненно сжалось и заныло. Казалось, с эти человеком его роднила та же грязь... Но совершенно иного рода. Он забыл свою ладонь на плече незнакомца, но тот и не протестовал, и не вырывался. Взгляд его не фокусировался прямо на Николае; он будто смотрел сквозь него, не видя лица. - Вы далеко отсюда живёте? - Уже тише проговорил он с расстановкой и неожиданным для себя свистящим раздражением в голосе. Молчание. Затем - тяжелый вздох и отведённый взгляд под густо сведёнными бровями. По дрогнувшей челюсти ответ можно было понять без слов. - Достаточно близко, чтобы дойти самому. Ах, эта ложь. И все же, Николай колебался. С одной стороны, он сам подошёл и, возможно, заставил этого человека растеряться, но с другой ему ведь необходимо оказать помощь? И пусть какая-то его часть, ведомая желанием так или иначе одолеть свою природу, подсказывала, что задерживаться подле юноши не стоит, чтобы отдать предпочтение своему почти больному от язвы желудку; другая его часть требовала обратного - оказать помощь ближнему. Неужели он такой моралист? И действительно ли он сам этого хочет, действительно ли это лишь человечность, а не то, что прямо противоположно этому понятию? В конце концов, это мерзко, и... и незнакомец слабел у него на руках с каждой секундой. Произошёл немой диалог; Николай заглянул в лицо юноши, и тот, после недолгих раздумий, отстранённо и как бы обреченно обмяк спиной в чужих руках. "Сердобольный.." - смог прочитать Гоголь по движению сухих губ, прежде чем его ноша все же согласилась на перевязку, кивнув. И вот, ничтожный вес тела оказался у него в руках.

***

Гоголь уже вовсю суетился на кухне, бегая от одного угла к другому, чтобы наконец найти лекарства. Антисептик, перекись, бинты... Это всё ведь должно быть в одном отделе, разве нет? Но он так давно не находил этим вещам применения, что они оказались раскиданы по разным частям квартиры. За ним наблюдал отяжелевший взгляд из-под полуприкрытых век. Незнакомец, чьи смольные волосы сбились в лохматую путаницу, следил за передвижениями Гоголя, едва находя в себе силы, чтобы поднять грудную клетку во вдохе. Грязное пальто уже было снято и скомкано где-то в коридоре, а на рубашке засохло липкое пятно крови, пачкая белый хлопок. Уже со всеми приспособлениями, зажатыми в обоих ладонях, Николай предстал перед сидящим, полный готовности оказать помощь; его руки уже потянулись к рубашке, чтобы открыть ранение для дезинфекции. Правда, он почти одернул ладони, не в силах прикоснуться. Что ж, наверное первые фразы правда больше всего запоминаются. - Сейчас будет больно. Вы не беспокойтесь, я правда аккуратно, а то вы так.. эээ... - Делайте что должны. - Оборвал его юноша. Он поморщился от боли и зашипел, когда ткань отлипла от открытой раны, а Николай... Отнюдь не был аккуратен. Не то чтобы он когда-нибудь учился оказывать первую помощь. Главное было сделать всё быстро и хотя бы относительно качественно, однако про комфорт другого он забывал. Еще пара минут усилий от терпения - и раненый бок незнакомца был промыт, дезинфицирован и замотан бинтом. Рана оказалась колотой, но не глубокой - от ножа, кажется... - Слишком туго. - Донеслось сверху усталым голосом, полным раздражения. - Хотите чтобы мне ещё и органы раздавило впридачу? Бок без лишних вопросов был перемотан под строгим руководством пострадавшего. Странно, но от незнакомца пахло чем-то.. Химическим. Неестественным. Возможно, это профессиональная деформация, но Коля то и дело обращал на это внимание. Нет, так бы он понял, кто перед ним - омега, альфа или бета, но вот... Запах сбивал ужасно. Но, впрочем, это знание пока что ничего ему и не даст. Спустя пару минут Гоголь с видом выполнившего долг человека поднялся с колен и отряхнул руки, оценивающе пробежавшись взглядом по чертам юноши перед ним еще раз. Удивительно, но вид у него хоть и был усталым и слегка потрёпанный, но всё равно... Черты лица правильные. Каких только ни подберешь людей на улице... - Вам, может быть, ванну набрать? - рассеянно спросил Николай, отходя от стула подальше. - Просто вы выглядите слегка... ну... - Неважно? - На губах незнакомого юноши вдруг заиграла улыбка, удивительно вежливая и спокойная для человека в его положении. - Если вам не составит труда - я был бы рад, если вы подготовите душ. Коля, поймав себя на том, что слишком уж долго смотрит на того, чьего имени он пока не знал, отвернулся с краснеющими ушами и направился в ванную - чтобы приготовить для своего гостя и полотенца для душа, и чистую одежду с пищевой пленкой, дабы обмотать ею перевязанный бок и не дать бинтам намокнуть. Кто знает, вдруг ему всё-таки понадобится остаться на ночь? Как бы там ни было, уверенность незнакомца, не имеющая ничего общего с напускной холодностью, заставляла Гоголя почувствовать себя слишком... раскрытым. Будто разломленный орех, до сути которого добрались в один щелчок вежливости. Впрочем, вскоре гость действительно скрылся в ванной, в то время как Николай предпочел разгрести накопленные за время счета за квартиру... И наконец с ними разобраться. Конечно, за бумагами и попытками собрать в кучу все свои накопления, чтобы понять, какая часть из них пойдет на оплату проживания, прошло немало времени. Да и со счётом у Коли проблемы, и он то и дело сбивался с верных цифр... Он, конечно, слышал, как стихла вода в душе. Но сам подобранный, несмотря на травму, по всей видимости передвигался довольно тихо... По-хорошему неплохо было бы проявить гостеприимство и предложить ужин и горячий чай, но если сейчас он не доделает дела (в сущности, заниматься расчетами осталось совсем недолго), он вряд ли уже к ним вернётся с тем же рвением и концентрацией... Минуты через две в реальность Гоголя вернул глухой хлопок из коридора. До Николая не сразу дошло, но.. Похоже, это входная дверь. Со своего места Коля, конечно, вскочил и прошёлся по квартире, выискивая хотя бы какие-нибудь признаки присутствия странного гостя, однако... Похоже, он улизнул. Может, просто испугался? Хотя, он ведь совсем не выглядел напуганным! Наоборот, даже настолько парадоксально спокойным, что создавалось впечатление, будто подобные ситуации для этого юноши не редкость... "Обыск", проведенный наспех, Николай закончил на кухне, где главные "улики" были обнаружены в виде открытого кухонного шкафчика... и связки купюр на столе, покоящейся на вырванном из блокнота листе с одним единственным словом "Спасибо". Но было чувство, будто что-то пропало. Шкафчики ведь были закрыты, а сейчас... Гоголь запрокинул голову вверх. Ах, вот оно что... У него пропал зефир. Две пачки... Он покупал их к чаю. Он освободил деньги от резинки и пересчитал их. Такой суммы хватит, чтобы раз 5 проехаться на такси от одного конца города до другого с учётом надбавки платы за пробки. В эти же цифры могут уложиться 6 упаковок так нагло украденного у него зефира... Тц. Хоть одну пачку бы оставил...

***

За следующие дни Николай успел смириться со странным происшествием, произошедшим с ним в понедельник; сейчас его волновали совсем иные вопросы... В частности в виде работы. Помимо основной (он всё ещё искал способы разорвать контракт, и обеспечение занятости в другой сфере казалось ему одним из самых надежных методов), от которой уже давно было мерзко, ему хотелось иметь хотя бы подработку... И он пытался устроиться - до сих пор пытается.. Но его кандидатуру в последний месяц беспощадно отклоняли даже самые безнадёжные заведения. Почему? Ответ, на самом деле, прост; даже альфа с запятнанной репутацией мало кому нужен. На то и был расчёт его работодателя; человек без должного образования - значит не имеющий ни единого шанса покинуть должность и, соответственно, крайне полезный и надёжный работник в индустрии, где кадров становится всё меньше с каждым годом, а зарплату, несмотря на все условия для полного разрушения личности, далеко нельзя было назвать высокой. Однако... Проблемы с финансами вынуждали Николая время от времени выбираться чуть ближе к центру города... Шагая по широким улицам, Гоголь любил представлять себя частью толпы - одним из этих людей, копошащихся вокруг, спешащих куда-то... Наверняка они еще подают надежды, наверняка есть кто-то, кто может гордиться ими, наверняка о своей работе они могут говорить если не с гордостью, то хотя бы без чувства всепоглощающего стыда... Может быть, некоторым из них неизвестно, как это - сожрать себя собственной слабостью, убить свои мечты по одной глупой случайности... Тем временем перед глазами уже маячила привычная вывеска ломбарда. Гоголь подлетел к двери и дернул ручку один раз, другой... Дверь не поддалась. Николай глянул на дверь. "Закрыто по техническим причинам" - гласила надпись за стеклом. Коля обречённо вздохнул, нашаривая в кармане наручные часы, так и не пригодившиеся ему... Пришлось идти домой; бредя по узким улицам, Гоголь то и дело заглядывался на брешь между домами, открывающую небо. Не то чтобы он боялся, что обо что-то запнется и упадет; маршрут слишком знакомый, чтобы.... Перед ним резко открылась дверь, и в следующую секунду раздался грохот, одновременно с которым одно конкретное место явно пострадало от падения. Пришлось стиснуть зубы, чтобы от досады не выдать непечатного слова. - Господи! - Раздался испуганный, но твёрдый мальчишеский голос где-то над раскалывающейся от боли головой. - На двери скоро так вмятина будет..! Гоголь, все еще сидящий на земле и шипящий от боли, которая теперь явно давала ему почувствовать отходящий нерв, выглянул из-за двери и, возмущенно сдвинув брови, уставился на вышедшего. Мальчику на вид было лет 14, с покрашенными в лавандово-белый сплит по какой-то неведомой моде волосами. Правда, одет больно пафосно... - А то что ты людей чуть не убиваешь этой дверью тебя не волнует? И не в первый раз, да? - Язвенно воскликнул он, поднимаясь с земли и пытаясь отряхнуть теперь испорченные грязью штаны. Несмотря на возмущение в голосе, что-то нелепое в этой ситуации заставило Николая улыбнуться. Подросток, завидев мужчину, на мгновение застыл с пакетом мусора в руках, и, смутившись своей оплошности, кажется, запаниковал, не в силах ответить, однако... В следующую секунду его лицо приняло более твердое выражение, хоть в нем и можно было разглядеть оттенок неловкости. - Ээ.. Простите? - Он, по-видимому, поборол в себе первоначальный испуг, теперь напряженно глядя на Николая. - Возле ресторана обычно никто не ходит... - Пра-а-авда?? - Протянул он, скрестив руки на груди. - А что ж это у вас за ресторан в таком районе? - ... Как менеджер, я не имею права разглашать такую информацию. Слова мальчика заставили Николая на секунду растеряться. "Менеджер". Какой менеджер? Может быть, внешность человека перед ним действительно настолько не соответствовала истинному возрасту, но чтобы настолько... - Ладно. Тебя хоть зовут как? - А вам зачем? - Ну-у, кто ж меня знает, может быть решу к вам прийти... поработать? Тогда имя менеджера знать очень даже полезно! - Вы... странный. Меня зовут Сигма. - Необычное имя. - Николай едва сдержал улыбку, однако смех выдали дрожащие плечи. - Родители тебя не очень любили, да? - Это в каком ещё смысле?! Гоголь захихикал в кулак, но сдержанно прокашлялся, вспомнив хоть о каких-то нормах этики и мысленно пообещав себе более не доводить незнакомого мальчика. Да и в его понимании малец едва держался, чтобы не разозлиться окончательно. - Забудь. Не буду тебя уже, бедного, мучить. Но насчёт вакансии я бы ещё тебя попытал. Ваша забегаловка... как называется? Сигма взметнул брови кверху, уставившись на лицо Гоголя, не совсем понимающего его удивления. - Так вы не шутили насчет работы?... - Не-а. - Николай заинтересованно склонил макушку набок, и коса гулко хлестнула по его собственному плечу. - А что, я так уж на шута похож? - ...Да тут уж на целый цирк тянет. - Процедил юноша. - Вы в любом случае... Не сможете найти вакансию вообще где-либо. Мы их не размещаем. Гоголь только и успел похлопать глазами, когда за спиной юноши появилась едва различимая в темноте подсобного помещения фигура, и подросток, обернувшись, был вынужден оставить Николая одного, быстро кинув мусорный пакет в урну неподалёку и захлопнув дверь прямо перед лицом блондина. Ничего не оставалось, кроме как снова плестись в квартиру, где уже в глубокой темноте ночи в голову к Гоголю закралась одна весьма сомнительная, но хитрая мысль, что только подпитывала его упрямую суть...