Цюрих

Синеватый дым от сигарет «Юно» стелился плотным слоем дыма в кабинете Штефанова. Он пытался сосредоточиться на архивных документах 30-х годов, но строки расплывались. Всё, о чём он думал, — это Weisung Nr. 21. Fall Barbarossa (Учение 21. План Барбаросса). План, который уже не был теорией, а стал неминуемой реальностью, тикающей, как часовой механизм бомбы. И в этой реальности для их странной, извращённой связи не оставалось места. Дверь с грохотом распахнулась. В проёме, без стука, стоял Стас Васильев. Его лицо было бледным от ярости и страха, в глазах горел знакомый, безумный вызов. — Мы уезжаем. Сегодня. Сейчас, — заявил он, перекрывая кислород. — Was? (Что?) Ты сошёл с ума, — холодно парировал Штефанов, откладывая папку. Но внутри всё сжалось в ледяной ком. — Ты не понимаешь. Scheiße. Dummkopf, es ist nur so, dass du es nicht verstehst? (Блять. Идиот, как ты не понимаешь?) — Штефанов встал, и его обычное спокойствие испарилось, уступив место редкому, но оттого более опасному гневу. — Это я-то dummkopf?! — Стас шагнул вперёд. — Я предлагал сбежать ещё весной прошлого года! Напомни-ка, какой ответ я получил? — Mein Führer возлагает огромные надежды на роль каждого партийного! — выкрикнул Александр, но в его голосе прозвучала фальшь, даже для него самого. Это была не вера, а скорее инерция, страх. — Особенно на историков! Мы обязаны… — Обязаны что? — перебил его Стас, сжимая кулаки. — Обязаны оправдывать безумие? Я же знаю тебя. Ты сам не в восторге от всего этого. Я видел это в твоих глазах каждый раз, когда ты возвращался с партсобраний. Ты задыхаешься здесь, так же как и я! Стас говорил это не просто так. Теперь единственно верным решением было уехать. И виной всему стал разговор с его сослуживцем и однопартийцем Александром Киященко по прозвищу «Мятежник Джек». Дома Васильев даже в мыслях не позволял себе распространяться о специфике отношений со Штефановым. Друзья, даже самые близкие, хоть и задавались вопросом, почему их товарищ избегает женского внимания, всё же были в нём уверены. В конце концов, у Стаса уже был роман с дочерью офицера, пусть и недолгий. Да и время непростое — не до семьи сейчас. А может, и незачем. Однако Киященко, как самый близкий друг, имел больше прав на откровенность. — Кто такой этот «Саша» и «Сашенька», который тебе пишет? И куда ты так часто мотаешься «по организационным моментам»? — Вопрос Джека, подкреплённый письмом в руке, застал Стаса врасплох. — С твоего позволения, я выбирал марки среди старых конвертов на твоём столе. — Вскрыл уже? — прозвучало ледяным тоном. — Нет. По старой дружбе — не стал. Но ты завязывай с этим. — С чем это я должен завязать? — голос Стаса стал возмущённым и слегка испуганным. — Просто одна девушка не унимается, я ей сто раз говорил, что ничего не выйдет, а она пишет. А поездки — по служебной надобности. — Стас, — теперь голос Джека стал тревожным, — даже с моим скромным немецким понятно, что в обращении используется мужской род. — (Примечание: на конверте было написано не «deine Sasha», а «dein», что ясно указывало на адресата мужского пола). — Уж не говорю, что в такое время нужно уметь шифроваться, что почта нынче прозрачна. Будь добр, объяснись. Стас застыл, будто вкопанный. Его глаза смотрели куда угодно, только не на друга. Ему хотелось вырвать это проклятое письмо, но не разорвать и сжечь — нет. Спрятать от чужих глаз, пусть даже знакомых. Чтобы больше никто и никогда… — Я люблю его, — фраза вырвалась почти навзрыд. — Ничего не могу с этим поделать, ясно? И буду ездить дальше, не твоего ума дело, что там у меня и как!.. Он запнулся. — Прошу… только никому не говори. По старой дружбе. Джек пожал плечами, видя отчаянное состояние друга. Казалось, это единственное, что он мог сейчас сделать, чтобы не сойти с ума самому. — Мои слова ничего не значат, — наконец произнёс он. — Сравни наше положение — и в коллективе, и в целом. Да и что мне это даст? Только подставлю товарища, когда сейчас каждая жизнь на счету. Подумав ещё несколько секунд, он добавил: — Тебе надо уехать. Ради своего блага и ради его. Пусть я не понимаю, что у тебя в голове, но одно знаю точно: вашу «связь» тут прикроют куда быстрее, чем ты думаешь. Уезжайте. В Берн, в Цюрих. Пока это ещё возможно. Пока есть, кто может прикрыть. — Ты же не думаешь, что я шпион или пособник? — попытался обнадёжить друга Стас. — Не похож. Хотя после такого и не скажешь, на кого ты похож. Тяжёлое время тебе выпало тогда, тяжёлое и сейчас выпадет. С этими словами Джек удалился, оставив после себя леденящий ужас разоблачения, раскрытия самой страшной тайны. Нельзя было сказать, поверил ли он последним словам Стаса и как долго продержится его обет молчания. «Бежать и правда надо» — именно эта мысль стала отправной точкой, что привела Стаса в кабинет Штефанова. — Früher oder später… Рано или поздно это должно было случиться, verstehen (понимаешь)? — голос Александра дрогнул, и он нервно поправил пенсне. — Нас не оправдать. И в будущем потомки не оправдают, увидев, во что мы превратили их страну. Но все дороги вели нас сюда. Германия устала терпеть несправедливость. — Несправедливость — это то, что вы делаете в отношении Советского Союза! — взорвался Стас и в порыве ярости ударил его кулаком в плечо. Александр глухо ахнул от боли и отшатнулся, наткнувшись на стену. Стас мгновенно прижал его к холодным обоям, с силой сжимая плечи, обоймленные формой. — Мы подписали пакт не для того, чтобы через два года вы въехали в Брест и Севастополь, как ни в чём не бывало! — шипел он ему в лицо. — Оттянуть и дать подготовиться. И нам, и вам. Das war doch offensichtlich! (Это же было очевидно!) — попытался отстраниться Штефанов, но Стас был сильнее и отчаяннее. — Отпусти меня, — лицо Александра потемнело. — Ты не удержишь меня силой. А если посмеешь — за тобой придут. Убьют тебя, убьют и меня — за пособничество. — Пусть убивают! — голос Стаса сорвался на крик. Он прижал Александра к стене всем телом, обездвижив его. — Интересно, про какое именно «пособничество» они подумают, увидя нас в такой позе? Их дыхание сплелось — горячее, неровное, наполненное ядом и чем-то ещё, что они оба боялись назвать. В глазах Штефанова мелькнула паника, затем горькое понимание и, наконец, та самая старая, знакомая Стасу искра — вызова, азарта, опасной близости. — Du bist wahnsinnig… (Ты сумасшедший…) — прошептал Александр, но уже не отстранялся. — Да, — хрипло согласился Стас. — И ты тоже. Иначе ты бы не позволил мне приходить сюда все эти месяцы. Иначе… ты бы не отвечал на мои поцелуи. Он наклонился, и их губы встретились в последний раз. Это не было нежностью. Это было похоже на битву — болезненной, отчаянной, полной горечи предательства и тоски по тому, что могло бы быть. Поцелуй «в последний раз», в котором растворились все невысказанные слова, все споры, вся ненависть и вся невероятная, запретная тяга. Александр ответил с той же яростью, вцепившись пальцами в шинель, будто пытаясь то ли оттолкнуть, то ли притянуть ещё ближе. Этот поцелуй стал спусковым крючком. Словно плотина прорвалась, и хлынула слепая, неконтролируемая страсть, рождённая отчаянием. Всё произошло стремительно, почти жестоко. Они не раздевались до конца — срывали с друг друга лишь то, что мешало, в яростном порыве, больше похожем на драку. Александр выкрикивал что-то на немецком — то ругательства, то обрывки фраз, то просто его имя, «Стас», с акцентом, который сводил с ума. А Стас отвечал матерной русской скороговоркой, впиваясь губами в его шею, плечо, как бы пытаясь стереть с него следы ненавистной идеологии, оставив только человека. Под утро, когда первый серый свет пробился сквозь шторы, они лежали в полном разгроме, физическом и моральном. Истерическое напряжение сменилось ледяной опустошённостью. — Ладно, — тихо, без интонации, сказал Штефанов, глядя в потолок. — Ich gehe mit dir. (Я пойду с тобой.) Бегство было лихорадочным и параноидальным. Поддельные документы, рискованные переходы, ночи в холодных сараях. Они добрались до нейтральной Швейцарии, но покоя не нашли. Тень войны была длиннее, чем они думали. Их разыскивали обе стороны: немцы — как дезертира и шпиона, советские — как предателя и перебежчика. Они жили в постоянном страхе, в маленькой комнатке на окраине Цюриха, их связь, лишённая прежнего огня споров, стала тихой и болезненной, как незаживающая рана. Они больше не спорили о политике. Они просто пытались выжить и не сойти с ума от мыслей о том, что натворили. Их нашли через три месяца. Неизвестно, чьи это были люди — гестапо или СМЕРШ. Неважно. У них были свои счёты к обоим. Это случилось на рассвете. Выстрелы прогремели внезапно, с двух сторон. Стас увидел, как Александр дёрнулся и беззвучно осел на землю, на его белой рубашке мгновенно распустилось алое пятно. В следующее мгновение огненная вспышка ударила и в грудь самого Стаса. Он упал рядом, успев повернуть голову. Их взгляды встретились в последний раз. В глазах Александра не было страха, только бесконечная усталость и, странным образом, облегчение. Его губы шевельнулись, будто пытаясь выговорить что-то на своём языке, но звука не было. Стас протянул руку, но не дотянулся. Тьма накрыла его быстрее, чем боль. Они лежали на холодном асфальте, в луже, постепенно окрашивающейся в красный, — немецкий идеолог и советский коммунист, навеки связанные в смерти так же, как были связаны в жизни — ненавистью, страстью и невозможной, погубившей их обоих любовью. Их война, наконец, закончилась.