Генератор Рекс. Новая история

Пять шагов. Каждый из них отдавался в нём гулким эхом, словно он шёл не по земле, а по натянутой над пропастью струне. Под ногами хрустела уже не трава, а та самая, странная кристаллизованная почва, похожая на крупную соль. Воздух стал плотнее, в нём витал тот самый сладковато-химический запах, смешанный теперь с запахом озона от генераторов помех. Он остановился на отметке, точно в пяти шагах. Сзади, в трёх метрах, была Энн, её присутствие он чувствовал спиной — сконцентрированное, готовое к броску. Впереди — открывалась жуткая картина. Сиреневое свечение теперь пульсировало неровно, словно раздражённое. Волны помех были видны невооружённым глазом — лёгкая рябь в воздухе, искажавшая свет. На фоне этого «Часовой», фигура в центре алтаря, казался ещё более сфокусированным и неподвижным. Рексу почудилось, что сгусток света на месте его головы слегка сместился, будто в их сторону. «Позиция занята. Стабилен», — доложила в комлинк Энн, её голос был ровным, докладным. «Понял. Удерживайте. Ребекка, начинайте подготовку импульса», — отозвался Шестой. Тишина в эфире снова стала абсолютной, нарушаемая лишь фоновым гулом помех и собственным громким стуком сердца в ушах Рекса. Он стоял, стараясь дышать глубоко и медленно, как учила Энн. Стимулятор на руке обеспечивал ледяную ясность мысли, но тело помнило. Помнило боль от волны, беспомощность, холод кристалла. Оно требовало бежать. «Импульс готов к передаче через шестьдесят секунд, — прозвучал в комлинке голос Ребекки. Он звучал напряжённо, но собранно. — Рекс, приготовься. Это будет не больно в привычном смысле. Это будет… всепоглощающе. Постарайся не бороться. Прими.» Последние слова были сказаны с лёгкой, дрожащей улыбкой в голосе. Он мысленно кивнул. Принять. Как укол от Энн. Довериться. «Тридцать секунд, — сказала Энн уже не в эфир, а ему, тихо, чтобы слышал только он. — Я здесь. Я всё вижу на мониторе. С тобой всё в порядке.» Он сжал кулаки, чувствуя, как металл браслета холоден на коже. «Десять. Девять…» Отсчёт Ребекки в комлинке совпал с учащением его пульса. Зелёная линия на мониторе у Энн дернулась. «…Три. Два. Один. Передача.» Сначала ничего не произошло. Потом браслет на его запястье затрепетал, издав едва слышный высокочастотный писк. И в этот миг мир для Рекса рухнул — но не в панику, а в свет. Это было похоже на то, как если бы внутри него вспыхнула молния. Не больно. Ошеломляюще. Белая, слепящая вспышка сознания, затопившая все уголки, смывая страх, сомнения, даже память о боли. Он не видел, не слышал, не чувствовал своего тела. Он был этим чистым, невероятно мощным импульсом, сгустком информации и воли, сконцентрированной в одной команде: ЗАВЕРШИТЬ. А потом импульс наткнулся на глухую стену. На тишину. На спящие, заблокированные наниты. Агония началась именно здесь. Импульс, не найдя выхода, отразился назад, ударив по его собственной нервной системе с утроенной силой. Это уже была боль. Но не физическая. Это было чувство чудовищного, унизительного провала. Как если бы он был ключом, который не поворачивается в скважине. Свет внутри стал клубиться, давить, рваться наружу. Он услышал собственный стон, который донёсся до него словно издалека. Его колени подкосились. «Рекс! Держись! Он пытается найти резонанс!» — это кричала Ребекка, её голос искажённый помехами и отчаянием. «Показатели зашкаливают! Неврологическая нагрузка критическая!» — это был уже голос Энн, резкий, но всё ещё контролируемый. В его глазах, залитых голубым светом изнутри, мелькали образы. Не его. Чужие. Обрывки: лабораторные столы, чертежи, лицо молодой Ребекки, полное надежды… и потом — вспышка, ошибка, боль, одиночество, бесконечный, монотонный приказ: СОХРАНИТЬ. СТАБИЛИЗИРОВАТЬ. Это были воспоминания «Часового». Его боль. Его миссия. И в самый центр этой боли, в это цифровое отчаяние, прорвался его собственный, человеческий крик. Не голосом. Тем, что осталось от его воли. Он не пытался передать импульс. Он передал чувство. Ту самую усталость от боли. Желание покоя. И — образ. Простой и ясный. Образ их комнаты. Тихой. С двумя кружками чая на тумбочке. С покоем, который не надо было сохранять в кристалле. Его просто нужно было жить. И случилось невозможное. Глухая стена внутри него дрогнула. Не проснулись наниты. Но в самой их глубине, в заблокированном ядре, что-то слабо, едва заметно, откликнулось на этот человеческий сигнал. Не на частоту Ребекки, а на его отчаяние и его надежду. Браслет на его запястье вспыхнул ослепительным серебристым светом — не сиреневым, а именно своим, родным. Тончайшая нить энергии, похожая на первую, робкую искру, вырвалась из браслета и устремилась не к алтарю, а прямо к тому самому кристаллическому силуэту Марка. Искра коснулась застывшей фигуры. В тот же миг сиреневое свечение алтаря вздрогнуло и замерло. Полная, абсолютная тишина обрушилась на всё, заглушив даже гул помех. «Часовой» замер, его светящийся каркас начал меркнуть. А затем, с тихим, похожим на вздох звоном, кристаллическая оболочка на статуе Марка дала тончайшую трещину.