Zugzwang

Вечерело. Люди спешили по домам в промозглый зимний вечер, но рабочий день в здании партийных собраний давно закончился. Или почти закончился. — Стас Васильев… Verdammter Idiot (чёртов идиот). — Штефанов откинулся на спинку кресла. Его взгляд был утомлённым и напряжённым. — Вы понимаете, что если сюда кто-то войдёт, нашим встречам конец? И можете забыть о предстоящей партии в шахматах. — Молчи, фриц, — отрезал Стас, и в его голосе, необычно серьёзном, не было и намёка на привычную дерзость. — Сам загнал меня в угол своими конями. Вот и не возражай. Александр уже в третий раз пытался обратить внимание Стаса на время. Бесполезно. «Не помню, какая это партия по счёту, но эта должна быть последней, definitiv», — думал он, украдкой наблюдая за противником. Обычно его взгляд был хитрым и надменным, но сейчас в нём читалась тревога. Именно он когда-то предложил Васильеву сыграть «разок-другой», пока однопартийцы не заглядывали в старую комнату отдыха. Но в любую минуту мог прийти смотритель проверить, все ли покинули Rotes Rathaus (Красную Ратушу). А вдвойне хуже было бы застать здесь не просто уважаемого историка из НСДАП, а его в компании бывшего красноармейца, действующего комиссара и члена КПСС — в такой, мягко говоря, неформальной обстановке. Шахматная доска между ними была полем битвы в миниатюре. Штефанов, знаток классических дебютов и эндшпилей, видел в игре отражение военных стратегий. Он планировал на несколько ходов вперёд, выстраивал тонкие комбинации. Стас же, научившийся азам от бабушки в детстве и отточивший навык в казармах, играл интуитивно, «как карта ляжет». Его стиль был агрессивным, непредсказуемым, полным неожиданных, порой грубых, но эффективных атак. И хотя Александр внутренне усмехался этой «тактике», он не мог не отметить силу отдельных ходов противника — они обладали той самой «пролетарской» прямотой, которая ломала выверенные построения. Игра, длившаяся уже больше часа, приближалась к развязке. Фигур на доске оставалось мало. — Zugzwang (Вынужденный ход), дорогой мой, — с лёгкой усмешкой констатировал Штефанов, наблюдая, как Стас в задумчивости водит пальцем над своей ладьёй. В его взгляде, однако же, читалась нежность, смешанная с чем-то иным. — Не умничай, — буркнул Васильев, но было видно, что позиция его практически безнадёжна. Через несколько ходов партия закончилась. Не победой, а странной, неудовлетворительной ничьей — чёрный слон Штефанова, который должен был поставить мат, бесследно исчез ещё в середине игры, скатившись под тяжёлый книжный шкаф. — Das ist… absurd (Это… нелепо), — вздохнул Александр, разводя руками. — Вот видишь, даже судьба за меня, — с деланным торжеством заявил Стас, хотя в глубине души тоже чувствовал досаду от незавершённости. — Но это не отменяет наших прежних партий, — напомнил Штефанов, его глаза сузились. — И счёта по «желаниям». Ты проиграл уже достаточно, чтобы исполнить хотя бы одно из моих. Или советские комиссары не держат слово? Стас угрюмо молчал. Он действительно накопил изрядный «долг». — Итак, — Александр наклонился и опёрся на колени локтями, подперев ладонью подбородок. — Для начала… встаньте на колени и трижды громко погавкайте. Auf die Knie, bitte (На колени, пожалуйста). Васильев покраснел от злости и унижения, но, стиснув зубы, выполнил требование. Его низкий, хриплый лай прозвучал в тишине кабинета смешно и жутковато. Штефанов смотрел на него с холодным, изучающим любопытством. В то же время глаза у него блестели, заранее вкушая то, что вот-вот произойдёт. — Неплохо, — произнёс он. — Но этого, конечно, мало для покрытия всех ваших поражений. Нужно что-то… более существенное. Он медленно, с театральной паузой, поднял ногу и поставил её на свободный стул. Длинный, чёрный, безупречно начищенный сапог сверкнул в тусклом свете лампы. — Мои пятки, признаюсь, немного запылились за сегодняшний день. Предлагаю вам помочь мне избавиться от этого недостатка, Herr Wassiljew. — Голос его стал низким, вкрадчивым, провоцирующим. Стас замер, смотря на него. В его глазах бушевала буря — дикое раздражение, жгучее унижение и, к его собственному ужасу, тёмная, неподконтрольная волна вожделения. Этот наглый, холодный ублюдок знал, на какие струны давить. — Ты… ты совсем охренел, — прошипел он, но не двинулся с места. — Die Zeit läuft, Genosse (Время идёт, товарищ). Или вы отказываетесь платить по долгам? — бровь Штефанова язвительно поползла вверх. С глухим, сдавленным рычанием Стас опустился на колени перед стулом. Его руки сжались в кулаки, но он наклонился. Александр, не меняя позы, наблюдал за ним с тем же холодным, почти научным интересом, приподнятыми бровями и едва сияющими глазами. Когда грубые, горячие губы Васильева коснулись его пятки, он слегка вздрогнул, но не от отвращения — от электрического разряда, пробежавшего по всему телу. Этот акт подчинения, исполненный такой яростной неохоты, стал последней каплей. Контроль лопнул. Не успел Штефанов что-либо сказать, как Стас вскочил, сбив стул, и с силой, не оставляющей возражений, прижал его к краю массивного дубового стола. Шахматные фигуры, оставшиеся на доске, с грохотом посыпались на пол. — Довольно игр, verstanden? — хрипло прошипел Стас ему в лицо с сильнейшим акцентом. Дальнейшее было стремительным, грубым и лишённым какой бы то ни было нежности. Это было продолжение их спора, их борьбы, но перешедшее в иную, примитивную плоскость. Одежда была скомкана и отброшена в сторону с минимальными усилиями. Александр сначала попытался сопротивляться, сохранить лицо, выдать саркастическую реплику, но его собственное тело предало его, отозвавшись на эту грубую силу давно знакомым, запретным откликом. Он ответил укусами, царапинами, сдавленными немецкими ругательствами, которые растворялись в резких, прерывистых вздохах. Стас же действовал молча, яростно, заглушая внутренний голос стыда и ярости физическим доминированием над тем, кого он должен был ненавидеть больше всего на свете. Именно в этот момент, когда комната была полна лишь звуками тяжёлого дыхания и скрипом старого стола, за дверью послышались шаги. Чёткие, неторопливые, приближающиеся. Шаги смотрителя. Услышав их, Штефанов мгновенно преобразился. Все следы страсти и агонии слетели с его лица, сменившись ледяной паникой и решимостью. С неожиданной силой он яростно оттолкнул от себя Стаса, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на извинение, прежде чем они снова стали просто холодными. — Schnell! (Быстро!) За занавеску! — прошипел он, срывающимся от напряжения шёпотом, указывая на плотные портьеры у дальней стены. Стас, оглушённый, едва придя в себя, лишь на секунду замер, глядя на него. Он схватил с пола свою гимнастёрку и, почти не дыша, юркнул в складки тяжёлой ткани как раз в тот миг, когда дверная ручка начала поворачиваться. — Mein Gott, was hier passiert ist? (Мой Бог, что здесь произошло?) — послышался голос смотрителя из-под занавески. — Warum ist Schach rund um den Rand verstreut? Bei Gott, Herr Stoltz hätte seine Schützlinge nicht hierher bringen dürfen. Dieser Raum war immer in vollständiger Ordnung. (Почему шахматы разбросаны по периметру? Ей богу, приводить сюда своих подопечных господину Штольцу не следовало бы. В этой комнате всегда был полный порядок.) С этими словами смотритель аккуратно расставил шахматные фигуры на доске. Однако упорно думал, на какую клетку ставить ферзей. «Mein Führer, leg einfach die Schachfiguren hinein und mach dir keine Gedanken.» («Мой Фюрер, просто сложи шахматные фигурки и не парься») — чуть было не произнёс Штефанов, будучи и так в весьма компроментирующем положении. Но магическим образом смотритель будто бы услышал его и, сдавшись, раздражённо закинул фигурки внутрь доски и покинул комнату. Шаги были достаточно далеко чтобы Александр снова отодвинул занавеску. — Что за чёрт?! — Голос Стаса был угрюмым, агрессивным и истеричным одновременно. — Ты же сказал, про эту комнату не помнит никто, кроме тебя и, разве что, самого зодчего. — Как оказалось, помнят, — сухо констатировал Штефанов, пытаясь выдержать карающий, тяжёлый взгляд Васильева. — Stanislaw… боюсь, вечер должен закончиться, пока нас не обнаружил кто-то посерьёзнее. — И как мы выберемся отсюда?! По коридорам бродит этот старик, а мы далеко не на первом этаже. — Есть чёрный ход. Но он не освещён… А последняя свеча была потушена при появлении unseres Hausmeisters (нашего смотрителя). — Ладно, — со вздохом произнёс Стас, понемногу успокаиваясь, и уверенно протянул руку. — Просто веди. Штефанов неловко сжал сухую, сильную ладонь Васильева, стараясь сосредоточиться на поиске выхода. Тёмная дверь за книжной полкой поддалась после короткого нажима — и вуаля! Перед ними открылось узкое пространство с низкими сводами и крутой лестницей, уходящей вниз. «Sehr traumatisch» («Весьма травмоопасно»), — мелькнуло у него в голове, когда он заметил отсутствие перил и абсолютную темноту, где единственной опорой могли служить лишь холодные каменные стены и плечо товарища. Взвесив все «за» и «против», он нащупал стену, всё ещё не отпуская руку Стаса, и сделал первый шаг вниз. Лестница была извилистой и неровной, выщербленные ступени то и дело норовили поставить подножку. Дышали они в спину друг другу, и этот звук, наряду с приглушёнными шагами, казался оглушительно громким в гробовой тишине. Александр, привыкший к порядку и ясности, чувствовал, как нарастает беспокойство. Его разум, обычно такой острый, беспомощно скользил в черноте, не находя привычных точек отсчёта. Именно поэтому он не заметил внезапного выступа в каменной кладке. Нога его поскользнулась, тело потеряло равновесие, и он с подавленным вскриком полетел бы вниз, если бы не железная хватка, мгновенно обхватившая его под плечи и грубо притянувшая к себе. — Тише ты! — чуть было не воскликнул Стас прямо у него в ухо, удерживая его на весу. — Слишком смело идёшь. Александр, прижатый к его груди, замер. Он чувствовал жар чужого тела сквозь тонкую ткань рубашки, слышал учащённый, но ровный пульс там, где его щека касалась шеи Васильева. Волна жгучего, недетского стыда захлестнула его. Он, всегда контролирующий каждое движение, каждое слово, теперь беспомощен, как ребёнок. Штефанов попытался выпрямиться, оттолкнуться. — Danke… (Спасибо…) — выдохнул он, и слово прозвучало неестественно тихо и сдавленно. — Держись крепче, — буркнул Стас, не сразу отпуская его, но ослабив хватку. Следующее он произнёс почти с усмешкой. — И смотри под ноги, Herr Steffi. Они продолжили спуск, но теперь Штефанов шёл, цепляясь за складку чужой шинели, и его молчание было красноречивее любых слов. Унижение смешивалось со странным, тревожным теплом в том месте, где рука Васильева ещё недавно сжимала его тело. Наконец, внизу показался слабый прямоугольник света — ещё одна дверь, ведущая в глухой задний дворик. Стас нажал на тяжёлую железную скобу, и створка с скрипом поддалась, впустив порцию ледяного ночного воздуха. Они оказались на узкой, пустынной улочке. Фонари здесь не горели — режим светомаскировки. Только бледный свет луны, пробивавшийся сквозь разорванные облака, слабо выхватывал из мрака контуры домов и мостовую, покрытую инеем. Ни души. Тишина, нарушаемая лишь далёким гулом города и их собственным дыханием, клубящимся белым паром. Казалось, самое страшное позади. Нужно было просто разойтись. Но Александр замер, глядя на смутный профиль Стаса в полутьме. Внезапный порыв, иррациональный и необъяснимый, пересилил осторожность. Он резко шагнул вперёд, схватил Васильева за отворот шинели и, поднявшись на цыпочки, притянул к себе. Его губы нашли губы Стаса в темноте — коротко, стремительно, беззвучно. Это был не тот яростный, спорный поцелуй, что был у них в комнате. Это было что-то иное — поспешное, почти неловкое, но удивительно прямое. Ein Abschiedskuss. Прощальный поцелуй. Прежде чем Стас успел что-либо понять или ответить, Штефанов уже отпрянул. Он сунул что-то холодное и металлическое в его окоченевшую руку. — Für das nächste Mal. Meine Adresse (Для следующего раза. Мой адрес), — торопливо, шёпотом, но с внезапно проступившей на его обычно холодном лице лёгкой, почти озорной улыбкой произнёс он. — Играем дома. Без смотрителей. И, не дожидаясь ответа, развернулся и быстро зашагал прочь, растворившись в темноте переулка почти мгновенно. Стас стоял, неподвижный, ещё чувствуя на губах призрачное, сухое прикосновение. Затем разжал ладонь. В ней лежал небольшой, простой металлический медальон. При слабом свете луны он смог разглядеть на нём аккуратно выгравированный адрес. И маленькую, искусно выполненную шахматную фигурку — коня. Он сжал медальон в кулаке так, что металл впился в кожу. В груди клокотала буря — ярость, непонимание, остаточный стыд и то самое, чудовищное, неукротимое влечение, которое только что получило новую, опасную пищу. Он медленно, словно во сне, повернулся и пошёл в противоположную сторону, каждый шаг отдавался в его висках тяжёлым, навязчивым стуком: Дома. Без. Смотрителей.