Песнь Сирены и Яд Змеи

Хогвартс-экспресс мерно покачивался на стыках рельсов, унося школьников на Рождественские каникулы. В вагоне витал сладковатый запах тыквенных пирожков, которыми уже вовсю торговала женщина с тележкой. За окном проплывали заснеженные холмы, редкие деревеньки с дымками из труб — всё было пронизано предвкушением Рождества. Я сидела у окна, привалившись виском к холодному стеклу, и думала о том, что поезд — это идеальная метафора. Он несётся по рельсам, которые проложили до тебя, останавливается на станциях, которые выбрали за тебя, и единственная иллюзия свободы — это возможность выбрать купе. Наше купе было третьим от конца. Мы заняли его вместе — Летиция, Виола и я, — молчаливо признав его нашим. Виола сидела у противоположного окна, нервно теребя кружево манжеты. Летиция развалилась в углу с видом кошки, которую заставили куда-то ехать, но не смогли испортить настроение. — Ты говорила, к тебе бабушка приезжает? — спросила я у Виолы, скорее чтобы заполнить тишину, чем из любопытства. Виола вздрогнула, будто я назвала имя демона. — На все две недели. — Её голос дрогнул. — Мать сказала, что она будет проверять мои манеры. Каждый вечер. За ужином. — Она сглотнула. — Она тёмная колдунья, ей уже под двести. Она... она чувствует фальшь, а взгляд её мне снится в кошмарах. Если я положу локти на стол, она будет молчать всю трапезу, а потом скажет матери, что я позор рода. — Трагедия, — хмыкнула Летиция, не открывая глаз. — А одна из моих тёток, притащит на обед очередного любовника, и мы все будем делать вид, что папа не заказывал частного детектива, чтобы проверить, не скрывает ли тот жену и что его намерения жениться — не пустые слова. Семейное счастье. Я молчала. Я думала о том, что обе они едут в дома, где магия — это не чудо, а рутина, где традиции душат не хуже петли, а Рождество — это не подарки, а экзамен. Я же ехала к Андромеде и Теду. К матери, которая будет молчаливо выискивать во мне недостатки и пытаться превратить меня в леди в изгнании. — А ты чего молчишь, Тонкс? — Летиция приоткрыла один глаз. — Что будешь делать на каникулах? — Учиться окклюменции дальше, — ответила я честно. — И делать вид, что меня не бесит цвет посуды. Виола хихикнула нервно. Летиция фыркнула. — Цвет посуды — это святое, — изрекла она. — У моей бабки, например, на каждый цвет салатниц имеется скатерть. И если кто-то из гостей своим видом нарушает ее цветовую гамму, она вызывает домового и заставляет его перестелить стол. При гостях. Дверь купе распахнулась, даже не стукнув — именно распахнулась, с размаху, ударившись о перегородку. На пороге стояли трое. Впереди — девица с Гриффиндора, второго курса, судя по нашивкам. Каштановые волосы собраны в высокий хвост, подбородок вздёрнут так, будто она постоянно нюхает что-то неприятное. За ней — две подруги, такие же уверенные в своей правоте. — Это наше купе, — заявила та, что стояла впереди. — Мы всегда тут сидим. Летиция даже не повернула головы. — Билеты не именные, — ответила она тоном, каким объясняют очевидное слабоумным. — Иди, найди свободное. Это Кларисса, всплыло в памяти имя. Кажется, Кларисса Уиллоу? Слышала, что её семья реквизировала бизнес Розье, когда тех посадили в Азкабан - ферму гиппогрифов. — Ты же Тонкс? — Проигнорировав Летицию спросила она, и в голосе не было вопроса, скорее утверждение, выплюнутое с лёгкой брезгливостью. — Дочка той, что сбежала от Блэков? Внутри что-то дёрнулось. Пальцы, лежащие на коленях, едва заметно дрогнули — кончики ногтей, которые я так старательно удерживала изумрудными, на миг потемнели до черноты. Окклюменция. Дыхание. Глубинный образ — тёмная вода подо льдом, абсолютная неподвижность. Пусть поверхность реагирует, пусть лицо остаётся спокойным. Главное — удержать якорь. — Моя мать говорит, — продолжила Кларисса, явно наслаждаясь паузой, — что Блэки — это бешеные собаки, которых вовремя не усыпили. Хорошо, что ты хоть фамилию сменила. Пытаешься отмыться? Она улыбалась. Её подруги за её спиной переглядывались с довольным видом. Они ждали реакции. Ждали слёз, истерики, может быть, даже магии — чего-то, что подтвердило бы их правоту. Что Тонкс — такая же бешеная, как и её родня. Я медленно перевела взгляд на свои ногти. Изумрудный цвет устоял. Глубинный образ держался. — Твои родители разводят гиппогрифов, да? — спросила я негромко, с ленивым интересом разглядывая свои ногти. — Я видела твои объявления на доске в школе. Бизнес настолько плох, что приходится рекламировать среди школьников? Кларисса моргнула. Она явно ожидала не этого. — Милое дело, — продолжила я, поднимая глаза на неё. Взгляд — спокойный, почти скучающий. — Должно быть, твоему отцу пришлось очень много работать лопатой... Война ведь кончилась. Тишина в купе стала вакуумной. Я видела, как лицо Клариссы наливается краской — медленно, от шеи к вискам, пятнами. Её подруги возмущённо ахнули, но как-то неуверенно, будто не знали, на что именно ахать. — Как ты смеешь! — выдохнула Кларисса. — Мой отец честный торговец! Он... — Он присвоил ферму гиппогрифов, — перебила я всё тем же ровным тоном. — И очень вовремя. Пока другие воевали и умирали, твой папа, видимо, чистил загоны. Умный ход. Кларисса шагнула в купе. Её кулаки сжались. — Ты просто тёмная тварь, — прошипела она. — Как и вся твоя семейка. Думаешь, если сменила фамилию, ты стала лучше? Под мантией у тебя всё та же гниль. Я медленно перевела взгляд с её побелевшего лица на дверь купе, которую она так и не закрыла, и обратно. Чуть наклонила голову, рассматривая её с холодным любопытством — будто насекомое под лупой. — Кларисса, — голос ровный, почти ленивый, — ты такая шумная. Наверное, привыкла, что гиппогрифы не спорят. Потому что ты их просто перекрикиваешь. Она открыла рот, но я не дала ей вставить ни слова. — Твои родители очень вовремя нашли эту нишу. Правда. Умный ход. — Я сделала паузу, давая ей прочувствовать каждое слово. — Только знаешь... кровь Блэков, даже разбавленная, оставляет следы, которые не отмыть ничем. В отличие от... ну, ты понимаешь. Я едва заметно шевельнула пальцами, будто стряхивая с них невидимую пыль. Кларисса дёрнулась, как от пощёчины. — Дверь закрой, — добавила я устало. — А то навозом в купе несёт. На мгновение мне показалось, что она кинется. Глаза её метали молнии, лицо побелело от ярости. Но она была гриффиндоркой, а не грифоном — храбрости хватило бы, но за спиной стояли подруги, которые уже переглядывались с сомнением, а в купе, за моей спиной, молча, но очень отчётливо, поднялись Летиция и Виола. Они не сказали ни слова. Просто встали. Просто оказались рядом. Тенью за моими плечами. Кларисса отступила на шаг. На втором она нашла в себе силы огрызнуться: — Ещё пожалеешь, Тонкс. — Обязательно, — кивнула я серьёзно. — Каждый день. А дверь закрой. Дует. Дверь захлопнулась. Её шаги стихли в коридоре. Я перевела дыхание. Глубинный образ — тёмная вода подо льдом — дрогнул, но устоял. Ногти были изумрудными. Я сдержала дар. Летиция плюхнулась обратно на диван и хмыкнула: — Её папаша после войны за гроши отхватил у Министерства целую ферму гиппогрифов. Без взяток там явно не обошлось. Теперь они при деньгах, но в высшее общество их так и не пускают. Вот она и бесится. — Летиция помолчала, глядя на меня с новым, оценивающим интересом. — А ты её хорошо сделала. Холодно. Без эмоций. Я впечатлена. — Спасибо, — ответила я автоматически. Я смотрела в окно. За стеклом проплывали поля, деревья, редкие домики. Хогвартс остался далеко позади, и с каждой минутой поезд уносил меня всё дальше — не только от замка, но и от той иллюзии безопасности, которую он давал. Кларисса — дочь человека, который вовремя смекнул, где пахнет деньгами, и вцепился в новую кормушку, пока герои войны хоронили своих мёртвых. Её мать теперь, наверное, важничает в гостиных, рассказывая, как они «всегда знали, что Тёмный Лорд проиграет», и смотрит свысока на тех, чья кровь слишком стара, чтобы её отмыть. Я победила в словесной дуэли. И я не дала дару выдать меня. Я впервые использовала окклюменцию не для управления цветом ногтей, а для управления собой в социальном конфликте. Летиция и Виола встали за моей спиной — не потому, что мы подруги, а потому, что мы слизеринки. Потому что нападение на одну из нас — это нападение на всех. Но внутри остался горький осадок. Я смотрела на своё отражение в стекле, на тёмные волосы, на спокойное лицо, и думала о том, что сказала Кларисса. «Тёмная тварь». Она не знала меня. Она никогда не видела меня до этого разговора. Но для неё я уже была врагом — просто потому, что моя мать носила фамилию Блэк. Кларисса — это порождение нового мира. Мира, где героев войны сменили дельцы, нажившиеся на её пепле. Где старые распри не умерли, а просто сменили вывески. Где такие, как я — носители старой крови, даже отвергнувшей тьму — всегда будем чужими. «Бешеными собаками, которых вовремя не усыпили». И для таких, как Клэр, не важно, что моя мать сбежала из дома, что мой отец — магл, что я сама понятия не имею, какой была настоящая Нимфадора до того, как стёрла себя. Для них важна только этикетка. Фамилия. Кровь. Я впервые создала себе врага. Не абстрактного «гриффиндорца», а конкретного человека с именем и фамилией, который теперь будет искать встречи, чтобы доказать, что она права. И я понимала, зачем ввязалась. Зачем я не промолчала, не уступила купе, не сделала вид, что меня здесь нет? Потому что такие, как Кларисса, почувствовав слабость, вцепляются как акулы. А я не жертва, чтобы терпеть подобное.