Сияж

«Более же всего облекитесь в любовь, которая есть совокупность совершенства»

(Кол. 3:14)

13 февраля 1988 года

Москва, Россия

      День всех влюбленных — не тот праздник, о котором вообще было принято говорить в Советском Союзе. Макаров знал о его существовании из рассказов дипломатов, прибывших обратно на родину, и исторических книг, которые он листал время от времени для саморазвития, но никогда не придавал картонным сердечкам и коробке шоколада особого значения. До тех пор, пока одна строптивая девица, запавшая в душу, теплым, летним вечером не проболталась ему о своих глупых романтических мечтах.       Престарелый полковник, стоящий за старой кафедрой внизу, монотонно и без всякого интереса бубнил себе под нос тему лекции. Звук его голоса вяз в спертом воздухе огромной аудитории. Курсанты кто скучал, кто тихо переговаривался с товарищем, и преподаватель, обязанный по чину и чести следить за порядком и дисциплиной, даже не повел ухом.       Лекционные столы уходили вверх крутыми ступенями амфитеатра. Макаров занял свое любимое, стратегически выгодное место: с самого края деревянной парты, прямо у лестницы, ровно на экваторе зала. Отсюда открывался безупречный обзор и именно сюда, по неизвестной для Владимира причине, преподаватели смотрели реже всего.       Макаров опустил глаза на свою тетрадь, где среди схем тактического наступления и строгих векторных флангов обхода красовались совершенно новые, взбалмошные и рваные записи. И, если быть до конца честным, откровенно пошлые для курсанта элитной военной академии.       Шариковая ручка замерла над исписанным листом. Владимир сжал ребристый пластиковый корпус так, что побелели кончики пальцев. Он старался подобрать слова, но его холодной, аналитический ум вдруг пасовал перед задачей. Выходило либо слишком сухо — так, будто Макаров писал рапорт, — либо до тошноты и смятения неловко. Как, черт возьми, грамотно сформулировать и передать чувства, которые он испытывает, глядя на нее? Или, например, то тянущее, темное, почти животное желание прижать Майю к холодной кирпичной стене за казармами, спрятав ото всех, и целовать ее в отчаянной нежности?       Владимир с раздражением зачеркнул очередную фразу. Чернила дешевой ручки слегка протекли, проступив синей жидкостью на обратной стороне листа.       Ровно на ярус выше, дыша ему практически в затылок, сидели Женя и Федор. Макаров физически ощущал их присутствие. Федя был вообще отдельным, сложным уравнением среди общей задачки. Брат-близнец Майи. Смотреть в глаза сокурснику после тех мыслей, которые доселе роились в голове Макарова о его сестре, было делом, требующим особой выдержки.       Сзади скрипнула старая древесина скамьи. Женя, откровенно умиравший со скуки от монолога полковника, свесился вперед, уперев локти в свою часть стола. Его взгляд лениво скользнул вниз, через плечо Володи, прямо ему в тетрадь.       Ступор Дельвига длился секунду. Затем над ухом Макарова раздался тихий, едва сдерживаемый смешок. Женя вальяжно откинулся на спинку и пнул под столом задремавшего Федора носком берцев по голени.       — Ты только глянь на нашего отличника всего потока, — звенящим от ехидства шепотом томно протянул Евгений, наклоняясь еще ближе к другу. — Штейн, проснись. Твой будущий командир, кажется, конспекты больше не пишет. Судя по слогу, он планирует брать кого-то на абордаж…       Владимир даже не шелохнулся, лишь сжал челюсти и нахмурил брови. Он медленно, с ледяным спокойствием закрыл тетрадь, накрыв обложку своей широкой ладонью.       — Что ты хочешь? — бросил Макаров через плечо.       Федя, окончательно проснувшись и протерев глаза, вытянул шею и руки, разминая мышцы. До его сонного мозга сказанные Женей слова доходили неторопливо. Он неспешно осмотрел товарищей и, когда Штейн окончательно сообразил, про кого, а главное, про что говорил Дельвиг, издал сдавленный хрип, зарывшись лицом в ладони.       — Можете идти, — прозвучала долгожданная фраза из уст преподавателя. Моментально, как по команде, сотни курсантов потока поднялись. Монотонный бубнеж полковника, который теперь разговаривал с командирами отделений, потонул в гуле молодых голосов.       Владимир, изменив себе, не стал ждать, пока толпа схлынет. Он быстрым, но ловким движением кинул тетрадь в портфель и, подхватив шинель, поспешным шагом направился к выходу. Макаров двигался сквозь поток однокурсников молча, сосредоточенно и не глядя по сторонам. Ему срочно нужно было пространство, воздух. И, по возможности, отсутствие любопытных свидетелей его минутной слабости.       Но у Дельвига, вдохновившегося диковинным открытием, были своим планы, в которые он, конечно, втянул и Федора.       Они нагнали его в коридоре — длинном, с огромными арочными окнами, за которыми синели ранние февральские сумерки.       — Макаров! — вкрадчивый и насмешливый голос Жени Володя уловил, стоя у подоконника. — Куда так спешим, курсант? Боишься, что муза уйдет?       Владимир замер и обернулся не сразу. Он поправил ремень на поясе, давая себе секунду, чтобы вернуть лику прежнюю браваду. Когда Макаров снисходительно обернулся, его лицо было натянуто ухарским.       — У меня встреча, — коротко буркнул он. — И я не намерен на нее опаздывать.       — Встреча, значит, — кивнул Федя, взыскательно подняв брови. Затем Штейн улыбнулся — не зло и даже без иронии. Обычной, терпимой братской улыбкой, которая раздражала Володю больше всего на свете. Федор прислонился плечом к прохладной стене, скрестив руки на груди. — С моей сестрой, я полагаю?       Владимир раздраженно отвел взгляд, прежде чем ответить:       — С твоей сестрой, — отрицать очевидное было бессмысленно, особенно после того, как его поймали с поличным. Макаров глянул на Федю. — Есть возражения?       — Никак нет, — хмыкнул Штейн, смотря на друга так, будто видел его впервые. — Есть своего рода… удивление? Я, конечно, знал, что Майя имеет на тебя специфическое влияние. Но лирика, Володя? Или что там у тебя? Поэма? В учебное время?       Женя, стоявший чуть поодаль, легонько ударил Федю по плечу, привлекая внимание, и театрально приложил руку к сердцу.       — Оставь его, Феденька. Это тлетворное влияние Запада. Своими глазами видел заголовок в его записках сумасшедшего! Четырнадцатое февраля, значит. День святого… Кого там? Валентина, да? — Женя, слегка прищурившись, понизил голос. — Ты где это откопал, контра? В библиотеке иностранной литературы или сразу по «Голосу Америки» услышал, а?       Владимир почувствовал, как по шее, за жестким воротником кителя, медленной струйкой предательски стекала капелька пота. Ему не было стыдно за свои чувства, отнюдь. Ему было некомфортно от того, что его внутренний мир, терпкий и обычно закрытый на все замки и засовы, вдруг распотрошили и начали внимательно рассматривать под лупой.       — Это не имеет значения, — процедил Макаров, делая шаг вперед, намереваясь пройти сквозь их стену. — Это просто дата. Повод.       — Повод для чего? — Федя по-доброму, но цепко перехватил Володю за локоть. — Слушай, я сейчас серьезно без подколов. Ты правда заморочился? Ради сестры?       Владимир недоверчиво посмотрел на руку товарища на своем рукаве, потом в глаза близнецу той, из-за которой он сейчас чувствовал себя таким уязвимым. В чертах Феди проступало то же упрямство, та же сильная воля, что и в Майе, только хватка и взгляд были жестче и непокорнее.       — Она долгое время говорила мне, что февраль — самый унылый месяц в году. Все серое, все в слякоти, — тихо, почти неохотно произнес Макаров. Его голос звучал глухо в полупустом пролете коридора. Взгляд останавливался то на полу, то на стене, то на растении в углу — на чем угодно, лишь бы не на собеседниках. — А недавно она прочитала что-то историческое, про любовь и уклад жизни в Российской империи. Там было написано про этот праздник. Вот мне все нервы с ним и вытрепала. И я решил, если ей нравится, значит, это не бессмысленно.       Повисла тишина, разбавляемая редкими хлопками дверей аудитории и чьего-то далекого смеха. Женя и Федя чуть растерянно переглянулись, и в их глазах пропала прежняя насмешка — осталось лишь уважение, меланхоличное, по-легкому завистливое, свойственное тем, кто еще не успел обжечься о пламя искренних, настоящих чувств.       Дельвиг первым нарушил молчание. Он шумно выдохнул, словно сбрасывая с плеч остатки веселья и мыслей, и по-деловому мотнул головой в сторону лестницы.       — Иди уже. А то сейчас дежурный по этажу пойдет — объясняй ему потом про вдохновение и серый февраль.       Макаров что-то решил про себя и уже развернулся, чтобы уйти, как Федя негромко окликнул его, отклеившись наконец от стены:       — Эй, Володь… — Штейн скованно почесал затылок, будто не зная, куда деть свои руки и самого себя. — Ты, главное, не перемудри, да? Ты же знаешь ее.       Макаров не ответил. Только грубым, резким движением поправил лямку планшета, возвращая контроль над телом и эмоциями. Тетрадь внутри больше не ощущалась, как мертвый, неудобный груз, сейчас она стала скорее побудителем завершить начатое.       Володя ускорил шаг, и звук его грузных берцев ритмичным эхом покатился вперед, оставляя товарищей позади.

***

      Майя любила читать, но только когда ее не заставляли этого делать. Читательный зал богатой библиотеки академии напоминал аквариум с мутной, затхлой водой. Тишина здесь была липкой, ватной, нарушаемой лишь сухим шелестом переворачиваемых страниц и редким, сдавленным кашлем абонентов. Под высокими полками, ломившихся от древних книг, летал запах старой бумаги, книжного клея и чего-то странного, по-особенному неприятного, чему Майя не могла дать определения.       Штейн потерла виски, пытаясь прогнать тупую, ноющую боль, поселившуюся в надкостнице еще с обеда. Замысловатые строчки в учебнике военного права начали изменнически расплываться в бессмысленные черные петроглифы.       «Строевым уставом руководствуется… нет, руководствуются все… части… военнослужащие воинских частей…» — Майя тряхнула головой. Какой раз она читала это? Пятый? Восьмой?       Рядовая с досадой захлопнула книгу, подняв небольшое облачко пыли, отчетливо видное в свете зеленой настольной лампы.       Глупо. Все это было невообразимо глупо. Мысли были о другом: зачем она вообще ляпнула про этот бестолковый праздник? Какой День всех влюбленных среди советской академии, промежуточных и воинских дисциплин? Майя злилась на саму себя за эту минутную слабость, за проявление сентиментальности с человеком, который этого не признавал. Теперь ее слова, брошенные в порыве неизведанных до селе чувств, казались неуместными и грязными. Владимир весь день вел себя отстраненно, даже холоднее обычного, словно выстроил между ними стену. Он точно все помнил и, видимо, решил в канун праздника убавить романтический пыл, чтобы Майя не надумала себе всякого и потом не расстроилась из-за своих же пустых надежд да ожиданий. Скорее всего, решил, что она забивает голову ерундой вместо учебы. И был, в общем-то, прав.       Она понуро потянулась к стопке конспектов, собираясь уходить, но свет лампы вдруг дрогнул. Тень легла на стол, перекрыв золотистый островок света.       Майя не услышала его — то ли он научился ходить тихо даже в своих тяжелых берцах, то ли она была сейчас слишком рассеянна. Так или иначе, Штейн от испуга вздрогнула и резко подняла голову.       Владимир стоял рядом с ее стулом. Макаров был в шинели, застегнутой на все пуговицы, с поднятым воротником. От плотного сукна веяло свежим, колючим холодом, который мгновенно перебил прелый запах библиотечных книг. На плечах и в жестких, вороньих волосах еще виднелись редкие снежинки, не успевшие растаять и блестевшие в люминесцентном свете. Его щеки налились румянцем — не от смущения, а от колкого мороза. «И как его только пропустили в верхней одежде?» — шустрой мыслью пронеслось у нее в голове.       — Ты еще долго? — спросил он. Голос звучал тихо, почти шепотом. Майя заметила, что в нем пропала привычная командирская резкость, на смену ей пришло нечто новое — с трудом скрываемое нетерпение.       Штейн растерянно моргнула, глядя на него снизу вверх. Контраст между душным залом и этим ледяным человеком, — которого Майя между прочим ждала целый день! — принесшим с собой запах зимы, сбил ее с толка.       — Я… — она запнулась, бросив взгляд на часы. До отбоя оставалось всего ничего. — Я собиралась уходить. А что? Ты же вроде был занят весь день.       В ее тоне проскользнула обида, которую Майя не успела спрятать. Володя, конечно, это заметил. Уголок его губ дернулся, но улыбки не вышло — он был слишком сосредоточен. Макаров огляделся по сторонам, проверяя, не смотрит ли на них библиотекарь или нет ли рядом очередных любопытных уш, и, наклонившись ниже, оперся одной рукой о спинку ее стула, а другой — о край стола. Его лицо было совсем близко. Штейн почувствовала еще один запах среди всей этой какофонии — запах табака, въевшийся в одежду.       — Был, — легко согласился Володя, пропуская мимо ушей неприязнь в ее голосе. Взор скользнул по разбросанным конспектам, а затем снова вернулся к лицу девушки — внимательный, сканирующий, хищный. — Иди сейчас к себе. Сдай книги, поужинай, если есть чем. Делай все как обычно. Без самодеятельности.       Майя нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Весь день молчал, ни слова, ни весточки, а теперь пришел в библиотеку, чтобы раздавать приказы?       — А еще чего сделать? — Штейн откинулась на жесткую спинку стула, скрестив руки на груди. — Все, что хотел сказать? «Иди к себе», значит? Володя-я, я устала. Я не понимаю твоих игр в молчанку и этих…       — В двадцать три пятьдесят пять, — Макаров не дал ей договорить, просто нагло перебил. — Будь тепло одета. И не спи.       Майя замерла. Прежнюю сонливость и обиду как рукой сняло. В этих цифрах, в самой его едва слышимой интонации сквозило что-то запретное, острое, нарушающее военный уставной порядок вещей.       — С ума сошел? В полночь дежурный делает повторный обход по роте. Если меня не будет в койке…       — Дежурного не будет там, где ему не нужно быть, — отрезал Владимир. И снова перебил. В глубине разноцветных зрачков вдруг на секунду мелькнуло что-то мрачное и вместе с тем довольное. — Я решу вопрос. Просто будь готова.       Он выпрямился, оправил шинель привычным острым движением. Внутренне Штейн захлебывалась от возмущения, но вымолвить слова не могла — не знала, с чего начать свою тираду.       — А, и Майя… — Макаров задержался на секунду, и взгляд его стал немного мягче. — Не заставляй меня ждать. Пожалуйста.       Не дождавшись ответа, он также бесшумно растворился между стеллажами, оставив ее одну наедине с не дописанными конспектами, гулким стуком сердца и томительным ожиданием полуночи.

***

      Двадцать три пятьдесят.       Майя сидела на краю заправленной койки, чувствуя себя чужеродным элементом в царстве сна. Она, несмотря на внутренние сомнения, сделала так, как ей сказали — надела колючую, но теплую форму и сапоги, зашнурованные от нервов так туго, что болели ноги. Шинель лежала рядом, готовая быть наброшенной в момент. Сердце продолжало колотиться, отдаваясь сдавленными ударами в трещавших висках.       Все это было безумием. Чистой воды трибуналом. Если сейчас зайдет дежурный по этажу и увидит ее при полном параде — объяснительные придется писать до самого выпуска.       Стрелка дрогнула и переползла на пятьдесят пять минут — неужели!       Как и было обещано, ровно в это время дверь скрипнула, и прямоугольник света, проникший в мрак казармы из коридора, на мгновение стал шире, а потом снова сузился, пропуская во внутрь высокую тень.       Макаров подкрался к ее койке. Майя не могла разглядеть его лица.       — Пора, — почти одними губами произнес он.       Штейн схватила шинель, руки дрожали так, что она даже не с первого раза попала в рукава. Рядовая на ходу застегивала пуговицы, стараясь не звенеть металлом, и яростно шипела в спину возлюбленного:       — Во-первых, можно было не вторгаться в казарму. Во-вторых, ты понимаешь, что на посту Бахтин? Он же настоящий зверь, муху без пропуска не пропустит. Нас засекут на лестнице и с позором выкинут из академии!       Володя притормозил у выхода, держась за ручку и прижавшись спиной к открытой двери, давая дорогу девушке.       — Бахтин сейчас очень занят, — ровно ответил Макаров, силой подталкивая Майю в коридор. — Отправили изучать неисправность в щитовике на цокольном. У нас есть от силы минут пять-семь, пока он не понял, в чем дело.       — Ты перерезал провода?! — Штейн роптала, едва поспевая за его широким шагом. Лестничные проемы мелькали один за другим. Эхо их шагов тонуло в дремлющем безмолвии академии.       — Я создал ему работу, чтобы не прохлаждался, — уклончиво поправил Владимир, не сбавляя темпа. — И договорился, что он не будет торопиться.       — Договорился он… — пробормотала Майя, скептически качая головой. Она не верила. В армии нельзя просто «договориться» с дежурным офицером, если ты курсант. Либо Макаров блефовал, либо он знал что-то такое, чего не знали другие. Но спорить или отступать было поздно: они вышли в ледяную московскую ночь. Холод ударил в лицо резко, отрезвляюще, мгновенно выстужая из головы остатки казарменного тепла.       Снег под ногами скрипел. Они шли быстро, срезая углы через хозяйственный двор, мимо гаражей с техникой, туда, где забор академии примыкал к старому парку. Володя вел ее уверенно, ни разу не оглянувшись.       Когда они добрались до дальней аллеи, скрытой за плотной стеной елей, напряжение немного отпустило. Здесь, вдали от плаца и окон корпусов, их маленький саботаж переставал казаться злонамерным.       Они остановились у единственной скамейки, которую не замело сугробом. Точнее, кто-то заботливо, почти с филигранной точностью расчистил ее совсем недавно. И поверх положил плащ-палатку.       — Пришли, — выдохнул Макаров. Облако пара вырвалось изо рта и тут же растворилось в темноте ночи.       Майя огляделась. Желтый фонарь, стоявший как измученный, металлический истукан, отбрасывал атоллы мерцающего сияния.       — Значит, щитовик, говоришь? — переспросила она, все еще пытаясь отдышаться после марш-броска. — Слушай, Макаров, если нас завтра вызовет начальник…       — Не вызовет, — Владимир отмахнулся и прошелся до ближайшего дерева, взял у его подножья рюкзак. Он достал из глубины термос с царапиной на боку. Майя помнила его — сама дарила, когда они начали встречаться. Следом за термосом появилась плитка в серебряной фольге. — Садись. На плащ-палатке не должно быть холодно.       Он открутил крышку. Густой, пряный запах черного чая с лимоном и сахаром ударил в нос, перебивая морозную свежесть.       — Держи. Греет.       Майя взяла дымящуюся крышку, в которую Володя заботливо налил медовую жидкость, обеими руками. Она сделала глоток — чай был сладким до приторности, крепким, почти вяжущим. Тепло мгновенно разлилось по грудной клетке.       Штейн взволнованно убрала прядку волос за ухо. Ее поразило, что он помнил даже столь незначительные мелочи про нее: какой чай она любит, сколько сахара класть, что и в каких пропорциях надо делать.       — Четырнадцатое февраля, — произнес Володя, глядя куда-то поверх ее головы, в черноту парка. Он не сел сразу, стоял рядом, как часовой, засунув руки в карманы шинели. — На Западе это день… когда принято говорить о важном.       Майя подняла на него глаза. Сейчас он казался ей еще более красивым, чем когда-либо. Статный, строгий. Но в том, как он стоял — чуть склонившись к ней, сжимая в руке этот нелепый для курсанта и самого Макарова шоколад, — было столько немой, угловатой заботы, что у нее перехватило дыхание.       — Ты правда вытащил меня сюда, чтобы порадовать шоколадом и чаем? Ради праздника? — тихо спросила она.       — Не ради праздника, — поправил он сухо. — Ради повода. Ради… тебя.       Владимир наконец сел рядом. Близко. Их плечи в жестких шинелях соприкоснулись. Володя с громким сухим треском разломил шоколад и протянул ей половину.       — Красиво не умею, зато хотя бы запоминающееся, — Макаров беспечно пожал плечами.       — Побег среди ночи из академии я точно запомню, — усмехнулась Майя. Она нежно накрыла его ледяную ладонь своей. Добавила восторженным шепотом, полным неприкрытой ласки: — Ты сумасшедший, Володя. Абсолютно.       — Как и ты. Ты ведь здесь.       Макаров молчал, пока Майя попивала свой чай. Уже из термоса. Он сидел, уперев локти в колени, и крутил крышку в руке. В этом молчании чувствовалась грузная работа мыслей.       Владимир резко выпрямился. Движение было таким порывистым, что Штейн тут же обратила на него внимание. Рука парня нырнула за борт шинели, во внутренний карман кителя.       — Возьми, — он сунул ей в ладонь сложенный вчетверо тетрадный листок.       Майя выглядела озадаченно, пытаясь рассмотреть подарок в тусклом свете фонаря.       — Что это? Зачем?       — Не читай сейчас, — быстро, почти испуганно бросил Володя, отводя взгляд в сторону темных елей. Его уши, и без того красные от мороза, потемнели еще сильнее. — В казарме. Потом когда-нибудь.       — Ну уж нет, — Майя усмехнулась, чувствуя, как внутри разливалось веселое, дразнящее любопытство. — Я хочу знать, из-за чего мы так рисковали.       — Майя… — Макаров устало мотнул головой и повернулся, чтобы отобрать записку. Внутри он успел уже тысячу раз пожелать, что вообще устроил все это.       Отобрать не успел. Штейн уже разворачивала листок, отставив термос на край лавочки. И Владимир перестал сопротивляться.       Почерк у Макарова был острым, с сильным нажимом, буквы стояли в строю идеально ровно, не касаясь полей и не выходя за линии. Но в этот раз строчки немного плясали. Кое-где были жирные, яростные штрихи зачеркивания.       Майя поднесла листок ближе к глазам, щурясь от падающего снега.       «Ты хорошая. И интересная. И умная. И красивая. Вероятность того, что я смогу без тебя, стремится к абсолютному нулю. Я люблю тебя. Люблю так, как не любил никого. Я рад, что наши чувства взаимны. Правда.»       Штейн замерла. Она перечитала последние строки дважды. «Люблю тебя». «Стремится к нулю». Это было так глупо, так по-детски и так… по-макаровски честно, что у нее защипало в носу.       Она медленно подняла голову и издала нелепый смешок, не в силах совладать с собственными чувствами. Володя сидел, отвернувшись, и с остервенением счищал снег со своего колена. Он был напряженным и очень настороженным. Он ждал насмешки. Ждал, что она скажет, какой он идиот.       — Володя… — начала она, и ее голос снова дрогнул, выдавая радость. — Это, честно, самое странное, что я читала, но… — Майя не договорила. Только смущенно спрятала лицо руками, улыбаясь теплой, юношеской улыбкой.       — Замолчи, — хрипло проворчал Володя. Макаров громко выдохнул. Он не мог вынести обсуждения своих чувств. Не сейчас. Не словами.       Майя улыбнулась шире, наспех сунула письмо в карман и притянула курсанта к себе, обнимая его лицо обеими руками. Поцелуй вышел неловким, но каким-то светлым, нежным, пробуждая прежде закрывшиеся чувства и запечатывая воспоминание об этом дне. Его губы были холодными, обветренными, со вкусом того самого горького шоколада, но дыхание было горячим и сбивчивым.       Владимир опешил, но тут же подался вперед. Его пальцы зарылись в русых волосах, притягивая любимую ближе. Он прикрыл глаза, отдаваясь тлену эмоций.       Володя медленно отстранился от нее, вяло чмокнув в лоб, и уткнулся в ее плечо, тягуче поглаживая по затылку.       — Ни слова больше не мне, не кому-либо еще, — приглушенно пробормотал Макаров. Его губы тронула застенчивая, виноватая улыбка. — Иначе я тебя съем.       — Конечно, Володенька, конечно… — прошептала Майя, закрывая глаза и прижимаясь щекой к его холодным волосам.       Снег продолжал падать, укрывая их своим белым одеялом.