До дрожи

Шлепки звонкими звуками заполняли все пространство, смешиваясь с яркими стонами, который уходили за границы этой спальни и наверно даже не давали кому-то спать. Сегодня у них что-то особенное, осевшее в груди тревогой к неожиданному концу: Берхард постепенно отпускает себя, начиная двигать резче, натягивая Пьера на себя с особым усердием, а тот едва успевает мычать и вскрикивать. Но это не насилие, нет, это все по строгой договоренности — они оба были за эту идею, за идею изначально выстроить границы дозволенного: Пьеру было еще проще играть для своей малочисленной публики, а Берхард знал чего ожидать в очередную пятницу или субботу, не беспокоясь о нарушении своего строгого графика и вписанных туда красным карандашом переработок. Идеально, не так ли? Вот только в этот раз все идет совершенно не по плану, ситуация обошла даже их договоренности, до этого безукоризненно соблюдавшиеся в любой ситуации, при любых обстоятельствах. Смешно, но они — воплощение городов, награжденные бессмертием и неограниченным временем в изучении и познании мира, именно они и забыли о своей главной составляющей. О людях, что так и желали выразить свое мнение. Любыми способами. Да, Шпрее был в курсе протестов и даже спросил заранее, не нарушит ли это их планов, ведь знает как ведет себя Пьер в подобные моменты и много раз сам наблюдал такое: людям плевать на собрания и глобальные проблемы, что там решаются. Он подсознательно, да и на уровне сознания тоже, был готов к тому, что Пьер может начать истерить из-за любой мелочи, устроит скандал из-за одного неровного вздоха или того, что Берхард не так и не там его коснулся — это уже что-то в роде нормы или поведения, которому немец ничуть не удивился бы, но... Он не ожидал того, что Париж начнет вести себя спокойно. Да, с явной скрываемой истерикой, но еще и с нескрываемой и крайней иронией. — А-ах... oui-i.., Умничка, Шпрее, порви эту стервозную сучку, что вечно... М-мм!! Критикует тебя и.. Ох! Оскорбляет... — Де Сенье закатывает глаза, ощущая как чужая рука в волнистых волосах непроизвольно сжала локоны грубее, — Отдери эту шалаву! Ах!... покажи-и... — он прерывается и сглатывает, усмехается, а после вскрикивает в следующую секунду, — Покажи этой грязной шлюхе свое место!... Берлин уже в начале этого монолога замедляет движение, не понимая с чего вдруг француз начал какой-то монолог — это, естественно, тоже не было в новинку, но часто не мелькало при их встречах. Но явно было тревожным звоночком. У них было что-то в роде стоп-слова, на самый крайний случай, но Берхард крайне сомневался, что Пьер будет его использовать в такой простой ситуации. Признаться честно, у Шпрее где-то в животе осела тревога, а возбуждение и желание продолжать это начало пропадать со стремительной скоростью. Не изменяя своим принципам, он хмыкает и грубо хватает его за бедра, не давая двинуться, после чего слитным и быстрым движением выходит из горячего тела: Пьер, кажется, сейчас съязвит что-то, но Берхард уже не слушает его, находя свое нижнее белье на кровати. Он встаёт с кровати и натягивает элемент одежды, слыша явное недовольство и даже ощущает полный раздражения взгляд, выжигающий на спине оскорбление, но мастерски это игнорирует — ему в этом помогают мысли, заглушающие голос Пьера. Он ему что-то истерично кричит, пока Шпрее поднимает с пола всю разбросанную одежду. Берхард не слушает и не собирается его слушать, он игнорирует все звуки, буквы, слова и короткие предложения, что вылетали из чужого рта. Внимание обращает лишь тогда, когда слышится глухой удар и по комнате звонко раздается гробовая тишина, прерываемая шорохами одежды: он поворачивает голову в сторону кровати и тяжело вздыхает. Пьер лежал все так же на животе, до скрипов сжимал в руках подушку, ставя голову подбородком на нее, теперь уже молча и почти не шевелясь. Вообще, Берлин не был уверен, что сегодня Пьер вообще был реально возбужден и в целом хотел... Да, это не должно его волновать, но почему-то волнует. Возможно потому, что это косвенно его касается? Хотелось бы поскорее придумать себе оправдание, а не приходить к истокам, к тому из-за чего согласился на это. Отведя взгляд, он складывает вещи на тумбочку, точнее просто оставляет их там, подходя к одному из краев кровати и накидывая на Пьера легкое одеяло. Француз едва вздрагивает и поворачивает голову в противоположную сторону, показывая свое нежелание замечать немца и его действия, а уж тем более благодарить его за такую щедрость до заботы. Ему привычно это чувство оголенности, тем не менее, конечно же, намного лучше, когда его прекрасный зад прикрыт, в первую очередь для него самого, особенно в такие импульсивные моменты...? Пьер не привык к заботе и сопереживанию со стороны по отношению к себе, да, тут почти и нет такого, но его все равно поражала чужая внимательность к подобным вещам: с любовниками, тем более когда нет обязательств, так ведут себя? Он подумает об этом позже — сейчас голова раскалывалась на две части, пусть основные события уже и прошли; скорее всего это было напоминанием о том, что всякий протест имеет свои последствия, как правило, приносящие ущерб городу. Зарывшись лицом в подушку, он только слышит отдаляющиеся шаги. Отношения такого формата всегда ведут в один конец, они оба это знали и упорно игнорировали, предпочитая не заморачиваться на такие незначительные мелочи в своем существовании. Это просто развлечение, чтобы скрасить монотонное существование в зависимости от людей. По крайней мере, им, пропитанным лицемерием, гордыней, тщеславием, всякой людской грязью и аморальными поступками, точно не стоило заводить речи о чувствах. В этом нет смысла. — Как я вообще пришел к... — простонал Париж в подушку, до треска сжимая подушку в своих руках. — К тому, чтобы трахаться с этим ублюдком? — подает голос Шпрее, заходя в комнату и обходя кровать: Пьер слышит стук о дерево и, поднимая голову, замечает прозрачный стакан с, кажется, водой, переводит взгляд на германскую столицу в немом, но крайне раздражённом вопросе, — Не хочешь — не пей. — Лишь может ответить немец, беря с прикроватной тумбочки свой телефон: Пьер не сводил с него взгляд и поймал себя на мысли, что особо не видел Берлин таким... таким спокойным? Безразличным. Непривычно отстранённый, не такой, как обычно... Уставший? Точно, уставший: он заметил под чужими глазами синяки, а в радужках спокойную тревогу, которая, наверное, преследовала Шпрее везде, словно верная подруга, перекликающаяся с легким раздражением или... Он отводит взгляд, не желая дальше копать в чувства немца. Закусив губу, Пьер берет в руку стакан и для этого вытягивается — с бедер сползает одеяло, наполовину оголяя ягодицы, но обоим не было до этого дела. Едва заметно понюхав жидкость, француз делает пару неспешных глотков, смотря уже перед собой, пока Берлин в это же время заканчивает что-то там смотреть в телефоне. Пьер ощущает на себе прожигающий немым вопросом взгляд и делает еще глоток, а после ставит стакан на тумбочку и недовольно бросает: — Прекрати уже выжигать на мне дыру. — он бурчит в подушку, снова положив голову на нее. — Я не хочу копаться в твоих проблемах, но... — Моих? — Пьер поднимается на руках и кидает на Берлин возмущенно-насмешливый взгляд, — Разберись сначала со своим багажом травм, а уже потом лезь в чужой. — Он бегает взглядом по чужому улицу и фыркает, пародируя голос немца:— «С этим ублюдком».... Да ты хуже, чем просто ублюдок, Шпрее. Уверен, у тебя список подобных званий в Европе. — Встретившись с безразличной реакцией к происходящему, Париж закатывает глаза, молча ложась. У них с Шпрее, конечно же, исключительно секс без чувств, вот только сейчас его эти самые чувства и эмоции переполняли и выливались через край. Пьер не видит, но может слышать какой-то шорох, а после скрип... не деревянный, а как если бы кто-то сильно сжал руку. Интерес не берет над ним верх, а Берхард лишь сильнее сжимает руку в кулак, пока на вторую опускает взгляд: пальцы непроизвольно и неконтролируемо мелко дергались, его руки сильно подрагивали. Немец старался контролировать это, но все слишком явно шло к чему-то серьёзному — или скандалу, или разговору. И самое ужасное, что все зависело именно от него, Пьер явно был не падок сегодня на длительные истерики, а говорить о чем-то с Берлином он из принципа не станет. Как и всегда. Он правда не удивлен, скорее устал от подобного отношения со всех сторон, устал быть якобы сильным, лишь для публики, а на деле судорожно глотающий пачками таблетки, а следом за ними — если не помогают — наркотики. Сильный... Ха! Если бы все эти люди, мелкие города, что думают о его серьёзности и зрелости, хоть раз увидели его в приступе паники, стоящего у зеркала и смотрящего на отражение, стараясь убедить себя же в том, что он изменился... Были бы разочарованы как минимум. Конечно изменился, но во всем ли, для всех ли? Для себя он оставался все тем же монстром, особенно когда в очередной раз видел на улицах эти таблички с именами — единственная причина, почему прогулки по собственному городу он ненавидел. Сглотнув, Берлин возвращается в реальность и даже быстро собирается с мыслями: — Я даже не удивлен. — на тяжелом вздохе проговаривает вполне твердо, — Но я даже не собирался лезть в твои травмы, на которые мне глубоко плевать. — Грубо и честно, потому что с Пьером по другому невозможно: он весь состоял из непробиваемой стены, защищающей нечто столь хрупкое... Берлину сложно представить, что именно. — Что за мания — перебивать людей? Ты сам это ненавидишь. Я тебя не заставлял тогда соглашаться, так что за выступление без публики? — Без публики? — Пьер делает нарочито удивлённое лицо, но быстро меняет его на ядовитую ухмылку, — Обижаешь-... — Ты никогда не считал меня достойным хоть чего-то. Или... по крайней мере не показываешь этого, хотя, сомневаюсь, что ты мог хотя бы задумываться обо мне как о том, к кому можно проявить уважение. С середины прошлого века уж точно... И вновь тишина: с лица Пьера быстро сползает ухмылка, он смотрит ровно в голубые глаза с каким-то непонятным шоком. Откровенно говоря, Шпрее и сам опешил — поднимать тему войны было его главным табу, которое нарушали все, кто только хотел, а тут он сам... Конечно, не прямо, но все же... Слышит только тихое "Кхм..". Пьер не боялся позора перед Берлином, нет-нет, он боялся кое-чего похуже. Боялся сказать в порыве, что с лёгкостью устроит ему Шпрее, что-то слишком личное, то, чего немец не должен знать при их взаимоотношениях. Да в целом никто не должен знать. Изливать свои чувства сейчас казалось бредом, несуразицей, лишним неловким моментом для обоих и все же, никто не говорил прямо и нежелании продолжать. Шпрее хотел разобраться с этим, пока выдалась возможность, а Пьер не хотел, что бы в него копали и искали какие-то неведомые причины такого поведения. Он сам не хотел более никогда находить их и вновь понимать о своей отвратительности, внутренней мерзости. Спорить бесполезно — такие действия, слова, тон немца и правда немного располагали к себе, показывая что он и сам не лучше, да и кому Шпрее скажет... Однако, Париж слишком много раз в своей безграничной жизни ошибался и не хотел снова наступать на эти грабли, а еще слишком много за короткий промежуток времени наунижался перед Берлином. Резкость и, кажется, искренность чужих слов, даже правдивость отрезвили и до конца вывели Пьера из своеобразного транса. Между ними висело молчание, разбавляемое разве что напряженным и тяжёлым взглядом со стороны блондина. Да уж, Пьеру точно не стоило отпускать себя, даже если и хотелось расслабиться. Конечно, это не единственная причина, но кого волнует? Сейчас ему стоило убраться из этого номера в одном из самых хороших отелей Берлина: Парижу хотелось бы сказать, что у него есть намного лучше, но спорить перед желанным уединением не было никакого желания. Лететь в родной город тоже не было сил, но было огромное желание уйти отсюда, от взгляда бледных глаз. У Берхарда нет ни единой причины беспокоиться о нем, так в чем дело? — Боюсь спросить, как тебя терпят остальные любовники. — кидает Шпрее, прежде чем вновь удалиться куда-то. Как он понял, ответа может и не ждать, поэтому лучше займётся чем-то более полезным, чем попытками разобраться там, где этого не просят совершенно. Номер был просторный, с кухней, небольшой ванной, включающей в себя душевую туалет и раковину, и просторной спальней. Берхард мог бы привести в сравнение среднюю квартиру в самом дорогом районе, если бы хотел. Кроме того, этажами ниже был бассейн, сауна и еще тренажерный зал, но это лишь то, что помнит Берлин, а на деле там еще пара мест, куда можно заглянуть. Он отдал за удобство и комфорт не малые деньги, оплатив помещение на три дня, хотя мог бы и выбрать что-то менее дорогое, но... В памяти, при таких мыслях, сразу всплывало недовольное французское личико. Да, его величество де Сенье не стал бы находиться в заведениях с менее чем пятью звездами. — Остальные любовники? — потеряно спрашивает в пространство француз, явно удивлённый вопросом. Нет, для него не новость, что ему приписывают легкое поведение в таком плане, но где-то внутри это сильно задело его. Париж хотел бы оправдать себя, но на смену шоку быстро приходит гнев: как о нем смели думать в таком роде? Берхард должен был благодарить его за саму возможность касаться обнажённой кожи Пьера. Да и плевать... пусть... пусть думает, что пожелает! В конце концов, это лишь его идиотская точка зрения, к которой Пьер не имеет отношения и... она совершенно не должна беспокоить его. *** Напряжение между ними только росло, но на это никто не обращал внимания: у Берлина и Парижа стычки были обыденностью. Вот только они оба теперь воспринимали это иначе, да и... Они даже не ругались — Берхард так вообще начал его игнорировать при любых нерабочих вопросах и обстоятельствах. Если ранее был хоть какой-то негативный эмоциональный отклик, то сейчас — ровным счетом ничего. Пьера везде преследовало это отвратительное чувство, которому он не мог найти названия: он будто ощущал теперь себя слишком раскрыто рядом с Берхардом. Из-за того случая... Боже, кто его вообще тянул за язык? Но с другой стороны, что после подтолкнуло  Берхарда к этому тупому диалогу и действиям...? Не нравились Пьеру свои мысли и догадки на этот счет. Да в целом ему не нравилось думать об этом, но мысли назойливо прилипли к его разуму. Тяжело вздохнув, он лишь может заметить, что в зале он остался один — тишина только способствовала росту его нежеланного самокопания и объему мыслей. Как отвратительно. На секунду даже стало интересно, как с этим справляется Берхард. Не справляется. От слова совсем. Берлин не контролировал это и не находил ни в чем утешения: у него в прошлом отсутствие реализации себя, ложные надежды и быстрый подъем, с таким же быстрым падением на самое дно. На дно, с которого ему не выкарабкаться никогда. Брызнув прохладной водой на лицо, Шпрее слегка растирает щеки и выпрямляется, еще мокрыми руками зачесывая волосы в привычной манере. Пальцы дрожат и ему хочется верить, что это от холодной воды, но нет — сегодня он забыл взять с собой привычную баночку с двухцветными пилюлями, а значит контролировать себя надо вдвое больше, но не перегибая. Паники ему не нужно было. И как это только сделать? Избегать Париж было хорошей идеей до ее реализации: мысли ураганом кружили его голову, отдаваясь болью в висках. Ему предстояло еще как минимум явиться на конференцию с участием француза, почему-то Берлину это идея не казалась хорошей, как и любая встреча с Пьером в целом. А не идти — показать свое отношение и, конечно же, неуважение к Евросоюзу, за такую возможность явно зацепиться хоть кто-то, чтобы вытрясти из него душу в отместку за... Берхард вновь трет лицо руками, уже не столь мокрыми, но безумно холодными. Их недоотношения изначально были обречены на провал и он знал это, но даже это небольшое, совершенно незначительное взаимодействие вызвало зависимость. Или все дело в том, что ему просто не плевать? Судорожно вздохнув, он фокусирует взгляд на зеркале и почти жалеет об этом — выглядел он, откровенно говоря, хуже некуда. Все его мысли будто были написаны на лице, искусно выведены чернилами, а может и кровью. И от этого становилось лишь апатичней и кошмарней: он совершенно не в состоянии вести презентацию, тем более с проектом, который могу осудить и понять неправильно, особенно заметив, что именно он — Берлин, ариец и бывший... — предлагает это. Все же собравшись с силами он выходит из уборной и видит его: Пьер шел в его сторону в десятке метров, при том так не спеша, будто нехотя. Убегать от конца бесполезно, поэтому Берхард только ждет, отходя к ближайшей стене и просто наблюдая редкую ситуацию — Париж был сам не свой, весь на нервах и недовольный, почти разочарованный, но в чем? В нем, Берхарде, он вряд ли разочаровывался вновь, тогда — в себе? Наверно, это совершенно не его дело. — Выглядишь херово. — грубо замечает Пьер, хмурясь и оглядывая коллегу. — Как и всегда. — Пожимает плечами немец и тяжело, шумно выдыхает, складывая руки на груди, — Решим все быстро, до конференции менее получаса. Нам стоит прекратить. — В привычной манере, будто оглашая результаты голосования или выборов, будто он сейчас совершенно не ощущает этого гадкого чувства. Не ощущает любви, да хоть привязанности или просто своих попыток понять Пьера — все это сейчас постепенно рушилось, оставляя после себя лишь пыль. Все это уже неважно. Париж молча одаривает его каким-то холодным взглядом, прежде чем посмотреть в коридор за спиной Шпрее и ответить: — Тяжело соглашаться с тобой, но у нас и правда ничего не выйдет. Француз быстро уходит, оставляя Шпрее наедине со своими мыслями. «Ничего не выйдет»? Неужели Пьер хоть задумывался о чем-то более серьёзном, чем...