Кошмары и одеяло

      Силко сидел на краешке кровати и неловко гладил едва заметный силуэт, проступающий сквозь одеяло. Его взгляд был направлен куда-то вдаль, сквозь стену комнаты, и лишь иногда он возвращался обратно к кровати, чтобы проверить, не начала ли оттуда показываться голова его дочери.       Это был не первый такой случай и — Силко точно знал — далеко не последний.       Прошло уже несколько месяцев с того момента, как мужчина принял к себе Паудер — маленького, напуганного ребёнка, найденного им под взорвавшимся зданием. И с тех пор Паудер крепла, как подобранная с дороги подбитая птица, как выпавший из гнезда птенец, забранный человеком в дом. Она и была похожа на птенца — совсем маленького, неокрепшего, постоянно кричащего и зовущего кого-то, кто сможет согреть и успокоить. И этот «кто-то» приходил. Раз за разом Силко бросал свои дела, передвигал планы, задерживал встречи — всё, чтобы этот маленький, хрупкий ребёнок, которого он боялся сломать одним прикосновением, был спокоен.       И Паудер менялась под его заботой. Пока ещё не были сильны её руки, однако в глазах ребёнка Силко видел не угасшую ещё жизнь. Даже в моменты самых сильных истерик он видел это и пытался тихонько успокоить волну кошмаров и разжечь этот огонь. Огонь решимости. Огонь жизни. Костёр спокойствия.       Былые воспоминания насылают на неё ужас? Он рядом. Он не позволит ему победить. Образы погибших внушают ей, что она не должна существовать, что это её вина? Предатели даже после смерти твердят ложь, стоя за твоей спиной, но делать они этого не должны. Он заглушит их. Собственное имя наводит на неё ужас? Он позволит ей его сменить. Паудер почти умерла там, при пожаре, осталась слабым сиамским близнецом на её душе — не надо вспоминать её. Нужно позволить ей закончить своё существование, канув в лету. Не стоит вспоминать её лишний раз. Джинкс — вот кем действительно является эта девочка теперь.       Как орлы долго и бережно выхаживают своих птенцов, учат их летать и искать пропитание, так и Силко заботился об этом, пока ещё совсем не окрепшем, ребёнке. Она справится. Она встанет на крыло и полетит… Они покажут. Покажут им всем.       Вот и сейчас Джинкс лежала, свернувшись в комочек под одеялом, боясь даже дышать, а Силко осторожно гладил её, пытаясь показать, что он тут, рядом, что она в безопасности… Девочка всегда забивалась куда-то в тихое и тёмное место, когда ей было страшно, прячась от кошмаров, следовавших за ней по пятам, пытавшихся отобрать у неё личность. Силко не возражал. Она может прятаться, пока ей не станет спокойно. В этом ведь смысл дома — укрыть от опасностей и страхов.       В этом ведь смысл родителя — не дать этим страхам победить.       — Они ещё здесь? — тон Силко тихий, не дающий панике развиваться.       — Да. Нет… Н-не знаю, — раздаётся приглушённый голос девочки из-под одеяла.       Силко понимающе молчит. Он даже не думает предложить ей выглянуть — он не видит их, не видит, что они делают. Что, если один из них, издеваясь, стоит над изголовьем?       — Ты голодна?       — М-м.       Вздох. Он и не думал заставлять, однако что-то подсказывало Силко, что ребёнок, который так долго не ест, будет испытывать некоторые сложности в будущем. Впрочем, это не так страшно — он сможет накормить её в любое время. Сейчас в приоритете спокойствие. Он помнил, как сам лежал так, свернувшись, под одеялом, и искал спокойствия, которое в последний раз захаживало, видимо, только в утробе. Хотя такие сооружения вполне себе похожи на утробу матери — тебе тепло, ты не слышишь никаких раздражающих звуков и, наконец, свернувшись, можешь успокоиться или заснуть, лёжа так же, как и младенец — молчаливым комком невысказанных вопросов и мыслей.       Ладонь гладила Джинкс уже скорее механически, но всё с той же вложенной в движения нежностью. Силко вдруг осознал, что дыхание ребёнка ощущается уже не таким рваным и загнанным. Оно выровнялось, стало глубже, спокойнее. Силко надеялся, что девочка заснула — но он не мог проверить. Подать голос означало разбудить, если она спит. Приоткрыть край одеяла означало напугать, если она едва смогла успокоиться.       Он в любом случае останется здесь до тех пор, пока дочери не станет лучше. А тогда уже… А тогда уже он сможет её отвлечь окончательно.       Прошло ещё полчаса. И ещё. Глаза начали слипаться.

***

      Когда большие голубые глаза осторожно показались из-под одеяла, Силко уже спал. Джинкс не знала, сколько прошло времени. Даже не то чтобы помнила, что она делала под одеялом — ей казалось, дремала, но уверена она не была. Просто в какой-то момент сознание будто внезапно включилось, рука Силко, покоившаяся на её плече, чётко почувствовалась, напоминая, что он всё ещё тут, с ней и никуда, совсем никуда не ушёл, и захотелось выкарабкаться из полной темноты, тёплой и душной, на поверхность, чтобы вдохнуть немного свежего, насколько это возможно, воздуха. Голоса притаились, утихли, и, пусть это было временно, Джинкс чувствовала тихую радость.       Она осторожно вылезла из-под одеяла и подползла к спящему мужчине. Застыла, изучая его. Повреждённый глаз смотрел в никуда, губы едва заметно подрагивали. Наверное, ему неудобно спать так, облокотившись на стену…       — И всё из-за тебя…       Джинкс резко вдохнула, оглянулась, вздрогнув. Только не это!       — Джинкс… — спокойный, гораздо более весомый голос заставил её повернуться назад, заглушив начавшуюся, ещё едва слышную бурю, встав очередной плотиной для разбушевавшейся реки.       Силко проснулся и теперь заспанным взором смотрел на неё.       — Я в порядке… Мне уже лучше. — Джинкс и сама не знала, врёт ли она. Голоса рядом с Силко рано или поздно утихали, отчего хотелось обнять его, прижаться покрепче и зажмуриться, чтобы у них не было и шанса… — Извини…       Одна бровь недоумённо выгнулась.       — За что?       — Ты… У тебя дела.       Силко потянулся и едва заметно зевнул.       — Они не требуют срочности.       — Но… — Джинкс не успела договорить. Большая ладонь легла ей на щёку, заботливо её оглаживая.       — Они не столь важны мне, как ты, Джинкс. Тебе не о чем беспокоиться. — Силко кинул взгляд на часы. — Уже довольно поздно. Ты хочешь спать?       Девочка замялась.       — Да…       — Я могу побыть с тобой.       Джинкс замялась сильнее. Силко, наверное, и сам устал…       — Не надо… Я… Ты… сам спать хочешь. Иди… Я сама засну…       Силко тихо хмыкнул. Джинкс показалось, или он улыбнулся на миг?       — Если проблема только в этом, я могу поспать с тобой.       — Тебе будет неудобно…       — Моя жизнь предполагала ситуации гораздо хуже. Ты совсем не помешаешь.       Джинкс замолчала. Задумалась.       — А ты… расскажешь что-нибудь?       — Хм… Что, например?       — Не знаю… Вот ты сказал, что хуже… А как — хуже?       — Сомневаюсь, что тебе понравится слушать такое перед сном…       — Ну… Тогда, может… сказку?       Барон замолчал, задумчиво отведя взгляд. В нём едва видно метались горькие отголоски прошлого. Когда Джинкс уже засомневалась, имела ли она вообще право такое попросить, раздался тихий ответ:       — Сказку… Я… могу что-то вспомнить, пожалуй.       — Правда?       — Да. Но сначала ты ляжешь.       Джинкс радостно плюхнулась на жестковатый матрас и, пружиня, потянула Силко за собой.       — И ты ложись!       Тот не стал противиться. Он аккуратно лёг рядом и обнял ребёнка.       — Ты разве заснёшь при свете?       — Он же тусклый!       Силко снова негромко вздохнул и начал.       — Когда-то давным-давно…       Джинкс слушала… Сначала с интересом, но со временем методичность и тембр вытеснили смысл слов барона. Девочка чувствовала, как слипаются её глаза, как размывается вид, как затихают отголоски страшного шёпота, как её всё дальше и дальше уносит в царство Морфея…       В ту ночь она впервые за несколько дней смогла заснуть спокойным и крепким сном.