Точка опоры

Шум в ушах медленно отступал, сменяясь уже знакомой тишиной больничной палаты. Стив открыл глаза, и мир сперва поплыл, покачнулся, словно лодка в волнах, потом встал на место: белый потолок, мягкий свет, тихий шелест страниц. На стуле у его кровати сидел Сэм Уилсон, уткнувшийся в какую-то книгу. — Уже вернулся? — голос Стива звучал хрипло, едва слышно. Но Сэм услышал и, подняв голову, отложил чтение. — Никуда и не уходил. Так, знаешь, на всякий случай, если оставшиеся ребята из «Гидры» решат заглянуть на огонек и принести гостинцев. Стив понимающе усмехнулся. Первым делом они обсудили случившееся — пытались и прежде, еще пару дней назад, когда Стив впервые пришел в себя, но тогда сознание уплывало от него, как мираж в пустыне; теперь он наконец мог воспринимать смысл сказанного и задавать накопившиеся вопросы. Они говорили о битве, о победе,  о «Гидре», чьих основных агентов арестовали — но сошки помельче успели сбежать; о том, как в «Щ.И.Т.е» теперь наводили порядок, и о том, что мир каким-то чудом еще не рухнул. Стив слушал внимательно, не перебивая, но где-то на краю сознания копошилась тревога, никак не связанная ни с «Гидрой», ни с минувшим сражением — по крайней мере, не напрямую. Он поднял голову, и взгляд его скользнул через стеклянную дверь палаты в коридор. Там, прислонившись лбом к окну, стоял он. Сгорбленный, неподвижный, в чужой, не по размеру куртке. Казалось, он врос в пол, стал частью больничного пейзажа — мрачной, тревожной статуей. — Баки… — имя сорвалось с губ Стива шепотом. Сэм, следивший за его взглядом, нахмурился и кивнул: — Он тут. С того самого момента, как тебя привезли. Стоит, бродит, в автомате шоколадки скупает — жует их так, будто это чьи-то кости. Не говорит ни слова. Заходил пару раз, когда ты был без сознания. Постоит, посмотрит, уйдет. Странный чувак. Погоди, ты куда? Стив не слушал. Он уже скидывал одеяло, игнорируя протестующую боль в каждой мышце. Ноги, подкашиваясь, сами несли его к двери. — … штаны бы хоть надел, — донесся ему в спину запоздалый голос Сэма, потому что Стив выскочил из палаты в одной больничной рубашке. Коридор встретил его стерильным холодом и запахом антисептика. Баки не обернулся на скрип открывающейся двери, лишь его плечи напряглись, стали еще более окаменелыми. — Баки? — тихо позвал Стив. Тот медленно, как бы нехотя, оторвался от созерцания больничной парковки и повернулся. Его лицо было бледным, под глазами — фиолетовые тени жесткого бессонного марафона. Во взгляде не было ни злобы Зимнего Солдата, ни веселого, лучистого тепла, принадлежавшего тому Баки из Бруклина, который просил Стива не делать глупостей, зная, что его все равно не послушают. Только бесконечная усталость, смешанная с настороженностью. — Зачем ты здесь? — спросил Стив. Вопрос не был обвинением — лишь попыткой ухватиться за соломинку в бурном море неопределенности. Баки пожал одним плечом, взгляд его снова уплыл в окно. — Сам не знаю. — Ты мог уйти. Скрыться. — Мог. Больше он ничего не добавил. Молчание повисло между ними, плотное и неловкое. Стив ждал объяснений, планов, хоть чего-то. Баки лишь молчал, и в этом молчании читалось больше, чем в любых словах: растерянность зверя, вырванного из клетки, который не знает, куда идти, и инстинктивно держится рядом с единственным знакомым силуэтом, даже если этот силуэт ассоциируется с болью. В итоге все сложилось само собой — и, наверное, так, как должно было изначально. Без громких слов, без просьб. Стив просто сказал: «Поехали». И Баки, после долгой паузы, кивнул. Никто их не остановил — даже Сэм, осекшийся на полуслове, увидев взгляд Стива. Никто за ними не гнался. Никто не пытался арестовать Баки или проверить на адекватность — не до того было. * * * Первые дни в съемной квартире на окраине Вашингтона напоминали не жизнь, а разминирование поля, усеянного невидимыми растяжками. Каждое движение в тесных стенах было обдуманным, каждое слово — взвешенным на незримых весах. Стив пытался вернуть в их жизнь хоть крупицу нормальности: готовил простую еду, заговаривал о старом Бруклине, о результатах бейсбола, о погоде. Баки в ответ выдавал лишь ледяное молчание или односложное мычание. Он существовал в квартире как призрак — бесшумный, неосязаемый, растворяющийся в тени, стоило Стиву обернуться. Но иногда, за завтраком, его металлические пальцы сжимали кружку с такой силой, что ее стенки трескались с характерным щелчком. И в его глазах, обычно ничего не выражающих, проскакивала какая-то искра. Не прежнего Баки — он был погребен слишком глубоко. А чистой, неотрефлексированной ярости, направленной в никуда и на все сразу. Однако спустя время лед будто бы начал таять. Через пару недель Баки стал есть, не унося тарелку в свою комнату. Однажды вечером, когда Стив возился на кухне, он услышал за спиной тихий, хриплый голос: — Стив. Не «Капитан», не «Роджерс». Просто «Стив». Звук собственного имени, произнесенного этими губами после стольких лет, обжег его изнутри, как глоток крепкого виски. Возникло хрупкое, зыбкое подобие спокойствия. Оно его и обмануло. Стив вернулся с небольшого рутинного брифинга в «Щ.И.Т.» и застыл на пороге. Дверь в комнату Баки была распахнута настежь. На застеленной кровати лежало аккуратно сложенное одеяло. В квартире стояла пустота, которая оглушала сильнее любого выстрела. На кухонном столе, придавленный солонкой, лежал смятый клочок бумаги. Стив развернул его. Почерк пытался быть твердым, уверенным, но буквы плясали, сбивались со строк, выдавая внутреннюю дрожь: «Пока они есть — меня нет. Вернусь, когда все закончу». Стив медленно опустился на стул. Он сжимал бумажку в кулаке с такой силой, что хрустели костяшки пальцев. Он знал. Знал, что за «они». Те, кто остался от «Гидры». Значит, это не случайность, не просто желание скрыться. Это был уход на войну. Одинокую, молчаливую и с заведомо печальным исходом. Гештальт, который Баки не мог не закрыть. Пока существуют те, кто мог сделать с ним то, что делали на протяжении десятилетий, — он не мог вернуться к нормальной жизни. Потом были недели, растянувшиеся в мучительную череду тупиков и разочарований. Стив почти отстранился от работы в «Щ.И.Т.е», пустился в собственное расследование. «Гидра», словно мифический змей, отрастила десятки мелких, юрких голов — фанатичных ячеек, одержимых идеей реванша. Он выбивал информацию из подонков преступного мира, из бывших шпионов и каждый раз утыкался в глухую стену. Никто ничего не слышал о Зимнем Солдате. Он стал призраком, охотящимся на других призраков, и его тень была страшнее его самого. А потом — наводка. Случайная, почти издевательская. Шепот в грязном баре на окраине захудалого техасского городка. О группе «коллекционеров», беглецов нью-йоркской ячейки «Гидры», которых агенты «Щ.И.Т.» не успели арестовать. О заброшенном ангаре в пустыне Невады. О частной коллекции «исторических артефактов». Об особом, уникальном экспонате, на который уже стекались посмотреть шишки из криминального мира. Стив ворвался туда на рассвете, когда первый луч солнца лишь касался верхушек далеких гор. Ворота ангара не выдержали удара его щита и отвалились, с лязгом упав на землю. Внутри царили полумрак и зловоние. Он не скрывался. Не вел переговоров. Шаг его был тяжел и неумолим, а рука — тверда. Выстрелы гремели приглушенно, глохли в огромном пространстве. Крики обрывались короткими, хриплыми звуками. Он шел на зов не разума, а инстинкта — на доносящиеся из глубины приглушенный смех и ругательства. А потом он увидел. Они не просто охраняли Баки — они  с ним развлекались. И Стив Роджерс, образец морали и чести, в тот момент не вспомнил ни о милосердии, ни о справедливом суде. Он убил каждого, кто там был. Методично. Беззвучно. И невероятно жестоко. Когда в ангаре воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием перебитой проводки, он подошел к центру помоста. Баки был прикован к металлическому столу. Голый. Синяки и кровоподтеки на теле казались ерундой, ничего не значащими деталями. Его взгляд был пуст и устремлен в никуда, в какую-то точку на ржавой стене. Он не среагировал на появление Стива, на грохот, на падающие вокруг тела. Он просто лежал, стиснув зубы до хруста, и смотрел в пустоту, будто надеясь в ней раствориться. Стив, чьи руки дрожали от дикой смеси внутренней боли и ярости, сломал оковы далеко не с первого раза. Он помог Баки встать — тот поднялся на непослушных, ватных ногах, не оказывая сопротивления, но и не ища опоры. Стив нашел неподалеку его одежду, помог одеться, и Баки без возражений позволил ему это сделать, а потом молча, как робот, пошел за Стивом, не оборачиваясь на оставшийся позади ад. Стив усадил его на переднее пассажирское сиденье, набросил ему на плечи найденную в багажнике куртку, сел за руль и устремился прочь. Прочь из этого места, из этого штата, из этого ужаса. Дорога тянулась перед ними асфальтово-серой лентой, рассекая рыжую, выжженную солнцем равнину. Пейзаж за окном был безжалостно однообразен: высохшая трава, песочные дюны, кактусы-великаны, редкие придорожные забегаловки с выцветшими вывесками, обещающими «холодное пиво» и «дешевые номера». Стив бросал взгляды в зеркало заднего вида. Баки сидел, уставившись на свое отражение в боковом стекле. Он не говорил. Не плакал. Не морщился от боли. Он просто был. Снаружи — почти невредимый. Внутри... Стив боялся представить, что происходило у Баки в голове, но против своей воли он это чувствовал. Там бушевала буря, несравнимая ни с чем в этом мире. Глухая, страшная, разъедающая его сильнее любой кислоты. — Баки? — его собственный голос прозвучал непривычно хрипло, неуверенно. — Ты ранен? Нужен врач? Молчание было ему ответом. — Хочешь воды? Ни малейшего признака, что слова были услышаны. Стив сжал руль так, что побелели пальцы. Он пытался достучаться — говоря отвлеченно, о пустяках. Но слова, как камни, падали в бездонный колодец молчания. Он лишь видел, как время от времени веки Баки судорожно сжимались, как напрягались мышцы на его шее, будто он сглатывал что-то невыносимо горькое. Но губы оставались сомкнутыми. Пиздец, как водится, подкрался незаметно. Баки вдруг резко дернулся всем телом, словно по нему пропустили ток — Стив от неожиданности едва не съехал с дороги. — Останови… ебучую… машину! — это прозвучало не как просьба, а как хриплый, животный рык. Внедорожник еще катился по гравию, когда Баки уже выламывал дверь. Он вывалился наружу, почти падая, судорожно стаскивая с себя штаны. Стив выскочил с другой стороны, сердце бешено колотилось где-то в горле. И он увидел это. Сперва мелькнула мысль — Баки прихватило расстройство желудка, ерунда, со всеми бывает. А учитывая, что в плену его наверняка кормили отнюдь не ресторанными блюдами, странным было бы скорее отсутствие отравления. Но реальность оказалась гораздо хуже. Баки стоял, согнувшись пополам, упершись руками в колени. Его тело выгибалось в неестественной, судорожной дуге, сотрясаемое двойным конвульсивным спазмом. Сверху — рвота с ядовито-зеленой пеной хлестала на высохшую траву. Снизу — под давлением невиданной силы из него вырывался понос с той же примесью жуткого кислотного цвета, сопровождавшийся чавкающим, булькающим, клокочущим гулом, которому вторил хриплый, прерывистый звук сорванного дыхания. Баки блевал и срал одновременно, и казалось, что это никогда не кончится. Стив остолбенел. «Охренел» — это слово не покрывало и десятой доли происходящего. Растерянность буквально пригвоздила его к месту. Он не знал, как помочь и куда смотреть. Отвернуться — значило предать, оставить наедине со страданиями. Смотреть — было невыносимым вторжением. Он стоял, чувствуя, как по спине ползут капельки ледяного пота. Приступ отступил так же внезапно, как и нахлынул. Баки, тяжело и прерывисто дыша, почти вслепую схватил протянутую Стивом пачку салфеток, кое-как вытерся, потом утер рот рукавом куртки, натянул штаны. Стив машинально протянул руку, чтобы поддержать его за локоть. — Не трогай! — Баки отпрянул, как от огня, его голос звенел колючей, защитной злобой, за которой крылись унижение и стыд. — Отстань! — Баки, ты… — Стив поднял руки, показывая, что не тронет, тщательно подбирая слова сквозь кашу в голове. — Тебе нужно в больницу. — Нет, не нужно, — отрезал Баки, резко поворачиваясь к машине. Голос его был плоским, безжизненным, выгоревшим. — Но что, если это смертельно опасно? У тебя только что одновременно были понос и рвота, — не сдавался Стив; страх за друга пересиливал смущение и неловкость. — И, — он покраснел, но продолжил, — там было что-то зеленое. Что-то, чего там точно быть не должно. — Я от этого не умру, — с каменным лицом произнес Баки, уже открывая дверь. — Откуда ты знаешь? — Стив не отступал, блокируя его движение своим телом. — Знаю, — просто, без интонации, ответил Баки, отводя взгляд. И в этом слове была тяжесть такого опыта, от которого у Стива похолодело внутри. Они поехали дальше. Останавливались еще дважды. Картина повторялась, уже не такая бурная, но оттого не менее неприятная и унизительная. Стив молча подавал ему салфетки и воду, смотрел в сторону, давая призрачное ощущение уединения, и чувствовал, как в нем самом клокочет невыносимая ярость, смешанная с беспомощностью. Что они с ним сделали? Чем они его отравили? И как ему, Стиву, теперь все это разгребать? Он больше не спрашивал. Он просто вел машину, пока на пути, словно мираж, не возникло облезлое двухэтажное здание с выцветшей неоновой вывеской: мотель «Оазис». Ирония названия была горькой, как полынь. Стив заглушил двигатель. Тишина, наступившая после шума мотора, была густой, давящей. Он обернулся. Баки смотрел на него. Впервые за всю долгую, мучительную дорогу — прямо. Его глаза были злыми, жесткими и колючими, и — самое страшное — в них читалась какая-то обреченная решимость. — Пойдем, — тихо, но очень четко сказал Стив, открывая свою дверь. — Нет. — Голос Баки был едва слышен. — Стив, нет. Просто… уезжай. Оставь меня здесь. — Что? — Стив искренне не понял. Он продолжал смотреть на Баки, но тот уже отвернулся. — Я не собираюсь оставлять тебя одного, тем более в таком состоянии. Идем. — Я справлюсь. Уезжай, — Баки вышел со своей стороны, захлопнул машину. — Да какого черта, Барнс?! — взорвался Стив. Долгие недели бесплотных поисков и скитаний его нервы были натянуты как канатики — и в этот момент они наконец-то лопнули. Он выскочил на улицу и с такой силой шваркнул водительской дверью, что стальной каркас задрожал. — Справишься — так же, как в этот раз, да?! Не надоело воевать в одиночку, или ты намеренно ищешь неприятностей на свою… голову?! — Он шагнул вплотную, не давая Баки отвернуться. — Я не знаю, что там с тобой сделали, но вижу, что ты с собой делаешь сам — будто… пытаешься себя наказать? А вместе с тем и меня! Баки, не ожидавший от него такого напора, замер. Его защитная злоба дала трещину, обнажив растерянность. — Быстро в отель, — не терпящим возражений тоном приказал Стив, хватая его за плечо и разворачивая в сторону стеклянной двери, за которой виднелся рецепшен.  Потом он почти втолкнул Баки в номер. Убогая обстановка: просевшая кровать, допотопный телевизор, запах пыли и зловонного курева, а в застиранном постельном белье копошились клопы. Стив на всякий случай не отпускал локоть Баки, и тот почти не сопротивлялся, шел, словно на автомате. — В ванную. Быстро, — устало скомандовал Стив, видя, как Баки пытается отключиться, уставившись в одну точку на стене. Стив понимал это состояние — ступор, предвестник полного психологического обвала. Нельзя было дать ему сорваться в эту бездну. — Отстань, Стив! Я сам… Я сам справлюсь… — Нет, ты не сам, — Стив развернул его и мягко, но неумолимо подтолкнул к двери в совмещенный санузел. Там была заплесневелая душевая кабинка и капающий кран, но, к счастью, горячая вода оказалась. — Я должен осмотреть повреждения. — Это просто пара синяков, — буркнул Баки, отводя взгляд. — Было бы из-за чего переживать. Стив не ответил. Он заставил его раздеться и помог залезть в душ. Сам стоял рядом, прислонившись к косяку, наблюдая, как бледную кожу Баки, покрытую сине-багровыми пятнами и царапинами, омывают струи воды. Старые ссадины, кровоподтеки. Несколько маленьких зарубцевавшихся ожогов — их форма говорила о том, что о Баки, скорее всего, тушили окурки. Ничего критичного, ничего смертельного — только внешние следы жестокости. Но Стив понимал, что самые страшные следы — не на коже. Интимные участки тела Баки вымыл сам, резкими, почти яростными движениями, будто хотел стереть с себя не только грязь. Стив молча протянул ему единственное тонкое, жесткое полотенце. Когда они вышли, Баки опустился на край кровати, уставившись в трещину на линолеуме, вода с его мокрых волос капала на футболку. Стив смотрел на него со стороны, и в груди сжималось что-то острое и безнадежно нежное. Он осторожно присел рядом, не решаясь коснуться. — Ты как? — Лучше, — коротко бросил Баки в пол. — Не тошнит? — Нет. — Тебе надо чуть передохнуть, — заметил Стив, окинув его быстрым, критическим взглядом. — Да и мне, если честно, тоже. А потом мы поедем домой. Они некоторое время сидели в тишине. И постепенно Стив стал замечать, что тишина перестала быть тягостной и напряженной. Она становилась просто тишиной. Тишиной двух уставших людей в грязном номере. Их плечи почти соприкасались. И Баки вдруг заговорил. Сначала тихо, потом слова потекли быстрее, срываясь, сплетаясь в жуткое, отвратительное полотно. Он говорил не о пытках в привычном смысле. Он говорил о наркотике — экспериментальном, сильнодействующем, напрочь отключающем разум. О том, как его накачивали им, лишая воли, оставляя лишь податливую, послушную плоть. Кодов от Зимнего Солдата у этой ячейки не было, но химия работала не хуже. Они хотели не информации. Им нужно было развлечься, и живая «игрушка» в лице суперсолдата с его уникальным телом подходила для этого как нельзя идеально. Он, одурманенный, выполнял. Для всех — для тридцати человек на базе и их «гостей» из преступного мира. Его накачали в последний раз прямо перед налетом Стива. Пока они ехали, яд медленно выгорал в его крови, а тело, наконец осмелев, отчаянно пыталось извергнуть его наружу всеми возможными способами. Вот откуда эти конвульсии, эта зеленая блевотина, эта беспомощность. Стив слушал, и мир сужался до точки ярости в его груди, такой огромной и раскаленной, что, казалось, она вот-вот разорвет его изнутри. Он молчал, давая ярости утихнуть — но не уйти совсем. Потом, медленно, осторожно, положил руку Баки на плечо, притянул к себе. Баки вздрогнул и отстранился. — Поэтому ты должен уехать. Стив смотрел на него в полном, абсолютном шоке. — Из-за… этого? Ты думаешь, я уйду из-за того, что тебя… — Стив так и не смог заставить себя произнести слово «изнасиловали». — … что ты попал в беду? — После того, что я делал для них… для каждого из них… после того, как они касались меня… — голос Баки тихо оборвался, словно в горле перехватило. — И что? — Стив не повышал голоса, но каждое его слово било, как молот. — Теперь я ненавижу их лишь сильнее. Ненавижу даже несмотря на то, что они все мертвы. Но для нас ничего не изменилось. Для меня — по отношению к тебе. Я думал, ты это знаешь. Баки смотрел на него в отчаянии, искренне не понимая. — Почему? Зачем ты со мной возишься, Стив? Ведь я — одна сплошная проблема. И я не только сейчас их обслуживал. Это было и раньше, когда я был в «Гидре». Годы, десятилетия. И ладно бы я им только рот и задницу подставлял. Но я семьдесят лет убивал и пытал — счет идет на сотни. Мужчины, женщины… дети. Думаешь, меня когда-то останавливало, что моей жертве пять? Вот кто я, Стив. Убийца, подстилка, шлюха. — Это не было твоим выбором, — тихо, но непоколебимо сказал Стив. — Никогда не было. — Какая разница? — огрызнулся Баки, и ярость в его глазах перемешивалась с бесконечной болью и ненавистью к себе. — Пойми, твоего друга, того парня из Бруклина, больше нет. Я преступник. Я чудовище. И тебя утяну за собой в эту бездну. — Не утянешь. На этот раз я тебя вытащу, — просто ответил Стив, и лицо его на секунду исказилось от старого, но от того не менее мучительного воспоминания, регулярно являвшегося ему в кошмарах — несущийся над обрывом поезд, крик Баки, резко оборвавшийся в пустоте, и пальцы, зачерпнувшие лишь поток холодного воздуха. — Как не смог тогда. — Стив… — в хриплом голосе Баки слышалось изумление. — Неужели ты винишь себя из-за того, что тогда… — Нет. И да. Но дело не в этом, — и тут он решился, словно совершая прыжок со скалы в ледяную воду. Возможно, это был момент истины. Единственный аргумент, который мог пробить эту броню. — Просто… без тебя все не имеет смысла. — О чем ты говоришь? — Баки все еще не понимал. Или понимал, но это было слишком невероятно, чтобы быть правдой. — Ну… — Стив попытался скрыть смущение за усмешкой. — Кажется, обычные люди называют это любовью. Думаю, суперсолдаты не слишком-то отличаются от них в этом плане. Баки медленно поднял на него глаза. Шок, недоверие, попытка найти подвох. — Любовью? Ты хочешь сказать… — Да. Хочу. Они долго смотрели друг на друга в сгущающихся сумерках номера. Потом уголки губ Баки дрогнули, и он выдавил: — Ты точно сумасшедший. Но в этих словах не было ни злобы, ни отторжения. Было потрясенное, измученное принятие — и слабая, едва уловимая, тень улыбки. Потом они еще долго говорили — не о любви, лед пока был слишком зыбок для этой темы. Они говорили о прошлом. О Бруклине. О нормальной жизни до Второй Мировой. О том, как изменился мир после. Сидели в наступающей темноте, и когда слова окончательно иссякли, растворившись в тишине, Баки, уставший и изможденный, но вместе с тем обретший какое-то новое, неожиданное спокойствие, прошептал: — Прости… Я… Я должен был сказать, куда иду. — И не идти туда один, черт возьми! — Стив мягко отстранил его, чтобы посмотреть в глаза. В его взгляде не было осуждения, только боль, ярость и непоколебимая решимость. — Хочешь добить «Гидру» — хорошо. Но мы сделаем это вместе. Вместе до конца, помнишь? Баки поймал его взгляд и удержал. В голубых глазах Стива не было ни лжи, ни лукавства. Лишь все та же старая, глупая, непробиваемая уверенность и еще… то, что тлело там, в глубине, с далеких тридцатых годов, ожидая своего часа, своей возможности. Об этом они подробнее поговорят потом. Обязательно. — Ну что, — тихо сказал Стив, и уголки его губ дрогнули в слабой, усталой, но настоящей попытке улыбки. — Раз уж мы все равно пока никуда не спешим, может, поедим? Закажем пиццу прямо в номер, внизу написано, что она свежая. Ты кушать хочешь? Баки медленно поднял на него взгляд и кивнул. — Вообще-то, я жрать хочу, — отозвался он голосом, в котором впервые прозвучал грубоватый оттенок самоиронии. — «Кушать» я хотел… пару часов назад, после того, как заблевал все кактусы по дороге. В этот момент Баки до боли напомнил себя прежнего тех времен, когда их жизнь еще не разделилась на до и после, — отдаленно, едва уловимо, но Стив это заметил. Он накрыл руку Баки своей ладонью — и на сей раз тот не отстранился, лишь пальцы его слегка дрогнули. И, ощущая его близкое, живое тепло, Стив подумал, что у них, против всякого смысла и логики, появился шанс. Шанс начать что-то новое. Жизнь, в которой не будет ни «Гидры», ни «Щ.И.Т.а», ни отравляющих душу воспоминаний. Этот шанс был безумным, призрачным, неуловимым, как горячая пыль пустыни, — но он принадлежал только им двоим.