В тени яблони

"И откроется на Страшном Суде, что единственным смыслом жизни на земле была Любовь…"

***

      Воздух в Норе был густым, как бульон — наваристым от запахов готовящейся свадьбы, стресса и невысказанных тревог. Запах горячего сливочного пирога, только что вынутого из печи, смешивался с ароматом свежескошенной травы. Это был запах Норы. Запах дома. Запах чужой, но подаренной ему жизни. Он стоял, зажатый между этим теплом и холодом собственной судьбы, как заложник на пороге рая. Последние лучи солнца цеплялись за кончики крапивы, окрашивая мир в медово-тревожные тона. Гарри стоял спиной к дому, упершись в старую балку сарая. Сквозь тонкую ткань рубашки он чувствовал шершавую древесину, хранившую дневное тепло. Ему хотелось, чтобы это тепло проникло внутрь, растопило ледяной ком, сжимавший грудь.       Через три дня — совершеннолетие. Магия любви и жертвы его мамы, что когда-то спасла ему жизнь, испарится. А потом… Потом он сделает то, чего от него ждал Дамблдор. Поиски крестражей. Мысли крутились, как сова в слишком маленькой клетке. Из окна доносились обрывки голосов. Молли, обсуждавшая цветы. Близнецы. Рон и Гермиона. И особенно звонкий, раскатистый смех — Джинни. Сердце сжалось не от тепла, а от острой, колющей вины. Он представил её лицо, освещённое кухонным огнём, её рыжие волосы. Он был частью этого огненного круга. И готовился его предать.              Шорох шагов по траве заставил его напрячься. Лёгкие, почти бесшумные. Он узнал эту походку. От неё у него всегда сводило тихо и бесповоротно под рёбрами.       — Прячешься? — голос Хэтти прозвучал прямо за его спиной. Нежно, но без обычной мягкости. В нём была какая-то новая, звенящая нота.       Он не обернулся, лишь опустил голову.       — Думаю.       — И о чем же? — она подошла и встала рядом, опершись на ту же балку, сохраняя дистанцию в полшага.       Ее вопрос он оставил без ответа. Он попросту не знал, что можно ответить на это. Сказать правду? Сказать, что он раздумывает о том, чтобы ночью сбежать из дома Уизли в одиночку и отправится за крестражами? Оставить всех здесь, в относительной безопасности. Орден, семью Уизли, друзей и ее.       Он видел её профиль из угла глаза. Она смотрела не на него, а на темнеющий горизонт, где первые звёзды проступали, словно иголки, прокалывающие бархат неба.       Она была в простом платье из лёгкой ткани, тёмно-зелёного, почти чёрного в этом свете цвета. Оно облегало её фигуру, подчёркивая тонкую талию. В её красоте не было ничего от изнеженной феи Флёр, или яркой огненной Джинни. Это была красота тихой, но глубокой воды в старом колодце, такая же загадочная и пугающе чистая. Её кожа, всегда бледная, в сумерках казалась почти фарфоровой, прозрачной, будто светилась изнутри холодным лунным светом. Гарри знал, что если он повернёт голову, то уже не сможет отвести глаз, поэтому он не поворачивался.       — Завтра Флёр хочет последнюю примерку платья, — сказала она, и её голос прозвучал нарочито обыденно. — Утверждает, что вышивки должны переливаться при лунном свете именно синим, а не серебристым. Я полдня искала в сундуке бабушки подходящие нити.       — Нашла? — спросил Гарри, и собственный голос показался ему чужим, плоским.       — Кое-что. Старое серебро. Даст голубоватый отсвет. Ей должно понравится. — Она перевела вес с одной ноги на другую. Пауза повисла между ними, густая и неудобная. — Гермиона сегодня целый день что-то незаметно упаковывала в свою сумочку. В ту, что с незримым расширением, - голос был ее до невозможного тихий и какой-то печальный.       Лёд пробежал по спине Гарри. Он резко, почти машинально, повернулся к ней.       Хэтти уже смотрела на него. Прямо и неотрывно. В сумерках её глаза, обычно тёмно-зелёные, казались совсем чёрными, бездонными. На её лице не было ни страха, ни упрёка, только сосредоточенное, почти болезненное внимание. И понимание. Такое полное и безжалостное понимание, что у Гарри перехватило дыхание.       — Она просто… Просто приводит вещи в порядок, — пробормотал он, ненавидя слабость в своём голосе.       — Конечно, — тихо согласилась Хэтти. Её тон не оставлял сомнений, она не верила ни единому слову. — Вещи и так в порядке. Особенно твой рюкзак для путешествий. И Рона. И её собственная сумка, которую она обычно даже на выходные не собирает так тщательно.       Она стояла так близко, что он чувствовал исходящее от неё тепло и лёгкий, неуловимый аромат — полевых трав, можжевельника и чего-то ещё, чисто её, щемяще знакомого.       — Хэтти… — начал он, но слов не было.       — Ты уходишь, — сказала она. Не спросила. Констатировала. Её голос был тихим, но в нём не дрогнула ни одна нота. — И скоро. Наверное, после совершеннолетия. После того, как тебя перестанут охранять чары.              Он не смог солгать. Не смог даже попытаться. Он просто смотрел на неё, на её бледное, серьёзное лицо, на тонкую кожу век, под которой пульсировала синеватая жилка. Он смотрел на её руки, сцепленные перед собой. Длинные, тонкие пальцы, бледные, почти прозрачные на фоне тёмного платья.       — Я должен, — выдавил он наконец. — У меня есть… задание. От Дамблдора.       — Знаю, — она кивнула. — Все знают про задание. Но никто не знает, что это значит «уйти». Бросить всех. Исчезнуть.       Она произнесла это без обвинения. Как целитель, ставящий страшный, окончательный, но неизбежный диагноз.       — Я не хочу, чтобы кто-либо ещё оказался в опасности из-за меня, — прошептал он, снова отводя взгляд, не в силах выдержать глубину её понимания.       — Из-за тебя, — повторила она, и в её голосе впервые прорвалась боль. Тонкая, как трещина на фарфоре. — Значит, ты решил за них. За Рона, за Гермиону… За всех. И за меня?       Этот вопрос повис в воздухе, острый и неотвратимый, как лезвие.       — Тебя… тебя здесь не должно быть в этом разговоре, — грубо вырвалось у него. — Ты не должна лезть в это. Ты должна просто жить. Здесь. Без… без этого груза.       — Без груза? — её шёпот стал ледяным. — Без груза ожидания? Без груза незнания? Когда я буду смотреть, как Джинни каждый день ищет твой взгляд, как Молли приберегает для тебя лучший кусок пирога, а я буду знать, что тебя нет? Что ты где-то там, один, и я даже не буду знать, жив ли ты? Ты называешь это «без груза»?       Он увидел, как её лицо исказилось от боли. Она закусила губу, резко отвернулась, но не для того, чтобы скрыть слёзы, они уже текли по её бледным щекам беззвучными, быстрыми ручьями, блестя в последних лучах заката.       — Ты думаешь, у меня есть выбор? — её голос дрогнул, наполнившись таким отчаянием, что у Гарри перехватило дыхание. — Ты думаешь, можно приказать сердцу остановиться? Сказать: «Всё, Хэтти, он ушёл выполнять задание, выключай свет, засыпай и не думай»? Это не работает! Это не выключается!       Она обернулась к нему, и её глаза горели сквозь слёзы. В них не было красивого безумия. Была простая, ужасающая правда.       — Я люблю тебя, — выдохнула она. Так просто, так страшно. — Я проснулась с этим однажды утром три года назад и поняла, что это навсегда. Что бы ты ни делал. Куда бы ты ни ушёл. Это уже часть меня. Как эти слёзы. Как эта кожа. Как магия. Ты уйдёшь, и часть меня уйдёт с тобой, а вторая часть останется здесь и будет медленно умирать от незнания.       Он не мог дышать. Её слова, такие простые и такие безжалостные, били в него, сокрушая все барьеры, все разумные доводы.       — Зачем ты мне это говоришь? — прошептал он, чувствуя, как у него самого предательски наворачиваются слёзы. — Зачем сейчас? Когда я всё равно должен уйти? Когда я… когда я не могу тебе ничего обещать!       — Потому что ты уходишь молча! — она крикнула шёпотом, и в нём была вся накопленная за три года тишина. — Ты смотришь на меня этими своими глазами, полными всего, что ты не говоришь! Ты ищешь меня в любой комнате! Ты замираешь, когда я рядом! И при этом ты готовишься исчезнуть, не сказав ничего! Оставив меня здесь с этой… с этой немой пыткой! Не зная, было ли это взаимно или я всё выдумала! Это жестоко, Гарри! Жестоко по отношению к нам обоим!       Она плакала теперь открыто, не пытаясь вытереть слёзы. Они катились по её фарфоровым щекам, оставляя тёмные пятна на зелёном платье. Её плечи вздрагивали. И в этот момент она выглядела не колдовской сиреной, а просто девушкой. Юной, напуганной, безумно влюблённой и теряющей последнюю надежду.       — Я пытался, — его голос прозвучал хрипло, сдавленно, будто слова выдирали из него клещами. Он не сводил с неё глаз, и в его взгляде бушевала буря из стыда, боли и обречённости. — Ты думаешь, я не пытался? Я пытался разлюбить. Я пытался забыть. Я пытался… оттолкнуть тебя, чтобы обезопасить. Чтобы ты не стала ещё одним именем в том списке, который он может у меня отнять.       Он ударил себя кулаком в грудь, прямо над сердцем, несильно, но с такой яростной безнадёжностью, что Хэтти вздрогнула.       — Но сюда, — прошептал он, и голос его окончательно сорвался, — сюда приказы не поступают. Не поступают, Хэтти. Я отдавал себе команды. Говорил: «Оставь её в покое». «Она не твоя». «Ты её погубишь». А оно… — он снова ткнул пальцем в грудь, — а оно просто продолжало биться. Твоим именем. Каждый раз, когда ты входила в комнату. Каждый раз, когда смеялась. Каждый раз, когда просто была рядом. И я ненавидел себя за эту слабость. Потому что я не могу контролировать это. Я не могу это выключить. Я… я просто не могу.       Это было не признание в любви. Это была капитуляция. Признание в собственном поражении, в бессилии перед чувством, которое оказалось сильнее всех его принципов, страхов и долга.       Именно этот момент, момент его абсолютной искренней слабости и стал той точкой, где исчезли последние преграды. Он стоял перед ней не героем, не мучеником. Он стоял как раненый зверь, признающий, что стрела уже в нём и он обречён с ней жить.       И это был единственный язык, который она могла понять без перевода.       Всё внутри Гарри перевернулось, сломалось, рассыпалось в прах. Все высокие идеи о защите её, о долге, о жертве оказались прахом перед лицом этой чистой, голой, обречённой любви. Он не думал. Он просто действовал.       Он шагнул вперёд, стирая последние сантиметры между ними. Первым он почувствовал не её губы, а пальцы. Длинные, тонкие, холодные от вечернего воздуха. Они впились в ткань его рубашки на плече, сминая её, цепляясь, как будто она пыталась удержать на месте всю его сущность. Другие легли на его щеку, шершавая подушечка большого пальца провела по скуле, замерла у виска, где бешено стучала кровь. Его руки поднялись, но замерли в воздухе, не решаясь прикоснуться.       — Я не хотел причинять тебе боль, — его голос сорвался, стал хриплым. — Я хотел… я думал, что, если я промолчу, тебе будет легче. Что ты сможешь забыть.       — Никогда, — выдохнула она, глядя ему прямо в лицо. Её дыхание, тёплое и влажное, касалось его губ. — Никогда не смогу.       И тогда она сама закрыла последнюю дистанцию.       Её руки поднялись, ладони мягко легли на его щёки. Прикосновение было таким нежным, почти невесомым, но оно обожгло Гарри, как удар тока. Он замер, не в силах пошевелиться, утонув в её взгляде. В её глазах он видел отражение всего своего страха, своей тоски, своего молчаливого обожания, которое он так тщательно прятал.       — Я тоже, — вырвалось у него наконец, тихо, сдавленно.       И это было всё, что нужно было услышать.       Она потянула его к себе, и их губы встретились. И только потом, сквозь этот двойной капкан нежности и отчаяния, до него донеслись её губы.       Первый поцелуй не был страстным или требовательным. Он был тихим. Это было признание поражения в войне с самим собой. Это было слово «да», сказанное всем телом. Из открытого окна кухни грохнули тазом и взрывом смеха — Фред, Джордж и Рон затеяли очередное безумство. Где-то кричала Молли. Где-то звенела посуда. А здесь, в тени старой груши, было тихо. Тишиной густого, тягучего мёда, в котором тонули все звуки мира. Его мир сузился до точки соприкосновения: её пальцы, её губы, её дыхание, смешанное с его, солоноватое от слёз, которых она, кажется, даже не замечала.       Её губы были мягкими, слегка солоноватыми от слёз. Гарри ответил на поцелуй медленно, осторожно, боясь спугнуть хрупкость момента. Он приоткрыл рот, и она последовала его примеру. Поцелуй углубился, стал теплее, но не потерял своей нежности. Он боялся пошевелиться. Его тело, вечно готовое к бою, вечно напряжённое, впервые за много лет растворилось. Не стало костей, не стало мышц, осталась только кожа, каждая пора которой открылась навстречу этому прикосновению. Он чувствовал, как дрожат её пальцы, мелкая, частая дрожь, как у птицы. Не от холода. От сдержанного рыдания, которое рвалось изнутри и которое она запирала в этом поцелуе. Он ответил ей тем же. Это был разговор без слов, где каждый вздох, каждое движение говорили больше, чем могли бы выразить часы болтовни.       Её пальцы впутались в его непослушные волосы, лаская затылок, притягивая его ближе, как будто она хотела стереть всякую возможность разделяющего их пространства. Гарри обнял её, одна рука легла на её талию, прижимая к себе, другая поднялась, чтобы коснуться её шеи, большого пальца, который гладил линию её челюсти. Он чувствовал под пальцами биение её пульса — частое, трепещущее, как у пойманной птицы.       Они стояли так, слившись воедино в сумерках, в тени старого сарая, пока мир вокруг переставал существовать. Не было войны, не было крестражей, не было долга. Были только её губы, её дыхание, смешивающееся с его, её тело, прижатое к нему, и вселенское чувство правильности, которого он был лишён всю свою жизнь.       Он не знал, сколько прошло времени, минута, пять, десять. Когда они наконец разъединились, было уже почти темно. Когда губы разомкнулись, она не отстранилась. Лоб её упёрся в его щёку, влажный от слёз или пота. Пальцы так и не разжали хватку на его плече и шее. Они стояли, дыша навстречу друг другу, и в этом дыхании висели все невысказанные слова: Джинни. Семья. Война. Смерть. Прости. Люблю. Гарри поднял свою руку, накрыл её ладонь, прижатую к его рубашке. Закрыл глаза. Он словно сделал мысленный снимок этого момента, на случай, если он станет последним.       — Не уходи, — прошептала она, и это была не просьба, а какая-то отчаянная молитва. — Пожалуйста.       — Я должен, — он прошептал в ответ, целуя её веки, её щёки, ловя губами горько-солёные следы слёз. — Но я вернусь. Обещаю.       Он лгал. Он не мог обещать такого. Но он лгал для неё, чтобы дать ей хоть какую-то соломинку, за которую можно было бы держаться.       — Если не вернёшься, я не смогу без тебя, — её шёпот был таким откровенным, таким надломленным. В нём звучала не ребяческая игра, а непоколебимая уверенность. — Слышишь? Не смогу.       Эти слова, должно быть, должны были испугать. Но они принесли странное, извращённое утешение. Он не был один в своей судьбе. Его смерть, если она наступит, не останется незамеченной. Одна безумная, прекрасная девушка с самым чистым сердцем никогда не смирится с ней.       Он снова поцеловал её, уже более уверенно, чувствуя, как что-то внутри затвердевает, превращается в решимость. Он должен выжить. Теперь у него есть ради чего.       — Пойдём, — тихо сказал он, когда они снова разомкнули губы. Он взял её за руку, пальцы сплетаясь с её пальцами в естественном замке. — Здесь темно.       Он повёл её по тропинке, ведущей вглубь сада, подальше от освещённых окон дома. Они прошли мимо зарослей малины, мимо старого колодца, к месту, где под развесистой ивой стояла широкая, грубо сколоченная скамья. Её когда-то поставил Артур для Молли, но теперь она редко сюда заглядывала.       Гарри сел, потянув её за собой. Она устроилась рядом, но не так, как сидели друзья. Она прижалась к нему всем боком, положила голову ему на плечо, а ноги поджала под себя. Гарри почувствовал, как она слегка дрожит, от прохлады вечера или от нахлынувших эмоций.       — Тебе холодно, — прошептал он.       Не дожидаясь ответа, он снял с себя свой потрёпанный пиджак, подарок Сириуса, который он носил почти не снимая, и накинул его на её плечи. Ткань была тёплой от его тела и пахла им, свежестью, улицей, и чем-то неуловимо его. Она потянула края пиджака вокруг себя, уткнувшись носом в воротник, и закрыла глаза.       Они сидели молча. Гарри обнял её за плечи, притягивая ближе. Его рука лежала на её руке, его пальцы рисовали бессмысленные узоры на её коже. Сверчки вокруг них заливались трелью, создавая живой, пульсирующий звуковой фон. Где-то высоко пролетела летучая мышь, бесшумный тёмный силуэт на фоне звёзд.       И тут он почувствовал, как её тело снова содрогнулось. Тихие, сдавленные всхлипы. Она плакала снова, теперь уже беззвучно, лицом, уткнутым в его плечо.       — Хэтти… — он прижал её к себе, целуя макушку её головы, чувствуя мягкость её тёмных кудрей на губах. — Не плачь. Пожалуйста.       — Не могу, — её голос был приглушён тканью его рубашки. — Я только что нашла тебя. И уже теряю.       — Не теряешь. Я здесь. Я с тобой.       — На неделю. А потом… а потом неизвестность. Гарри, я так боюсь. Боюсь этой войны. Боюсь того, что она может с тобой сделать.       Он не знал, что сказать. Не мог обещать безопасности. Не мог сказать, что всё будет хорошо. Он мог только держать её.        — Я буду осторожен, — сказал он глупо, и сам понял, насколько это звучало нелепо.       Она подняла голову. В лунном свете, который теперь пробивался сквозь листву ивы, её лицо было бледным и измученным, но невероятно красивым.       — Ты будешь сражаться, — поправила она его. — И я не хочу, чтобы ты был осторожен. Я хочу, чтобы ты был жив. Чтобы ты возвращался. Каждый раз. Возвращался ко мне. — Она положила ладонь ему на грудь, прямо над сердцем. — Я буду здесь. Буду ждать. Буду жить каждым днём, надеясь, что где-то там ты тоже живёшь. Дышишь. Сражаешься. И помнишь.       Её слова ранили и лечили одновременно. Гарри почувствовал, как в его собственных глазах застилает влага. Он наклонился и снова поцеловал её, долго, сладко, пытаясь передать в этом поцелуе всё, что не умел сказать: благодарность, обожание, страх, и клятву — клятву сделать всё возможное, чтобы оправдать эту веру.       Когда они разъединились, она улыбнулась сквозь слёзы. Слабая, дрожащая улыбка, но самая искренняя, которую он когда-либо видел.       — Я люблю тебя, — сказала она просто.       И Гарри, который никогда раньше не говорил этих слов, обнаружил, что они сами вырываются из его горла, легко и естественно.       — Я тоже тебя люблю. Всегда любил.       Она снова прижалась к нему, и они замолчали. Сидели так, слушая ночь, чувствуя биение сердец друг друга. Пиджак Гарри согревал её, а её близость согревала его душу, оттаивая те места, которые он давно считал замёрзшими навсегда. Он не знал, что ждёт их впереди. Не знал, сможет ли он сдержать своё нелепое обещание вернуться. Но он знал одно: этот вечер, эта скамья под ивой, эта девушка в его объятиях, плачущая и любящая его так безусловно — это и есть его настоящая магия. Его воспоминание для Патронуса. Его причина идти вперёд и сражаться до конца.       И пока она лежала, прижавшись к нему, а он обнимал её, гладил по волосам и целовал в макушку, звёзды над их головой медленно плыли по небу, равнодушные к маленьким человеческим драмам, но всё же дарующие слабый, холодный свет их хрупкому, временному раю.