Сердце из камня

      Аластор не любит запах ладана. Нет, он его просто ненавидит! Этот отвратительный аромат ужасно въедается под кожу и не вымывается по несколько дней. Он стал липким намёком на то, во что он больше не мог верить. Поэтому и церковь он старается обходить за километр. Слишком навевает воспоминания о детстве.       Его мать была чрезвычайно доброй, замечательной женщиной, центром вселенной для Аластора. Он помнит её глаза, сияющие жизнерадостным блеском даже когда в доме не было денег даже на уголь; её нежные руки, пропитанные запахом выпечки и теста; её мягкие, с несползающей улыбкой губы, которые каждую ночь перед сном целовали маленького Аластора в лоб и в кудрявую макушку. И насколько же набожна она была! Крест на груди, ежедневные молитвы до и после еды, евхаристия во время воскресной Мессы, исповеди раз в месяц, великий и рождественский посты, тысячи католических праздников с обязательным посещением церкви и никакого мяса по пятницам.       И Аластор верил в Бога ничуть не меньше. Колени его были всегда украшены синевой от постоянного стояния на них на каменном полу церкви, держа за руку маму и всю душу вливая в чтение молитвы. Он верил, что этот отвратный запах ладана поможет ему стать ближе к Богу, ближе к небесам. Бог ведь любит всех, кто верит, любит таких прекрасных людей, как его мама. Он всегда будет с ними, всегда поможет, ангелы-хранители ведь сберегут их, верно?       О, ангелы, эти светлые загадочные создания, были для Аластора отдельной неизведанной темой, будоражащей юный разум.       Он часто видел сон, самый любимый сон, ради которого он был готов без всяких маминых указов ложиться как можно раньше, даже с заходом солнца. В этом сне Аластор бродил по саду, определённо райскому саду, наполненному светом. Деревья и кусты расступались перед ним, дружелюбно приветствуя в самой своей чаще, зверьки самых разных размеров, напоминавшие земных животных, не пытались спрятаться от него, но и попыток напасть не предпринимали, буквально каждое растение было увешано сочными плодами, сладкий аромат которых Аластор чувствовал как наяву. Он шёл по саду до тех пор, пока не замечал впереди озеро с кристально чистой водой, от которого веяло прохладой, приятно обволакивающей тело на берегу. А на камнях, чуть поодаль от Аластора, сидел ангел. Не просто ангел, а настоящий серафим, самое приближённое к Богу существо. И красотой он обладал действительно божественной.       На белом мечтательном лице сияла тёплая улыбка, взгляд был сосредоточен в одной точке перед собой, на водной глади. Разумом серафим явно находился где-то в своих мыслях и фантазиях. Он выглядел хрупко, как ожившая фарфоровая кукла, которая, казалось, может треснуть от любого неловкого удара о камень. Но на самом деле худое тело ангела, скрытое под белой рясой, было скорее гуттаперчевым и алмазным, Аластор был уверен в этом. В Библии было сказано, что одной парой крыльев серафимы закрывают глаза, чтобы не ослепнуть от божественного света, другая пара нужна для полёта, а третья – прикрывать ноги, в знак вечного смирения и покорности перед Богом. Но у этого серафима все шесть могучих белоснежных крыльев безмятежно лежали на земле за спиной, легко трепещась на ветру. Ряса была небрежно задёрнута до бёдер, открывая вид на тонкие ноги, болтающиеся по колено в воде.       Аластор мог лишь подолгу заворожённо наблюдать из кустов или стоя за ближайшим камнем. Он не знал, замечал ли его ангел, и показаться так и не решился.       Затем сон, как правило, обрывался.       Аластор, полный разочарования, просыпался, а затем пытался снова уснуть, в надежде снова увидеть ангела. Но ничего не выходило.       Когда он подрос, этот сон стал сниться реже, а потом и вовсе покинул мальчика. Остался в забытии, как наивная детская мечта. Вера сохранилась, но стала тише, будничнее, грёзы о райских садах сменились более повседневными заботами, как учёба в школе, драки с соседскими мальчишками, иногда – подработка разносчиком газет и ежедневное слушание радиопередач. Когда мама узнала о его увлечении радио, на накопленные деньги купила ему новенький радиоприёмник, от которого Аластор мог не отлипать часами напролёт.       Как же он был благодарен ей, как же сильно он любил её!       Но в один день её не стало. Была жестоко изнасилована и зарезана в подворотне, когда шла домой с работы. Аластору было семнадцать. И именно в этот момент его маленький тёплый мирок рассыпался в прах. Он видел окровавленное, изуродованное страшными ножевыми порезами и вспоротое насквозь тело матери. Румяная, некогда смуглая кожа теперь была уродливого сине-зелёного, как болотная муть, цвета, а глаза так и застыли в предсмертной агонии и страхе навечно.       Аластор пришёл в церковь. В последний раз. Прочёл молитву за упокоение её души, поставил свечку – механически, одним отточенным движением. В этом не было утешения или божественной благодати, это был просто последний обряд, последний долг перед ней. И перед призраком собственной веры.       Даже собственный дом, который перешёл ему, как единственному наследнику, казался мерзким без её присутствия. Пространство, рождённое её существованием, умерло вместе с ней. И тишину разбавляли лишь его останки, глухим звуком, по инерции, отвечавшие на каждый шаг.       На следующую ночь после смерти матери давно забытый сон вернулся. Аластор снова попал в райский сад. Но от детского восхищения в нём не осталось и следа. Он шёл, подгоняемый гневом, с уверенностью хищника, не оглядываясь и наступая прямо на раздвигающиеся перед ним кусты.       Сам сон не изменился с тех пор. Но вот растения немного побледнели, а листья на них слегка сморщились. В воздухе стоял сладковатый запах, исходивший от начинавших гнить плодов. Животных не было совсем, за исключением ворон, иногда кричащих с веток деревьев.       Наконец Аластор дошёл до несчастного озера, вода в котором стала явно мутнее. На камнях неизменно сидел ангел. Но больше Аластор не маленький пугливый мальчик. И в этот раз он не намерен прятаться.       – Ох, какая встреча, – с нескрываемым сарказмом в голосе начал Аластор, шаг за шагом приближаясь к ангелу. – Почему именно сейчас? Ты не появлялся в моих снах уже несколько лет, и решил показаться вновь именно когда умерла моя мать?       Кровь в теле юного Аластора начала сильнее вскипать от реакции ангела. Он сидел всё так же неподвижно и по-прежнему глядел в воду с застывшей маской блаженства на лице, игнорируя присутствие и слова Аластора. Словно его тут и не было вовсе.       – Объясни мне ты, как тот, кто лично знаком с Богом, какого чёрта происходит? Почему она, при всей её вере и покорности Ему была убита этой грязной свиньёй? Где Он вообще был, пока её резали в том переулке? Где был ты? Сидел тут и отдыхал всё это время?       Собственный голос звучал приглушённо и отдавался в голове эхом, отражающимся то ли от черепной коробки, то ли от границ этого маленького мирка.       Ангел молчал. Маска не сползала с лица. Аластор больше не мог держаться, к горлу подступал ком, а на глаза навернулись слёзы ярости и обиды, накопившиеся за эти дни.       – Ну и чего ты молчишь? – рявкнул Аластор, с силой дёрнув ангела за плечо, но тот вернулся в своё положение и даже не взглянул на мальчишку. – Заслуживает ли всей этой веры твой Бог, или это всё пафосное лицемерие? Или мы все для Него настоящие рабы, до которых Ему никакого дела нет?       Лишь сейчас Аластор осознал, что что-то не так. Что-то явно изменилось с тех пор, как он в последний раз видел этот сон. Улыбка ангела казалась натянутой, точно нарисованной. В глазах было невозможно что-либо разобрать. С каждой секундой Аластору всё больше мерещилось, что они выглядят как глаза его матери при смерти. Вокруг шеи ангела он заметил желтоватый след, похожий на след от верёвки.       Воздух становился тяжелее, а запах гниения всё невыносимее. Вода в озере настолько помутнела и потемнела, что совершенно перестала отражать происходящее. В один момент свет словно погас и стало пасмурно, как перед сильнейшей бурей, хотя солнце всё ещё светило. Все попрятавшиеся зверьки вылезли из своих нор. И все они смотрели на человеческого юношу и ангела. Не пытались напасть, просто сидели и наблюдали, и в глазах их отражалась та же мёртвая пустота, что и в глазах серафима.       И наконец ангел пробудился. Медленно, как у заводного механизма, поднялась его голова.       – О, мой мальчик, – раздался голос, но рот по-прежнему был растянут в той же улыбке. Это был не просто голос, а миллионы разных голосов, сливавшихся в единый хор, лившийся отовсюду: от каждого зверька и дерева, со дна озера, от камней, на которых сидел ангел. – Бог любит всех.       Аластор отступил на шаг назад, оглушённый этой речью. Виски пронзила резкая боль.       – Ты говоришь, что хочешь знать его истинный взгляд на мир, – продолжил ангел, и с той же механичностью поднялись его руки, приняв молитвенную позу. – Я тебе его покажу.       Безжизненные глаза в последний раз посмотрели в небо, которое вдруг оказалось будто нарисованным. Затем тонкие длинные пальцы легли на приоткрытые веки.       – Прости мне моё существование, – раздался всего один голос, из самого нутра ангела, и с приглушённым хрустом пальцы вошли глубоко внутрь глазниц.       С выражением невозмутимого блаженного экстаза на лице ангел потянул и вырвал яблоки глаз. Щёки залила золотая субстанция.       У Аластора перехватило дыхание, в собственных глазах возникла фантомная боль. Холодная злоба окончательно ушла, сменившись леденящим душу страхом, от которого заныли зубы. Нет, это существо, являвшееся к нему с самого детства, не могло быть ангелом. Или это и есть истинное лицо всех служащих Богу?       Оно смотрело на него пустыми, чёрными глазницами. И даже в этих глазницах было больше слов, чем в тех безжизненных глазах.       – Мой мальчик, – вновь раздался хор голосов, – Бог любит всех. Меня он любил особенно, и ты увидишь, во что я превратился.       Оно раздавило глаза в руках, и прозрачная студенистая масса потекла в озеро. Крылья беспорядочно, аритмично зашевелились, как у пойманной птицы в хватке хищника, и начали рассыпаться на перья, а перья – в мелкую, режущую пыль, которая поднялась порывами ветра, отчего Аластору пришлось закрыть лицо. Райский сад всё стремительнее гнил, словно время бежало с неумолимой скоростью. Всё вокруг выцветало и старело, как древняя картина, написанная рукой умелого мастера. Деревья скрипели и сгибались, теряя кору, а трава в момент обгорела, обнажив чёрную землю. Лишь безглазое существо в ободранной рясе осталось нетронуто временем. Оно оказалось единственной реальной вещью в этом нарисованном мире, и от этого становилось ещё хуже.       И в последние секунды перед тем, как окончательно задохнуться воздухом, который настолько загустел, что напоминал воду, Аластор увидел знакомые, но спутанные и слипшиеся от чёрной слизи пряди на поверхности озера. А затем и полностью всплывшее тело его матери, и глаза её были точно так же вырваны.       Именно в этот момент его разум оказался перегружен, перестал быть способен находиться в этом сне. Аластор проснулся в своей спальне в холодном поту, пытаясь отдышаться, будто он только что выплыл со дна морской бездны. В глазах всё стоял труп матери. Трясущейся рукой он потянулся к светильнику у кровати. Хотелось включить весь свет в доме, напомнить себе и убедиться, что сон закончился, что он снова в реальном мире. И тут он ощутил на себе чужой взор. Он был не один в комнате.       Оно сидело у его кровати, Его кости были безобразно вывихнуты наружу. С неизменной улыбкой, по-детски, Оно умиротворённо сложило на матрас руки и голову. И наблюдало за Аластором. Но теперь глазницы не были пусты. На них залегли тёмные тени, а внутри находились абсолютно чёрные глаза со змеиными зрачками-прорезями.       Оно не двигалось и не дышало. Эти секунды длились целую бесконечность. Аластор и сам забыл, как дышать, лёгкие горели, а в крови закипал адреналин.       Наконец он дёрнулся, в панике пнув существо ногой и вскочив с кровати. Что-то хрустнуло, и Оно упало, распластавшись на полу, а шея неестественно изогнулась. Улыбка при этом не дрогнула, а только сильнее растянулась от уха до уха, обнажив острые зубы. Затем шея с тем же хрустом вернулась в нормальное положение.       У Аластора пробежали мурашки по коже. Хотелось кричать, бежать из этой комнаты, из этого проклятого дома. Ужас снова подкатил к горлу от осознания того, что теперь это всё не сон, и того, что он только что сделал. Он уже был готов к смерти, к тому, что существо сейчас набросится на него. Неужели именно так и выглядит та самая божественная кара?       Но Оно просто встало, неспешно и с большим усилием вправляя вывернутые конечности. Крылья, от которых остались просто обугленные, покрытые чёрными струпьями кости, сам каркас, со скрипом и хрустом волочились по полу. В этом движении существа не было ни злобы, ни настроя на небесное возмездие в сторону мальчишки. Была только усталость и тяжесть, как от неподъёмного бремени.       – Что ты такое? – голос Аластора предательски дрожал. – И что тебе от меня нужно?       – Как невежливо, – существо фыркнуло и впервые заговорило само.       Фарфоровое лицо треснуло в уголке губ, и из трещины полился золотой свет.       – Отвечай! – вскрикнул Аластор. Его натянутое как струна терпение лопнуло, и он сорвался, кинувшись на существо, и схватив того за шею двумя руками.       Тело под рясой оказалось нечеловечески ледяным и твёрдым, словно мягких тканей у него и не было, и сжать, задушить его было невозможно.       Оно улыбнулось ещё шире, и трещина расползлась на всё лицо.       Внезапно радиоприёмник включился сам по себе, и звучало из него нечто похожее на хоровое, церковное пение, прерываемое помехами. Светильник замигал, пока совсем не погас. Окно распахнулось, и ветер ворвался в комнату. В нос Аластора ударил запах ладана.       – Я – тот, кто видел и слышал её молитвы. Твои молитвы. Слова в пустоту. Богу, увы, до них нет никакого дела. У него сердце из камня.       – Ты... Ты ангел? – спросил Аластор, не отрывая рук от шеи существа. – Служишь Ему?       Существо рассмеялось. Смех перерос в раскатистый, истерический хохот, а из змеиных глаз потекла чёрная жидкость, напоминающая густые, смешанные со смолой и кровью слёзы.       Аластор почувствовал, что ледяная шея нагрелась и обожгла ему руки, как раскалённый металл, и тут же отдёрнул их. Ещё бы секунда, и кожа бы просто приклеилась к чужому телу.       – Я не ангел, мой мальчик, – наконец успокоившись, Оно снова заговорило, – уже нет.       Оно плавно подняло руки, которые теперь оказались чёрными, точно по самим венам здесь текла тёмная магия. От кожи остались лишь отваливающиеся кусками обгоревшие угли. Руки потянулись к лицу Аластора и мягко легли на его челюсть, поглаживая щёки.       Аластор хотел дёрнуться, отступить и выйти из хватки кошмарных рук, но оказался не в силах пошевелиться, что-то удерживало его на месте, привязало к полу.       Тогда крылья существа вновь принялись обрастать перьями. Не белыми и мягкими, как раньше, а алыми и твёрдыми как звенящая сталь. Из головы медленны вытянулись два изогнутых козлиных рога. Оно раскрыло рот, и оттуда, извиваясь, выползла жёлтая змея, чьи чешуйки искрились тем же золотым светом, что и трещины на лице. Обвивая голову существа, она переползла к рогам, образовав вокруг них некое искажённое, извращённое подобие нимба.       Из горла Аластора раздался крик, но сразу же заглох, будто голосовые связки отключили или совсем вырвали. От увиденного подступило жуткое чувство тошноты.       – Я – Дьявол, – прошептало Оно, царапая острым когтём на лбу Аластора некий символ с множеством углов, лучей и кривых линий, напоминающий разорванную звезду. Символ, казалось, не просто вырисовывался на самой коже, а вживался глубоко в черепную коробку.       В этот момент хор голосов из радиоприёмника усилился. Аластор разобрал одно слово, повторяемое в полной какофонии звуков и голосов: "Проснись".       И он проснулся.       Снова в своей кровати, в той же комнате, но за окном светило солнце.       Он тут же в панике ощупал лоб и выдохнул, не обнаружив на них никаких следов символов. Пальцы дрожали, а сердце отбивало бешеный ритм в грудной клетке. Страх обволакивал, но постепенно на смену ему приходило что-то другое. На его место встал иной, точный и расчётливый механизм – разум.       Аластор огляделся. В комнате ничего не изменилось с прошлого вечера. Однако взгляд упал на Библию на полу. Ещё вчера она стояла на полке. В голове вновь всплыл образ безглазого ангела из сна. Падшего ангела. Кто из них мог явиться к нему в таком богохульном обличье? Вспомнились уроки из ненавистной воскресной школы, и ответ пришёл сам.       – Люцифер, – прошептал он, глядя на книгу.

***

      Проснувшись, Люцифер резко вскочил с дивана в зале королевского дворца, касаясь своего лица, проверяя на целостность. Всё оказалось в порядке, никаких трещин. И глаза на месте. Постепенно мысли прояснились и пришло осознание, что это был всего-навсего сон.       Кажется, он задремал чуть раньше положенного после тяжёлого дня в Аду. Лилит, должно быть, уже спит в их спальне.       Он опять случайным образом оказался свидетелем чужого, человеческого кошмара. Точнее, не просто свидетелем, а полноценным участником. На этот раз – какой-то совсем юный паренёк, судя по всему, недавно потерявший мать.       «Бедное дитя. Я ведь наверняка испугал его. Хотя может быть он убедился, что лучше уж верить в слепого Бога, чем обитать в Аду, рука об руку с такими чудовищами», – Люцифер издал нервный смешок в ответ на собственные мысли.       И всё же, что-то в этом мальчике его не отпускало.       От пробирающего холода Дьявол накинул на голые плечи первую попавшуюся ткань – длинную простыню, в которой он запутался пока спал, и волоча её за собой по полу, приблизился к пустой стене. Как по щелчку обои превратились в пустое полотно.       Люцифер поймал взгляд жёлтой змеи, которая всё это время послушно сидела, обвившись вокруг его руки.       – Миледи, прошу, – он улыбнулся, и глаза зазывающе сверкнули.       В глазах змеи возник точно такой же блеск, подобно зеркальному отражению. Она, не долго думая, впилась клыками в кожу руки. Медленно закапала на холст золотая кровь. Капли, расплываясь на полотне, превращались в рисунки, выполненные с фотографичной точностью. Они мгновенно менялись, создавая иллюзию движения, оживляя всю стену.       И в этих рисунках отражалась целая судьба. Судьба того самого мальчишки из сна.       И её вид не принёс облегчения Люциферу.       «Боже мой, и этот монстр скоро появится здесь, В Аду», – пронеслось в голове Дьявола. Тут же волной нахлынула тоска, отвращение ко всему на свете, и к себе – в первую очередь. Хотелось разодрать когтями чёртову стену в клочья, стереть с неё эти образы, залить тьмой и забыть.       Судьба на полотне показала убийцу.       Жестокого, безжалостного убийцу, упивающегося смертью просто ради удовольствия. Убийцу, который знал, что Бог – слеп и глух, рай – всего-навсего нарисованная картина, а вот Дьявол – вполне реален. И теперь, докопавшийся до истины через этого самого Дьявола, шёл сюда, в поисках своего места под солнцем. Движимый желанием захватить, присвоить и превзойти в своей чудовищности.