Кочевницы

Середина зимы. В бескрайних, занесённых снегом степях стояло на постое войско орды. Ветер гонял рыхлые сугробы по белым просторам, пряча под собой прошлогоднюю траву и старые следы копыт. Ставка хана Найманзуунадинцэцэг обосновалась на южных окраинах её улуса, недалеко от границы с королевством Больцано, где мороз был мягче, а ветра — чуть менее лютыми. Повсюду по степи тянулись очаги оседлых жителей — деревни и селения, окружённые скотными дворами, мастерскими, дымами кузниц и сушащимися на ветру рядами шкур и трав. В них жили ремесленники, охотники, землепашцы; они ткали, ковали, выделывали кожу, запасали зерно и мясо. Такие поселения были плотью и кровью любого улуса — без них конные рати остались бы ни с чем: ни с оружием, ни с провиантом, ни с тяглом. Над всем этим возвышалась столица‑ставка, главный узел, через который шла торговля с другими улусами и дальними землями, где меняли коней, меха и пленных на железо, соль, ткани и редкие заморские товары. Особенностью этой орды было то, что её сила покоилась преимущественно на женщинах. Основной костяк войска составляли девушки и женщины‑воительницы; они же сидели в военном совете, они же вели отряды в набеги и в большие походы. Ханом была молодая женщина — Найманзуунадинцэцэг, и большинство её ближайших военачальников — сэнгуны, тушимэлы — тоже были женщинами. Мужчинам в таком укладе чаще доставались роли помощников: пастухи, оружейники, обозники, конюшие, лекари. Когда же над степью поднимались знамёна войны, мужчин созывали массово, сводя их в аймаки лёгкой пехоты — подвижные, но мало защищённые отряды для добивания, штурма и тяжёлой работы под стрелами. Из лучших пехотинцев, отличившихся выучкой и стойкостью, собирали хошиг‑нукуров — проверенные воины, способные держать строй под градом стрел и не дрогнуть перед конной лавой. Иногда в роду рождались особые дети — крупные, сильные с детства, словно сама степь вложила в их кости и мышцы лишнюю долю силы. Из таких младенцев вырастали баатуры — богатыри, способные в бою ломать вооружённого противника голыми руками, опрокидывать всадника вместе с конём, выдерживать удары, от которых другой давно бы пал. После боевого крещения их не оставляли в общей массе: баатуров вмешивали в тяжёлые пешие части панцирников‑дэгэлэйев, где они становились опорой строя, или же забирали в личную гвардию хана — кэшиктэнов, тех, кто первым встречает удар и последним отступает от ханского знамени. По излюбленной степной тактике, однако, сердцем войска оставалась конница. Лёгкие и тяжёлые всадницы — лучницы, копейщицы, ударные клинья боевой элиты — занимали ключевые роли в любой битве. В походе конное войско шло впереди, растекаясь по пространству, словно табун диких лошадей, а следом, медленно и упрямо, тянулся продовольственный обоз: повозки с сушёным мясом и зерном, вьючные животные с шатрами, запасными луками, колчанами, котлами и мехами. Всё это вместе — женщины в седле, мужчины в пешем строю, баатуры среди панцирников и кэшиктэнов, ремесленные селения и столица — и было той ордой, войско которой зимовала сейчас у границ Больцано, готовясь к новой весне и к новой добыче. В главном шатре, стоящем на небольшой возвышенности, происходил совет. Снаружи завывал ветер, шевеля стены из войлока, внутри дрожал свет от очага, золотистыми бликами скользя по мехам, оружию и лицам. Найманзуунадинцэцэг сидела в центре, на мягких, тёплых тюках, укрытых шкурами. На ней был тяжёлый зимний дэгэль из плотной тёмной ткани, отороченный мехом, перехваченный широким поясом под грудью. Даже сквозь многослойную одежду читалась её плотная, пышная, крепкая фигура: широкие, но женственные плечи, тяжёлая высокая грудь, мягко обозначенная талия, переходящая в сильные, полные бёдра. Смуглое лицо с высокими скулами и густыми чёрными бровями. Тёмные, почти чёрные глаза смотрели тяжело и внимательно, а полные губы, даже в покое, хранили хищный изгиб. Густые, тяжёлые волосы цвета воронова крыла были собраны в две тугие косы, перекинутые вперёд поверх халата и перевитые кожаными ремешками с серебряными и костяными бусинами. В свете очага ханша казалась олицетворением степной силы: пышное, крепкое тело, укутанное в мех и тёплую ткань, словно сама зима не имела над ней власти. Слева от неё разместилась Одон‑Жаргал. Плотная и приземистая, она казалась ниже ростом, чем сестра, но вдвое тяжелее и, на первый взгляд, не менее опасной. Её широкий, обветренный лик с мощными скулами и прищуренными глазами светился насмешливым, уверенным выражением. На ней был насыщенно тёмно‑красный дэгэль, подпушенный мехом, грубо, перетянутый широким кожаным поясом. Под складками халата угадывалась её пышная фигура: тяжёлая грудь, плотный, сильный живот, широкие тугие бёдра. Пояс стягивал талию, но не скрывал полноты. Толстая коса тёмно‑каштановых волос с выгоревшими рыжеватыми прядями лежала у неё на груди, непослушные пряди выбивались на лоб, придавая воительнице хищный и немного небрежный вид. На шее звенело тяжёлое металлическое ожерелье с подвесками: каждый её едва заметный жест отзывался в шатре тихим звоном металла и монет, как напоминание о трофеях и победах. Справа сидела Кешиг‑Марга — выше обеих сестёр, сухощёкая на первый взгляд, но не костлявая, а крепкая, поджарая, с натренованным телом всадницы. Одежда на ней был тёмная, почти чёрная, без лишних украшений, перехваченный простым ремнём. В отличие от пышной ханши и её родной сестры, она была менее полной: плечи — широкие, угловатые от мышц, талия — подтянутая, живот плоский, как у человека, живущего в седле. Под мягкими складками халата угадывалась аккуратная, но всё же объёмная грудь — заметная, однако не такая тяжёлая и щедрая, как у Найманзуунадинцэцэг. Бёдра были не особенно широкими, но крепкими, жилистыми; длинные сильные ноги скрывались в тёплых штанах и высоких сапогах. Коротко стриженные тёмные волосы были стянуты ремешком на затылке, несколько прядей падали на лоб. Янтарные глаза смотрели настороженно и холодно, отмечая каждое движение в шатре. В пляшущем свете огня её сухая, гибкая фигура напоминала хищного зверя, привыкшего брать не тяжестью, а скоростью и точным ударом. Молчание в шатре, нарушаемое лишь потрескиванием дров и редким звоном украшений, постепенно тяжело нависло над собравшимися. Совет начался. Сначала говорили о том, без чего не проживёт ни один улус — о скоте и зиме. Нойонки по очереди докладывали о падеже табунов, о степях, где наледь легла слишком толсто, и лошади не могут пробить корку копытами, о пастбищах, где трава под снегом ещё держится. Решили перегнать часть стад южнее, ближе к речным долинам, урезать пищу ленивым воинам и повысить пайку дозорным. Потом перешли к людям. У одного рода слишком много ртов и мало коней, у другого — буйные молодые баатуры, жаждущие крови и добычи, но дергающие поводья без приказа. Спорили о кражах скота, о старой крови, которую кто-то хотел пролить вновь, — ханша пресекла это одним словом, велев отложить мщение до весны. Разобрали, кто из вассалов недоплатил скотом и мехами, кого стоит припугнуть зимой, а кого пока не трогать, чтобы не расшевелить врага в стужу. Когда все эти тяжёлые, но привычные заботы были перебраны до мелочей, в шатре повисла короткая пауза. Огонь в очаге осел, пламя стало ниже, и жёлтый свет лег на лица сидящих. Найманзуунадинцэцэг слегка откинулась назад, перехватила края тёплого халата на груди, перевела взгляд с одного военачальника на другого. В её глазах мелькнул иной огонь — не бытовой заботы, а хищного любопытства. — О всём этом мы говорим каждую зиму, — негромко сказала она. — Сколько скота переживёт стужу, кто сколько должен, кого высечь, кого простить. Она замолчала на миг, словно прислушиваясь к завыванию ветра за стенами шатра, а затем продолжила: — Но весна всё равно приходит. И степь всё равно шире наших кочевий. Найманзуунадинцэцэг наклонилась чуть вперёд. — Скажите мне лучше вот что, — её голос стал твёрже. — Как вы думаете, как нам атаковать земли того морского королевства… Больцано? В шатре шевельнулись. Несколько военачальниц‑нойонок переглянулись; в этом шатре большинство старших голосов принадлежало женщинам — таким же степным воительницам, как и ханша, только с меньшей властью и меньшим числом людей за спиной. Одон‑Жаргал усмехнулась, поигрывая подвесками на шее. — А что тут думать, сестра, — первой отозвалась она, лениво, но с блеском в глазах. — Больцано рядом. Не надо ни гор, ни пустынь переходить. У них мягкая земля, жирные крестьяне, деревушки одна к одной, как ягнята у матки. Весна — снег сойдёт, реки вскроются — пошлём сотню‑другую всадников. Сожжём пару деревень, женщин и детей в полон, скот — к нашим табунам. Пусть король сначала поймёт, что его граница — не стена, а дверца в наш загон. Она чуть подалась вперёд, глаза сузились. — Не надо сразу лезть в их порт и город. Сначала ободрать окрестности. Пусть Больцано истечёт кровью: крестьяне побегут, пашни пустеют, казна худеет. Тогда и говорить с их королём будет проще — он сам придёт просить мира… или мы придём забрать его голову. Кешиг‑Марга молчала, пока Одон‑Жаргал говорила, следя за язычками пламени в очаге. Потом подняла взгляд на ханшу. — В деревни можно бить быстро, — согласилась она, голос её был ниже и сдержаннее. — Но порт и город — другая добыча. Если сразу начнём жечь всё подряд, они спрячут богатства за стенами. Море даёт им золото, железо, ткани, соль. Главное — не просто крестьяне, а дорога, по которой это всё идёт. Она чуть поправила ремень на талии. — Я бы сделала так. Сначала — как говорит Одон‑Жаргал: короткие набеги на сёла, пленники, скот. Но не глубоко. Так, чтобы они думали, что мы — просто взялись за легкую добычу. А потом, когда они соберут воинов ближе к деревням, — ударить не по ним, а по дороге к порту. Перехватывать караваны к городу, палить амбары, ловить купцов. Пусть порт стоит, но голодает. Она на миг задумалась. — И ещё… Нам нужны люди, знающие их берега и подходы к городу. Пленные крестьяне — не только товар. Из них можно вытрясти, где у Больцано слабые места: броды, просёлки, забытые стоянки. Тогда, когда придёт время, мы сможем подойти к самому порту — не как стая, что грабит по краям, а как нож, который сразу ищет горло. — Нож легко сломается, если горло прикрыто доспехом, — хрипло усмехнулась одна из нойонок, широкоплечая воительница с седой прядью, выбившейся из косы. Она сидела чуть поодаль, но говорила без робости, как та, кто видела немало битв. — Я была у их границы два лета назад. У Больцано деревни мягкие, а вот вокруг города — стены, рвы, железо. У них тяжёлые всадники, много копий, и стрелки на стенах не хуже наших. Если пойдём прямо на порт, словно на стойбище врага в степи, — потеряем слишком многих. Другая, молодая нойонка с узкими глазами и шрамом на скуле, одетая в простой тёмный дэгэль, нетерпеливо повела плечом. — Но и тянуть нельзя, ханша, — горячо сказала она. — Если мы годами будем только жечь их деревни, они привыкнут, спрячут людей за частоколами, научат мужиков брать в руки копья. Сейчас крестьяне мягкие, не готовые, — их легко взять. Через пару лет каждая деревня станет маленькой крепостью. Я бы била чаще и глубже: этой весной — деревни у самой границы, следующей — уже у самого порта. Пусть женщины в Больцано по ночам вздрагивают от любого стука в дверь. — Ты хочешь крови, Алун, — спокойно заметила Кешиг‑Марга, глядя на молодую нойонку. — И это хорошо. Но ханше нужны не только кровь, но и польза. — Кровь и есть польза, если это кровь чужая, — упрямо поджала губы Алун, но умолкла, бросив взгляд на ханшу, понимая границу дозволенного. Широкоплечая нойонка снова заговорила, медленнее: — Если бить по деревням и дорогам к порту, как говорит Кешиг‑Марга, — нам нужно разделить силы. Лёгкие отряды — для быстрых набегов на сёла, более тяжёлые — чтобы отрезать тех, кто выйдет из города. Она чуть склонила голову. — Но пленники из Больцано, особенно их моряки, купцы — это золото. Их можно продать, можно сломать и заставить служить нам. Из таких людей вытаскивают не только слова, но и умения. В шатре снова зашуршали шубы, кто‑то кашлянул, поправляя ворот меха. Женские голоса — ровные, хрипловатые, молодые и старые — наполняли пространство вокруг очага, как если бы над степью кружила не стая волков, а стая хищных птиц, обсуждающих, как лучше рвать новую добычу. Все взгляды снова обернулись к ханше, ожидая, какое слово она скажет Найманзуунадинцэцэг долго не отвечала. Треск дров в очаге стал отчётливее, словно шатёр на миг опустел, сжался до круга света вокруг ханши. Она перевела взгляд с одной нойонки на другую, как будто перебирала стрелы в колчане — каждая своя, нужная, но годится не для всякой цели. Наконец она заговорила: — Вы говорите разумно, — медленно произнесла ханша. — Деревни, дороги, пленники, купцы… Всё это нужно. Но я не хочу, чтобы Больцано привыкло к нашим набегам, как к летнему граду. Переждут — и дальше будут жить. Она чуть подалась вперёд, глаза блеснули тёмным огнём. — Портовый город должен согнуться за один сезон. Не через десять лет набегов, не через три зимовки. Одну весну, одно лето — и король Больцано должен или лежать в земле, или посылать мне дань, как верный пёс. В шатре стало тише. Даже молодая Алун перестала ёрзать. — Так будет, если… — начала широкоплечая нойонка, но Найманзуунадинцэцэг подняла руку, прерывая. — Весной, как только степь отпустит копыта, — её голос стал твёрдым — прикажете созывать людей. Не только ваших ближайших воительниц, но и всех, кто должен мне коней и сабли. Пусть из зимних становищ, из дальних кочевий каждый род выведет столько всадников, сколько обещал. Не будет отговорок о падеже скота и больных детях. Хочет жить под моим небом — платит кровью чужих. Она кивнула Одон‑Жаргал: — Ты, сестра, возьмёшь на себя первые удары по их сёлам. Весной, пока они ещё сонные после зимы, ударишь быстро и жёстко. Сёла у самой границы — огнём, пленных — в наш стан. Мне нужны крестьяне, старосты, мелкие военные, знающие местность. Ломай их, но не всех — язык нужнее мёртвого тела. Затем её взгляд остановился на Кешиг‑Марге: — Ты соберёшь тех, кто может держать строй. Возьмёшь людей у нойонок, у кого есть тяжёлые кони и лучшие лучницы. Когда Одон‑Жаргал всколыхнёт приграничье, ты ударишь глубже — по дорогам к порту, по караванам, по амбарам. Всё, что кормит город, — твоя добыча. Ни одно зерно, ни один купец не должны дойти до их стен спокойно. Она провела ладонью по воздуху над расстеленной шкурой, где мелом были нацарапаны реки, холмы и условный знак города Больцано. — К осени, — сказала ханша негромко, но так, что это прозвучало, как приговор, — в порту должно стать так же голодно и тревожно, как в деревнях. Тогда мы подойдём ближе. Либо они откроют ворота и склонятся, либо будут смотреть с валов, как вокруг города не останется ни хлеба, ни людей, ни надежды. Она выпрямилась, обвела всех взглядом. — Передайте в степные селения, — приказала Найманзуунадинцэцэг. — К весне — созыв. Пусть готовят коней, тянут луки, сушат мясо. Женщины‑воительницы, мужчины, у кого есть силы держать поводья — все, кто чтит моё имя, станут под знамёна. В ответ в шатре еле слышно загудели голоса нойонок — одни коротко склонили головы, другие ударили кулаком по колену или по поясу. В этом глухом, сдержанном шуме чувствовались и жажда добычи, и предвкушение, и чуть‑чуть страха — того самого, что делает воительницу осторожнее, но не отступающей. За войлочными стенами продолжал выть ветер, будто сам степной дух прислушивался к словам ханши. Зима тянулась медленно, как густой кумыс. Войско стояло на месте: шатры, юрты и временные укрепления легли неровным пятном по занесённой степи. Дальних рейдов не было — только дозоры и редкие вылазки к ближайшим селениям за вестями и провиантом. Жизнь воительниц на зимовке словно перетекла из седла внутрь шатров. По утрам, пока мороз был самым лютым, в лагерях слышался глухой стук. Женщины‑воительницы проверяли оружие и тренировались. У шатров стояли вбитые в землю деревянные чурбаки и колья с подвешенными мишенями. Лучницы в тёплых дэгэлях, с мехом на ушах, по очереди выходили вперёд — натягивали тугие луки, посылали стрелу за стрелой. Кто промахивался — получал насмешки и короткую, порку под присмотром старших. В стороне, на утоптанном снегу, глухо гремели схватки баатуров и панцирников‑дэгэлэйев. Это были не смертельные бои, но и не игра: тренировочные доспехи, утяжелённые щиты, отработанные удары. Сходились плечом к плечу, толкали щитами, валили друг друга в снег, вставали и снова упирались, учась держать строй и не отступать, когда ноги немеют от холода. Молодые всадницы, которых этой осенью впервые свели в вместе, плевались кровью и снегом, но молчали: зима — время, когда из людского мяса лепят воинов. Когда солнце поднималось выше, мороз становился мягче, и лагерь жил другим ритмом. Между шатрами ходили воительницы в распахнутых дэгэлях, без спешки. Одни несли связки стрел к мастерам, другие — меха на выделку, третьи тащили тяжёлые котлы к очагам. В походных кузницах вспыхивал огонь: мужчины‑кузнецы и несколько женщин‑оружейниц вынимали из жара тусклые заготовки, выковывали новые наконечники, чинили погнутые клинки. К ним заходили воительницы — сдать саблю в правку, заказать новый нож, кинжал или просто бросить шутку, ткнуть сапогом в плохо зачищенный шов: — Если твой клинок согнётся в первом же бою, я согну тебя самого, — могла усмехнуться какая‑нибудь нойонка, и мужчина‑кузнец только ниже наклонялся над наковальней. Внутри больших шатров, где жили старшие воительницы и нойонки, жизнь шла теплее. Днём там чинили одежду и снаряжение. Кто‑то близко к огню штопал одежду и поддоспешники, латал меховые чулки, менял протёртые укрепляющие нашивки на локтях и коленях. Кто‑то плёл новые тетивы, вязал ремни, пришивал к поясам крепления для ножен и колчанов. Те, у кого был вкус к украшениям, вшивали в воротники цветные нити, вплетали в косы новые бусины и монеты, натирали до блеска серьги и ожерелья, снятые с врагов. По вечерам, когда ночь густо ложилась на степь, жизнь лагеря сжималась к очагам. Вои­тельницы, отстрелявшись и отбегав свою норму, заполняли шатры. В одних играли в кости: деревянные или выточенные из костей животных. Ставкой были ножи, украшения, лишние пайки сушёного мяса, право уйти с ночного дозора или наоборот — обязанность стоять у костра до рассвета. В других шатрах обсуждали прошлые походы, ссорились и мирились, спорили о тактике, о том, кому достанется лучший трофей грядущей весной. Старшие рассказывали истории. О ночных налётах на крепкие аулы, о городах, сдавшихся без боя, о сёстрах по оружию, погибших на копьях врага. Молодые воительницы сидели, подогнув ноги, держали в руках горячие миски и слушали, внимая каждому слову — так, будто рассказы о прежних кампаниях были продолжением подготовки. В некоторых шатрах пели. Протяжные степные песни о конях, дорогах, смерти и славе тянулись под вой ветра, сливаясь с ним. Порой к песням примешивались грубые шутки, вспоминались любовники — взятые с бою, купленные, или оставленные далеко в степных селениях. Особый мир скрывался в личном шатре Одон‑Жаргал. Там, где у большинства воительниц громоздились сундуки с трофеями, шкуры редких зверей и связки оружия, у неё обитало главное богатство — гарем пленённых мужчин. Шатёр был натянут шире, чем у большинства нойонок. Внутри пахло не только дымом и жиром, как в других, но и чем‑то более мягким: настоями трав, выветрившимся вином, человеческим потом. Тяжёлые ковры и подстилки закрывали пол и стены, меховые пологи отрезали ветер, так что здесь всегда было теплее, чем снаружи. Огонь в очаге горел ровно, отбрасывая на стены тени — вытянутые, ломанные, но узнаваемо мужские. Её гарем не был толпой забитых рабов. Многих из этих мужчин отбирали не случайно: высокие, крепкие, с разной кожей, волосами, чертами лиц. На некоторых ещё видны были следы прежней жизни — выцветшие татуировки, след от когда‑то дорогого перстня, по‑крестьянски загрубевшие ладони или же тонкие пальцы, выдающие писца или купца. Теперь их объединяло одно: они принадлежали Одон‑Жаргал. Вечером, когда она возвращалась с тренировок или совета, стража отдёргивала полог её шатра, и воздух внутри будто менялся. Воительница входила тяжёлой, уверенной походкой, не спеша, позволяя всем ощутить её присутствие. На ней мог оставаться дорожный дэгэль, подпоясанный ремнём, из‑под которого виден был намёк на крепкую линию бёдер и сильные ноги; иногда она кидала верхнюю одежду на подушки и оставалась в тонкой рубахе, обтягивающей широкие плечи и тяжёлую грудь. Лицо — с резкими скулами, губы, часто тронутые хищной усмешкой, волосы, стянутые в тугую косу, — всё в ней говорило не о мягкости, а о силе, и эта сила была телесной, почти осязаемой. Мужчины при её появлении по‑разному реагировали. Те, кто недавно попал в гарем, инстинктивно сутулились, прятали взгляды, сжимали плечи, словно пытаясь стать меньше. Те, кто жил тут дольше, уже знали правила. Они выпрямлялись, становились чуть виднее, но не дерзили. Одон‑Жаргал любила смотреть, как под её взглядом мужское тело откликается — не только страхом, но и смутным, неохотным влечением к той, кто держит его судьбу в руках. Она обходила их, как хозяйка, осматривающая своё стадо, но в этом осмотре было слишком много внимания к деталям, чтобы сравнение оставалось только скотским. Могла остановиться рядом с пленником — высоким, светлокожим, с жёсткими рыжеватыми волосами и веснушками на плечах, заметными из‑под распахнутой рубахи. Коснётся пальцами его подбородка, поворачивая лицо к свету огня. Большой, тёплой ладонью, в которой столько же силы, сколько у солдата в кулаке, медленно проведёт по его шее, как бы проверяя — не ослаб ли. — Нормально держишься, — вполголоса скажет она, будто себе. — Неглуп, спина прямая, не ноешь. Ты ещё послужишь. Тех, кто ей особенно приглянулся, она держала ближе к очагу, укрывала лучшими подстилками. Иногда могла сдёрнуть с мужчины грубую, выцветшую одежду, выкинуть к ногам стражи и бросить: — Это тряпьё пусть носят те, кого я не хочу видеть. Этого оденьте нормально. Глаза режет, когда он рядом со мной в таких лохмотьях. По ночам Одон‑Жаргал не была одинока. Шатёр не знал тишины — в нём слышались тяжёлое дыхание, шорохи тел по коврам, приглушённые звуки, в которых смешивались усталость, покорность и что‑то ещё, не имеющее имени. Она умела выбирать себе спутников по настроению: иногда ей нужен был сильный, с мощной грудной клеткой, за которую можно ухватиться, иногда — тихий, податливый, который даже дышал осторожно, боясь нарушить её покой. В её руках чужое тело становилось и игрушкой, и наградой, и отдушиной после долгих дней строевой суровости. Но даже в такие минуты власть не уходила из шатра. Мужчины знали: Одон‑Жаргал не терпит ни жалоб, ни попыток диктовать свои условия. Тот, кто позволял себе лишнее — грубое слово, резкое движение, — быстро понимал разницу между её мягким меховым ложем и холодным снегом за шатром. Она могла, не поднимая голоса, вывести избранного за полог, швырнуть в сугроб и показать, как легко её тяжёлая, выученная в сражениях фигура прижимает его к земле, лишая воздуха и сил. Потом, отпустив, возвращалась внутрь — а его оставляла в наказание на морозе, пока стража не втянет обратно, дрожащего, но уже более покорного раба. Тех же, кто умел быть для неё опорой — не только телом, но и молчаливым присутствием рядом, — она отмечала. Им позволялось чуть больше: сидеть ближе к очагу, иногда слушать разговоры, которые вели воительницы между собой, даже отвечать на редкие её вопросы о их прошлой жизни. В их взглядах было меньше паники и больше сложной смеси страха, уважения и почти что преданности. Для многих воительниц становой шуткой стало: «У Одон‑Жаргал свои кони и свои жеребцы». Но за этой шуткой скрывалась зависть. Она не просто брала трофеи — она подчинила себе тех, кого в их мире обычно ставили выше: мужчин‑воинов, сыновей чужой знати. В ночном полумраке её шатра прежние роли стирались: сильной была только она. Снаружи гарем Одон‑Жаргал казался просто ещё одним из шатров в длинных рядах воинского стана. Внутри тянулись свои тихие, горячие ночи, в которых воительница находила разрядку для накопленной ярости и усталости. Так проходила зима