Проблемы Готье

Я уже сбился с счёту, какой это по счёту отвратительный день. Меня всё стало раздражать, особенно лицей и одноклассники. Стоя перед зеркалом и смотря на своё худощавое тело, покрытое всё синяками, я понимал, что я просто ужасен и отмыться от этого дерьма можно только смертью. Меня вырвало, я прикрыл рот рукой и быстро дошёл до туалета. С того дня, как только я начал выблёвывать еду, всё стало ещё хуже. Какую бы я еду ни ел, она сразу выходила тем же путём, как добралась до желудка. Меня тошнило от еды, я просто не мог на неё смотреть, казалось, теперь и моё тело отвергает любую пищу, что я ем. Подойдя к раковине, я вымыл руки, почистил зубы. Я делал это всё через силу, хотелось просто рухнуть и не вставать с этого кафельного пола никогда. В зеркале я видел то лицо, чьё я возненавидел. Я ненавидел своё тело. Ненавидел своё лицо. Ненавидел свою слабость — то, что я не могу никому дать сдачи. Особенно против толпы, я просто не смогу кулаками отбиться от тёмной материи. Я же даже не умею ей пользоваться, я просто пустое место. Вернувшись в комнату, я продолжил смотреть на своё тело, я видел всё. То, как у меня дрожали руки и ноги, как я боялся, — подсказывало, что я просто боялся, да, именно. Я боялся идти туда, где каждый теперь знал о том, что меня избили и унизили. Я хотел бы не пойти вообще, но для этого придётся всё рассказать отцу. Лицей — это ужасное место. Я зажмурился, я просто панически боялся туда идти. Я устал от этого, устал от того, что я каждый день просыпаюсь и боюсь туда идти, что каждый смотрит на меня как на грязь. Ситуация дерьмо, полнейшее дерьмо. Рубашку вчера испортили, и Сильвия недоверчиво тогда смотрела на меня, не понимая, как я мог испортить рубашку так, что её нельзя было отстирать. Пришлось купить новую. Я вновь выгляжу как с иголочки, но в какой от этого смысл? Если мне вновь испортят не только внешний вид, но и саму душу. Я понимал, что я не смогу ничего изменить, и это бросало в уныние. Меня бросало в холодный пот, стоило подумать о лицее, я еле как встал с кровати. Хотелось просто не дышать, не существовать на этой планете, чтобы просто не позориться больше, чтобы просто быть чуть счастливее. Тогда моя душа успокоилась бы, но это не суждено сбыться... Наверное. Честно говоря, мне приснился кошмар, как я умер. От такого сна мне ничуть не было страшно, лишь непонятно, почему мой рассудок сам подкидывает идеи, как можно это сделать, и подстрекает меня. Но всё же мне не казалось это уже чем-то плохим. Ведь кто-то заботился обо мне? Я слышу лишь гадости и упрёки. Есть ли у меня человек, который защитил бы меня? Ну, кроме Леона. Признаюсь, думая об одноклассниках и лицее, меня бросало в дрожь, у меня начиналась истерика, будто мой сам мозг отказывался туда идти, живот крутило от стресса, казалось, моё сердце остановится от такой нагрузки на меня. Но я продолжал ходить, хотя иногда пытался соврать, что мне плохо, естественно, мне никто не верил. Ненавижу, ненавижу, как бы хотелось избавиться от этих проблем. Сука, ненавижу всех их, обещаю, я убью их в будущем, о, как же я их ненавижу! Не описать словами просто, я просто не мог смириться, что я стал изгоем. За что?! Я ничего им даже не сделал, чтобы они меня ненавидели. Значит, они просто не заслужили жить. Почему мой мозг говорит, что мне суждено умереть, но не им? Нету их — нету проблем, всё ведь логично? Нет, я просто не смогу на такое пойти, у меня даже нету оружия для этого, я просто не смогу этого сделать. Единственный выход — это избавиться от самого себя. Но я ведь даже не посмотрел жизни, не смог ею насладиться, может, просто сбежать? Аргх... К чёрту эти рассуждения, потом сам пойму, что мне ближе...

***

Я сидел на уроке, но не слышал ни слова, всё было будто под водой, заглушились все звуки, я слышал только одно... Учительница что-то писала на доске, я смотрел на её руку, двигающуюся вверх-вниз, и не видел ни единой буквы, что она написала. Всё размывалось, я слышал и чувствовал, как бешено бьётся моё сердце. Казалось, я не в лицей пошёл, а на войну. Единственной целью которой было — выжить, уцелеть. За спиной кто-то зашептался, я слышал их голоса, как они рассуждают о чём-то. Я не разбирал слов, но знал, о чём они говорят. О видео. О том, какой я жалкий, о том, какой я трус, о том, что я не смог себя защитить. Я крепко сжал ручку в руке, тяжело дыша, я просто пытался успокоиться. Сердце бешено колотилось. «Только бы не заплакать. Только бы не заплакать здесь». Я просто мечтал о том, чтобы не показать им своих слёз. Если заплачу — они точно найдут момент меня вновь унизить. Отсидев наконец этот урок и услышав долгожданный звонок, я ватными ногами поднялся со стула и начал собирать учебники в портфель. Я слышал, как меня звали по фамилии, как опять начались смешки. Мои руки очень сильно дрожали, я просто молился, чтобы никто этого не заметил. Я направился на выход из класса, я пытался быть тихим и незаметным, чтобы просто не привлечь ничьё внимание, но кто-то грубо толкнул меня плечом, я упал на корточки, из открытого рюкзака, что был на моём плече, вывалились учебники. Я увидел эти учебники — по Октавианскому и по химии. Вместо страха во мне вспыхнула злость, послышался смех, надо мной смеялись. Как же хотелось влепить этому придурку, чтобы он почувствовал хоть половину боли, что чувствую я. Но, естественно, я не смог этого сделать, особенно учитывая, что я панически его боюсь. Я тянусь к учебникам, как вдруг меня бьют по спине, я падаю на колени, опираясь локтями об пол, тело дрожит от внезапного стресса. Я не хотел этого делать, но лучше так, чем никак. Я сел, смотря на тех, кто это сделал. Я хмурился, но было страшно, особенно зная, что я ничего не могу им сделать. Я не умею пользоваться тёмной материей, значит, я бессилен. Смешки, я не разбираю, что они говорят, ком встаёт в горле, руки дрожат, это был не обычный страх, а животный. Тот самый страх перед опасностью, отвратительное, омерзительное состояние. Слишком жалко. Слишком... Я слишком жалкий, я не могу даже себя защитить, почему я подумал, что смогу защитить Леона? Он сам меня спас, получилось вообще наоборот. — Хитклиф, ты нас вообще слушаешь? — Посмотрите-ка на него, мне кажется, он сейчас заплачет! — Ха-ха-ха, точно, Хитклиф, смотри не заплачь, выглядишь слишком жалко! Что их так забавляет в моём положении? Превосходство надо мной? Я попытался прикрыть учебники, если их повредят, то мне не поздоровится, отец точно спросит, что случилось, он всё узнает. Какой же позор будет, я из хорошей, обеспеченной семьи, но не могу за себя постоять, почему я настолько ужасен? Ещё некоторое время это продолжалось, унижение. Надо мной смеялись, возможно, вновь снимали на видео, обзывали. Но самое главное — это то, что меня несколько раз ударили по лицу, я просто сидел, пытаясь глубоко дышать и не умереть от страха. Я понимал, что это паническая атака, но я ничего не мог поделать, я не хочу, чтобы они это видели, но, естественно, они это увидели. Через время всё-таки это прошло, я смог уйти оттуда, одежда была помята, я не понимал, что дальше делать. Гедеон в курсе, казалось, что все в курсе, что произошло тогда. Да и само видео есть в сети. После этого случая моя личка в соцсетях была забита гадостями, я и так их не вёл, но когда друг, с которым я давно дружу, предложил мне снять хоть одно видео, я пожалел об этом. На следующий день все в лицее знали об этом видео, я его удалил, но они его сохранили, меня высмеивали, приставали, толкали тогда. После такого случая я удалил все видео, но аккаунт оставил. Но после этого случая с записью я просто их удалил — все свои социальные сети. Я не смогу один против целой системы пойти. Против всего общества.

***

Я вышел из лицея. Рука, которая держала лямку портфеля, дрожала, но я наконец вышел из этого адского здания. Издалека я увидел машину Кевина и, направившись к ней, заметил Леона. Он стоял и ждал своего нового водителя, он выглядел напряжённо. Я сразу понял почему — мимо проходил Клив со своими друзьями. Я не знал даже, что делать: помочь ему, предложив сесть в машину к Кевину, или промолчать. Я сел в машину к Кевину. Я понимаю, что это плохо, но мне всё равно, это ведь не моё дело. Я увидел взгляд Кевина через зеркало, он посмотрел на мой внешний вид, поджал губы и отвёл взгляд. Он явно заметил мои следы побоев на теле. Также он, скорее всего, понимая, что я не в настроении с кем-то говорить, промолчал, не став меня упрекать. Кевин всегда ко мне хорошо относился и переживал. Думаю, ему было тяжело смотреть на мой внешний вид, на то, какой я побитый и униженный. Я и сам знаю, что жалок. Облизнув разбитую губу, с которой текла кровь, я размышлял о том, что мне делать дальше. Завтра пятница, последний учебный день, потом два выходных. Я наконец смогу отдохнуть, ведь так? Смогу не думать о них. Леон, надеюсь, он не в обиде за то, что я его так бросил. Я посмотрел в окно, Леон стоял, опустив голову, издалека Клив ему что-то кричал. Отвратительное общество, отвратительные люди. Почему меня окружают настолько ужасные люди? В любом случае, Леон силён, сможет дать отпор, хотя я знаю, что это не так. Да и он хотел, чтобы я не лез не в своё дело. Обидно, конечно, что он меня спас, но не даёт мне его спасать. Что ж... Пусть будет так.

***

Дома я лежал на кровати. Я принял ванну и теперь просто лежал, смотря в потолок. Время уже близилось к вечеру, я всё ещё не ел. Я за всё время сбросил больше трёх килограмм, думаю, Сильвия и другие заметили это. Но всё же, когда меня позвали на ужин, я спустился, поел, видя взгляды на себе. Гедеон смотрел презрительно что ли? Габриэлла непонимающе смотрела на меня, почему я перестал к ней заходить и играть с ней. Не могу же я сказать, что я занят тем, что думаю, как мне выжить в лицее. Я копался вилкой в тарелке — красивый, сбалансированный ужин: индейка, картошка и листья салата. Я делал вид, что ем. Но я видел, что Гедеон то и дело смотрит на меня. Для большей убедительности мне пришлось поесть, несколько кусочков, но меня сразу начало тошнить. Я дотерпел, поднялся к себе в комнату и, дойдя до туалета, выблевал всё, что съел. Это было не по моей воле, просто уже мой желудок воротило от еды. Просидев в туалете больше пятнадцати минут, я заметил, что у меня ногти стали слишком некрепкими. Я почистил зубы, как вдруг заметил, что кусочек зуба во время еды откололся. Я удивился, смотря на этот кусок зуба в своих руках — он был маленьким, поэтому я его просто закинул в раковину, и тот улетел в трубу. Всё же я почистил зубы, несмотря на то, что мне это было уже больно делать. Я вернулся в комнату и, как только сел на кровать, в мою комнату влетел Гедеон. Он выглядел недовольным и строгим. Сразу посмотрел на меня и был удивлённым, на секунду его лицо дрогнуло. Неужели он меня жалел? Гедеон тяжело вздохнул и сказал, прикрыв за собой дверь: — Готье, скажи мне на милость, почему ты ничего не ешь? Что с тобой происходит? Почему в сети гуляют видео, где тебя избивают? Гедеон поджал губы. Неужели он беспокоился за меня? Я даже не знал, что говорить, просто молчал, а потом у меня заболела голова. Я приложил руку к своему виску. Гедеон замолк и подлетел ко мне, обеспокоенно говоря: — Готье? Что такое? Тебе плохо? Перед глазами всё плыло, я уже не разбирал его слов, голова просто разрывалась от боли. Я положил ладонь на его рот, таким образом прося помолчать. Голова раскалывалась от шума. Я тяжело дышал. Гедеон замолчал и убрал мою руку. Он уже не выглядел строгим. Я сразу вспомнил то, как мы были близки в детстве, от этого меня бросило в уныние. Я хотел бы, жутко хотел, чтобы брат вновь был таким, каким я его запомнил. Я даже не заметил, как заплакал — не из-за тёплых воспоминаний, а от боли, от того, как у меня болела голова и от того, как мне было плохо. Всё же Гедеон не сдержал слова и вновь начал говорить, но я не разбирал ни единого его слова. Голос доносился сквозь шум в ушах, как сквозь воду, все слова превращались в кашу: — Г0|∆3? 1ОT&Е! ₽0Ж∆lYU^CТ0, ∆3RX1Cb.... Я закрыл глаза, перед этим почувствовав на себе руки Гедеона — он поймал меня, чтобы я не упал лицом в пол. Всё провалилось в темноту. Но перед этим я успел подумать: наверное, я ошибался, когда думал, что я никому не нужен. Или это всё притворство?