И каждый кого-то любит

Фармацевт раскладывает перед тобой на прилавке упаковки, рассеянно поясняя, для чего предназначено каждое средство. Ты почти не вслушиваешься. Все мысли заняты больной ногой — ты осторожно переносишь вес, боясь неловким движением усилить боль. Сегодня утром на работе ты неудачно подвернула лодыжку, и теперь она ноет, напоминая о себе каждым шагом. Ты тихо вздыхаешь, опираясь на костыль, и ловишь себя на нетерпеливом желании: пусть бы пожилая дама уже закончила объяснения, чтобы ты могла расплатиться и, наконец, добраться домой. И тут в кармане пальто вибрирует телефон — маленький, почти спасительный сигнал, на который приятно отвлечься. Ты опускаешь свободную руку к бедру, достаёшь телефон и прищуриваешься, когда экран загорается: пришло новое сообщение. Мой идиот [17:49]: Я прямо за углом, скоро увидимся. Ты улыбаешься, глядя в экран телефона: сообщение от лучшего друга поднимает настроение, и желание поскорее забрать лекарства с прилавка и расплатиться растёт с каждой секундой. К счастью, фармацевт замечает твою нетерпеливость, быстро складывает покупки в пластиковый пакет и ждёт оплаты. Ты одариваешь её извиняющейся улыбкой, прячешь телефон обратно в карман и достаёшь кошелёк. Карта упрямо не хочет поддаваться, но в конце концов тебе удаётся вытащить её, и ты почти сразу прикладываешь её к терминалу. Пин-код вводить не приходится — ты с облегчением убираешь карту обратно. Тихо поблагодарив продавщицу, ты берёшь пакет и медленно выходишь на улицу, оглядываясь в поисках машины друга. Ты замечаешь её почти сразу: машина притормаживает прямо перед тобой и останавливается. Он выходит и почти бежит к тебе, его чёрные волосы подпрыгивают при каждом шаге. Он забирает у тебя пакет и помогает устроиться на пассажирском сиденье. Ты мельком оглядываешь его и понимаешь, что он только что вернулся с работы. На нём рубашка на пуговицах, застёгнутая не до конца — серебряная цепочка поблёскивает на шее. Чёрные джинсы обтягивают бёдра, рубашка аккуратно заправлена внутрь, на ногах — чёрные полуботинки. Он обходит машину спереди, садится за руль и, как всегда, целует тебя в лоб — так он здоровается и так же прощается. Ты улыбаешься и тихо благодаришь его, пристёгивая ремень безопасности. Машина трогается, и вы едете знакомой дорогой к твоему дому. Запах еды вдруг доходит до тебя, и ты оглядываешься через плечо: на заднем сиденье лежит пластиковый пакет — наверняка с едой навынос, которую он прихватил по дороге. Ты чувствуешь себя невероятно счастливой рядом с таким заботливым человеком. Ты даже не просила — ему просто пришло в голову. Ты вообще никогда не просила его ни о чём подобном. Он купил еду просто на случай, если ты не поела. А даже если ты уже поела, он скажет что-нибудь вроде: «Оставь на завтра» или «Съешь ещё». Чимин всегда такой. Заботливый до боли — и каждый раз сердце странно сжимается, потому что тебе нравится, сколько внимания он тебе уделяет. По радио играет какая-то сентиментальная песня о любви. Ты почти не слушаешь её, но она почему-то напоминает о сообщении, которое ты получила от него совсем недавно. — Я же говорила тебе не писать смс и не садиться за руль, — вздыхаешь ты, легко хлопая его по колену и откидываясь на спинку сиденья. Ты имеешь в виду тот момент, когда он написал, что уже за углом. Он бросает на тебя взгляд перед тем, как тронуться с места, и на его губах появляется самодовольная ухмылка. — Я серьёзно, Чимин, — раздражённо тянешь ты, выхватывая телефон, который лежал у него между ног, и кладёшь его в подстаканник рядом с коробкой передач. Он тихо смеётся в ответ, гладит тебя по колену и бормочет какие-то пустые обещания, что больше так делать не будет. Остаток пути проходит в тишине — уютной, спокойной. Вы просто негромко подпеваете музыке. Когда вы подъезжаете к твоему кварталу, ты расстегиваешь ремень безопасности заранее. Машина останавливается, ты открываешь дверь, но он тут же выскакивает и почти бежит к тебе, чтобы помочь выбраться. — Я вывихнула лодыжку, а не рожаю, — шутишь ты. Чимин лишь качает головой, не принимая твоего игривого настроя, протягивает тебе костыль и забирает пакет с лекарствами. Убедившись, что ты стоишь уверенно, он достаёт с заднего сиденья пакет с едой и повторяет что-то вроде «осторожно» и «не спеши», помогая тебе подняться по ступенькам к подъезду. Он пользуется запасным ключом, который ты дала ему раньше — просто потому, что не хочет заставлять тебя копаться в сумке. Ты закатываешь глаза, заходя внутрь, слыша, как он запирает машину дистанционно, прежде чем войти следом. Он придерживает дверь, помогает тебе дойти до лифта, нажимает кнопку седьмого этажа и прислоняется к стене, глядя прямо тебе в глаза. — На сколько дали больничный? — спрашивает он, держась свободной рукой за холодный металлический поручень. — Три недели, — довольно выдыхаешь ты. Впервые за год у тебя будет настоящий перерыв. Первая работа после университета, ни дня покоя — и вот теперь вынужденный, но такой желанный отдых. Чимин опускает голову, качает ею, проводит рукой по волосам и снова смотрит на тебя. — Я не хочу сказать, что тебе повезло из-за травмы… но тебе повезло, — шутит он. Ты усмехаешься и переводишь взгляд на маленький монитор в лифте: седьмой этаж. Он выходит первым, придерживая двери, пока ты медленно ковыляешь следом. У двери квартиры ты успеваешь вставить ключ раньше него, бурча себе под нос, что вполне способна справиться сама. Чимин делает вид, что не слышит, распахивает дверь и пропускает тебя вперёд. Не дожидаясь просьб, он ставит пакеты на маленький столик у входа, опускается на одно колено и помогает тебе снять обувь, особенно осторожно обращаясь с больной ногой. Потом аккуратно ставит туфли у двери, помогает снять пальто и вешает его на крючок. Чимин уносит пакеты в гостиную, возвращается за тарелками и чашками, быстро накрывает на стол. Ты устраиваешься на своём обычном месте и наблюдаешь за ним с лёгкой улыбкой. Это почти… ностальгично. Вы с Чимином знакомы очень давно. Впервые вы встретились во второй год старшей школы — он тогда только переехал из большого города в ваш маленький, уютный городок. Сначала вы не были особенно близки, но позже, увидев друг друга в университете среди чужих лиц, словно уцепились за что-то знакомое. С тех пор вы всегда были рядом. Заботились друг о друге. Он был одним из твоих лучших друзей — и остаётся им до сих пор. Мысли сами собой возвращают тебя к вашему первому разу. И к тому, что было потом. И потом. И ещё раз потом. Но между вами никогда не было романтики. По крайней мере, так вы оба считали. Никто из вас не видел в этом отношений. По крайней мере, ты так думала. Тебе не нравится называть его «приятелем по сексу» или «другом с привилегиями». Эти слова кажутся слишком грубыми, слишком поверхностными — будто они обесценивают то, что между вами есть. Чимин просто… твой лучший друг. Тот, кто заботится о тебе и находится рядом, когда это нужно. О ком заботишься ты. С кем у тебя иногда случается умопомрачительный секс — и только. Где-то глубоко внутри ты просто знаешь: ты всегда можешь на него рассчитывать. А он — на тебя. Вы прекрасно ужинаете вместе, болтая обо всём и одновременно ни о чём. Разговор течёт легко, время будто растворяется. Тебе кажется, что прошло минут тридцать, не больше, но, бросив взгляд на часы, ты с удивлением понимаешь — пролетело уже два часа. Ты медленно поднимаешься со стула и начинаешь складывать грязные тарелки одну на другую, но ненадолго: Чимин тянется вперёд и мягко, но настойчиво отталкивает твою руку. — Эй! — восклицаешь ты. — Что за чёрт? Ты смотришь на него сверху вниз, потирая костяшки пальцев другой рукой. Его выражение лица серьёзное, почти строгое; глаза чуть расширяются — без слов он ясно даёт понять, чтобы ты сидела на месте, пока он сам уберёт посуду и салфетки. — Ты же понимаешь, что мне придётся делать всё это самой, когда тебя не будет рядом, — раздражённо замечаешь ты, сверля его взглядом. Чимин лишь пожимает плечами. — А с чего ты взяла, что я не буду приходить сюда каждый день в течение следующих трёх недель? — напевает он, уже направляясь на кухню, явно не собираясь обсуждать этот вопрос. Ты слышишь, как он включает воду и загружает посудомоечную машину. Закатив глаза, ты качаешь головой и вытираешь стол одной из оставшихся салфеток. Грязную салфетку вместе с остатками еды ты отправляешь в пакет, в котором он принёс ужин, и ждёшь, пока он вернётся. Он появляется довольно быстро: забирает пакет со стола, выбрасывает его в мусор и возвращается, чтобы помочь тебе подняться. Ты вполне могла бы справиться сама, и пусть ты изображаешь раздражение, где-то глубоко внутри тебе приятно его внимание, его близость, его забота. Чимин помогает тебе дойти до спальни и усаживает на кровать. Ты наблюдаешь за ним, пока он перебирает твои вещи в поисках удобной пижамы. Он ориентируется в твоей комнате так уверенно, будто она его собственная — никаких объяснений не требуется. (Читай: он бывает здесь почти каждый день с тех пор, как ты переехала сюда три года назад). Аккуратно сложив одежду и положив её на комод, он подходит к тебе, протягивает салфетки для снятия макияжа и одновременно поправляет край твоей рубашки. — Чимин, я могу сделать это сама, — в который раз за день стонешь ты. Как и всегда, он тебя не слушает. На этот раз он легко касается твоих губ — молчаливый жест, чтобы ты замолчала, — и стягивает с тебя футболку. Его брови приподнимаются, нижняя губа чуть выпячивается, когда он замечает на тебе свой любимый лифчик. Он тут же смягчается, извиняюще улыбается и аккуратно кладёт футболку на кровать. — Хотел бы я уничтожить тебя, — тихо бормочет он, надув губы. — Ты же знаешь, что мы всё ещё можем заниматься сексом, верно? — отвечаешь ты. — Я просто не смогу делать ничего, где нужно переносить вес на больную ногу. Ты проводишь салфеткой по векам, стирая подводку и тушь, и не можешь не заметить, как на его губах расползается довольная улыбка. — О? Например? — мурлычет он. — Ну… — ты на секунду задумываешься, перебирая в голове варианты. — В основном только миссионерская поза. Чимин начинает расстёгивать рубашку, но телефон в его кармане вибрирует. Не прекращая движения одной рукой, он достаёт телефон другой и бросает на него взгляд. Ты не знаешь, что именно он видит, но его лицо меняется. Он быстро набирает ответ и, заблокировав экран, бросает телефон на кровать. К этому моменту ты заканчиваешь со снятием макияжа и кладёшь использованную салфетку на тумбочку. Чимин устраивается между твоих коленей, смотрит на тебя сверху вниз, продолжая расстёгивать рубашку. Он проводит подушечкой большого пальца по твоей нижней губе, а затем осторожно проталкивает кончик пальца в рот. Ты медленно смыкаешь губы вокруг его пальца, проводя языком по коже и не отрывая от него взгляда. Ты тянешься к его ремню, но он перехватывает твои запястья, сжимая их крепко, но бережно. Чимин качает головой, заставляя тебя расслабить пальцы. — Нет. Сегодня вечером я забочусь о тебе. Он отпускает твои руки и помогает тебе лечь обратно, аккуратно устраивая тебя на подушках. Пак осторожно снимает с тебя штаны, отбрасывая их к растущей куче одежды на полу. Затем ложится поперёк кровати, кладёт ладони тебе на колени и бережно разводит ноги, внимательно следя, чтобы не задеть повреждённую лодыжку. Он начинает с нежных поцелуев сквозь тонкую ткань трусов, а затем помогает тебе снять их. Он отбрасывает их в сторону и снова раздвигает твои ноги. Несколько мгновений ты ничего не чувствуешь, а потом смотришь на Чимина, который лежит у тебя между ног. Он просто смотрит на твою промежность, и от этого взгляда у тебя внутри все сжимается от тревоги. — Что-то не так? — спрашиваешь ты, пытаясь скрыть беспокойство в голосе. — Нет, просто любуюсь, какая у тебя красивая вагина, и думаю, что надо делать это почаще. — Он проводит языком по твоей промежности и начинает ласкать клитор. Ты слегка шипишь, запускаешь руку в его волосы и легонько тянешь за них. Он поднимает на тебя взгляд — ты не видишь его ухмылки, но точно ощущаешь ее кожей. Он отстраняется, чтобы плюнуть на твою промежность, и размазывают слюну пальцами, отчего твои бедра вздрагивают. Он начинает посасывать клитор с таким жаром, что ты уже чувствуешь, как сжимается что-то внутри живота. — Если ты будешь продолжать в том же духе, я… — ты не успеваешь договорить, потому что Чимин погружает в тебя два пальца, массируя внутренние стенки и посасывая пульсирующий клитор. Он поворачивает пальцы, чтобы согнуть их, и с ухмылкой на губах прижимает тебя к кровати, не давая тебе приподняться и прижаться к его лицу. Он продолжает мучительно ласкать твою точку G, и этого достаточно, чтобы ты кончила. Все твое тело напрягается от ощущения чистого удовольствия и блаженства, которое пронизывает каждый твой нерв. С твоих губ срываются жалкие стоны, перед глазами мелькают белые пятна, и ты закрываешь их. Ты выкрикиваешь его имя, подаешься бедрами вперед и кончаешь. Ты крепко сжимаешь его волосы, пока он продолжает ласкать твой клитор, а твои ноги под ним бесконтрольно дергаются. Ты вот-вот расплачешься, а Чимин все не останавливается, его пытка бесконечна, и твои ноги безвольно опускаются, когда ты достигаешь оргазма. — Уже? Ты, должно быть, была очень возбуждена, — усмехается он, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. Ты сердито смотришь на него, а он лишь подмигивает тебе. Чимин встает на колени у твоей кровати и расстегивает ремень. Стягивает брюки и боксеры, при этом его эрекция шлепает по животу, и поспешно сбрасывает оставшуюся одежду на пол. Он подползает к тебе, обхватывает рукой твоё колено и медленно раздвигает твои бедра. Он устраивается у тебя между ног и смотрит на тебя, словно спрашивая разрешения. Когда ты наконец переводишь дыхание, ты встречаешься с ним взглядом и понимаешь, что он ждет твоего подтверждения. Чимин нетерпеливо шлепает членом по твоему входу, побуждая тебя дать ему разрешение. Ты прикусываешь губу и киваешь, вцепившись руками в простыни по обе стороны от своих бедер. Ты больше не думаешь об этом, когда он входит в тебя, снова обхватив руками твои колени и осторожно раздвигая их, все еще опасаясь сделать тебе больно. Он начинает двигаться медленно, нежно и деликатно, покачивая бедрами. Тебе кажется, что ты еще никогда не занималась с ним таким чувственным сексом, разве что в ту ночь, когда ты позволила ему лишить себя девственности. С твоих губ срывается жалобный стон, ты опускаешь взгляд на то место, где вы соединены, и наблюдаешь, как он двигается внутри тебя — так нежно и в то же время страстно. Это странно. В хорошем смысле. Когда бы вы ни занимались сексом — а это случалось по меньшей мере три-четыре раза в неделю, — обычно это было довольно извращенно и грубо. А сегодня это похоже на… занятие любовью. Но ты быстро отгоняешь эту мысль, потому что знаешь, что Чимин просто старается не навредить твоей ноге. Он жестом показывает, чтобы ты обхватила свои колени, и ты подчиняешься. Ты безучастно наблюдаешь, как он кладет руки на матрас по обе стороны от твоей талии. Ты видишь, как он наклоняется и нежно посасывает твою грудь, лаская языком сосок. Ты опускаешь голову на подушки, вдавливая затылок в матрас, и с губ срываются похотливые стоны. Чимин ухмыляется, услышав, как ты стонешь от удовольствия, и его толчки становятся чуть более резкими, когда он приподнимается, чтобы посмотреть на тебя. Он кладет руки на подушку по обе стороны от твоей головы. Цепочка свисает перед твоим лицом, и этот вид всегда сводит тебя с ума. С его губ тоже срываются тихие стоны, его взгляд прикован к твоим глазам, когда он входит в тебя до упора. Ты открываешь рот от того, насколько ты чувствуешь себя цельной, а Чимина это не останавливает, и он продолжает двигаться в тебе — не быстро, но и не медленно. Просто идеально. — Я… скоро кончу, — предупреждает он, раздвигая ноги еще шире, чтобы приподнять твои бедра. Это позволяет тебе обхватить его голову и притянуть к себе, чтобы прижаться лбом к его лбу, вместе наблюдая за вашими соединёнными телами. — Кончи в меня, — тихо стонешь ты, не отрывая взгляда от того места, где его член погружается в тебя. Эта просьба застает Чимина врасплох, и на мгновение он замирает. Что заставило тебя нарушить собственные правила? Вы оба договорились, что будете заниматься сексом без презерватива только друг с другом, а с другими людьми — с презервативами, но не кончать внутрь. Да, ты принимаешь противозачаточные, но с ними слишком много возни. — Ты… ты уверена? — спрашивает он, слегка приподнимая голову, чтобы лучше видеть твое лицо, и его движения снова становятся идеальными. — Что? Ты что, боишься? Я сказала, трахни меня, пока я не передумала, — ворчишь ты, отпуская его волосы, откидываешься на подушку и не сводишь с него глаз. Он знает, что это просто фигура речи, но выбор слов сводит его с ума. Твои красивые глаза, расширенные зрачки, нахмуренные брови, слегка приоткрытые губы и тихие стоны, слетающие с твоих губ, заставляют его действовать, не раздумывая. Прежде чем ты успеваешь понять, что он собирается сделать, Чимин наклоняется и нежно прижимается губами к твоим. Он так редко это делает, очень редко, особенно в такой интимной ситуации. Вы и раньше целовались, но обычно это были грубые, страстные, потные и жаркие поцелуи, когда вы оба были хотели секса. Но в этот момент ты не просто не возражаешь, ты наслаждаешься происходящим. Может быть, даже слишком. Может быть, где-то в глубине души ты даже надеялась, что это случится. Сердце бешено колотится в груди, тебе хочется притянуть его еще ближе. Его вкус сводит тебя с ума, и ты хочешь еще. Больше его. Но теперь его толчки становятся чуть более резкими, его губы по-прежнему на твоих, его язык проникает в твой рот. Если Чимин и замечает, что ты опускаешь руку и яростно потираешь клитор, пытаясь кончить вместе с ним, то никак этого не показывает, но ускоряет движения. Он стонет тебе в рот, его толчки становятся беспорядочными, и теплые струи спермы омывают тебя изнутри. Но Чимин все равно продолжает двигаться, его стоны превращаются в рычание, когда ты сжимаешься вокруг него. Изнемогая, он продолжает двигаться, чтобы помочь тебе достичь оргазма, и, к счастью, тебе не приходится долго ждать, чтобы кончить. Его губы не отрываются от твоих. Второй оргазм обрушивается на тебя, как тонна кирпичей, хлюпающие звуки и шлепки становятся тише, и вы оба замираете. Теперь ты понимаешь, почему люди говорят, что не стоит позволять кому-то целовать тебя в миссионерской позе, особенно когда он кончает в тебя. Потому что это действительно наводит на мысль, что, может быть, один ребенок — это не так уж плохо. Чимин целует тебя еще долго после того, как вы оба кончили и он перестал двигаться. Ты обнимаешь его за лицо и целуешь с не меньшим пылом. Его мягкие губы на твоих губах — это все равно что поцелуи облаков, а его обнаженное тело, все еще лежащее на тебе — словно ласки ангелов. Он резко отстраняется, не глядя на тебя, как будто на него обрушилась тонна кирпичей. Пак тут же прижимается лицом к изгибу твоей шеи и остается внутри тебя, чувствуя, как из тебя вытекает часть его семени, но ни ему, ни тебе это не мешает. В этот момент ты испытываешь странные ощущения. Эта кульминация была просто… странной. Это был лучший секс в твоей жизни, но все равно странный. Наверное, это был лучший секс в жизни у вас обоих. Ты вспоминаешь, что наговорила ему в порыве страсти, и этот поцелуй. Поцелуй. Ты хорошо знаешь Чимина. Ты прекрасно понимаешь, что он не двигается с места, спрятав лицо у тебя на шее, потому что знает, как неловко сейчас выглядит, избегает твоего взгляда, твоих вопросов, всего. Но разве ты в том положении, чтобы его расспрашивать? Ты была так же увлечена моментом, как и он. Черт, да тебе, может, даже больше понравилось, чем ему. Проходит совсем немного времени, и он медленно отстраняется, тянется за использованной салфеткой для макияжа на твоей тумбочке, чтобы вытереть с матраса вытекающую сперму, и тихо слезает с тебя. — Я… — начинает он, — я пойду приму душ, — бормочет он, кладет на тумбочку упаковку влажных салфеток, спрыгивает с кровати и тихо уходит в ванную. Ты слышишь, как льется вода, и какое-то время ничего не делаешь, просто лежишь и смотришь в потолок. Что это, черт возьми, было? *** Ты не видела Чимина с той странной ночи. И никогда прежде секс не оставлял после себя такого ощущения — тягучего, неловкого, неправильного. Что бы, чёрт возьми, ни произошло тогда, это ведь не могло стать концом того, что было между вами. Правда? (Спойлер: в каком-то смысле — это именно так). Потому что вот он стоит перед тобой. Спустя неделю молчания — самый долгий перерыв в вашем общении — в твоей гостиной, нервно теребя край толстовки. — Я… э-э… — он прочищает горло. — Я хотел поговорить о том, почему так внезапно ушёл. Чимин смотрит в пол, избегая твоего взгляда. Ты сидишь на диване — обычно в такие моменты он садился рядом, касался твоих ног, играл с твоими волосами, делал хоть что-нибудь. Сейчас он стоит прямо перед тобой, напряжённый и чужой. — Всё в порядке, Чимин. Правда, — усмехаешься ты, пытаясь отмахнуться. И почти веришь в это. Тебя беспокоил не сам поступок. Тебя убивала тишина после него — неделя без сообщений, без звонков. Ты не была одной из его случайных связей. Ты была его другом. Его лучшим другом. Он качает головой. — Нет, — пауза. — Нет, не всё в порядке. Я… я кое с кем встречаюсь. Ой. Мысли рассыпаются. Во рту становится пусто. Кто? Когда? Почему? Нет. Не «почему». Вы всегда уважали отношения друг друга. Это означало меньше встреч, никакого секса — негласное правило, которое вы оба соблюдали. И тут ты вспоминаешь ту ночь. Его взгляд на экран телефона. То, как Чимин изменился. Тогда это показалось странным. Теперь — логичным. Его поспешный уход. Его молчание. То, что он больше не появлялся у тебя дома, не пользовался ключом. Ты думаешь о том, почему тебе стало не по себе ещё тогда, до того, как ты узнала правду. Из-за того, что впервые позволила ему кончить в тебя? Или из-за поцелуя? Вы целовались и раньше — грубо, пьяно, жадно. Это всегда было преддверием секса. Но не так. Не медленно. Не нежно. Не так, будто он вкладывал в это что-то большее. Кусочки мозаики наконец сходятся. Чимин ушёл той ночью, потому что чувствовал вину. Перед той девушкой. Перед тобой. Перед собой. Всё это было неправильно — для всех. — Так вот почему ты просто исчез на неделю после… — ты замолкаешь, понимая, что эта ночь навсегда станет темой, к которой вы не сможете вернуться без боли. — …той ночи? Он кивает и, наконец, садится напротив тебя, закидывая ногу на ногу. — Прости. Я знаю, что мы всегда умели говорить… но в этот раз всё было иначе. Чимин смотрит тебе в глаза. — Она мне действительно нравится. Всё серьёзно. Что-то болезненно сжимается у тебя в груди. Он ждёт реакции, но ты просто смотришь на него, будто не узнаёшь. — Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь, — тихо просит он. — Почему ты не сказал мне сразу? — слова вырываются резче, чем ты хотела. Он трет лицо ладонями, глубоко вздыхает. — Я собирался. Правда. Но потом ты растянула лодыжку… я помогал тебе раздеться, увидел, во что ты одета, и… — его голос дрожит. — Я испугался всё испортить. — То есть, — ты чувствуешь, как горят щёки, — ты увидел, что я надела для тебя, и решил… что? Переспать со мной из жалости? Чимин резко опускается перед тобой на колени, сжимая твою руку. — Нет. Нет! Ты же знаешь, что это неправда! Но ты уже чувствуешь не злость — унижение. — Как давно? — перебиваешь ты, глядя на свои пальцы в его ладонях. Он колеблется. — Почти два месяца. Тошнота поднимается мгновенно. Ты встаёшь, не дожидаясь продолжения. — Убирайся, — ты указываешь на дверь. — Подожди… — Ты продолжал спать со мной, пока был с другой женщиной? — ты толкаешь его в грудь. — Ты вообще понимаешь, что сделал? — Мне жаль, — хрипло говорит он. — Я был эгоистом… — Почему ты так меня поцеловал? — шипишь ты, и тебя накрывает резкий кашель. — Я думал, что это будет наш последний раз… Ты замираешь. — Ты… представлял, что я — это она? Чимин в панике мотает головой. — Нет. Никогда. Я бы не посмел. Ты веришь ему. И от этого не становится легче. Кашель возвращается, горло жжёт, тошнота накрывает волной. Ты распахиваешь дверь, одной рукой прикрывая рот. — Верни ключи, — глухо говоришь ты. — Они тебе больше не нужны. Он делает вдох, чтобы начать возражать, но замечает серьёзность в твоих глазах, и на его лице тут же появляется выражение покорности. Он засовывает руку в карман и вкладывает холодный металлический ключ в твою ладонь. Чимин медленно пятится из твоей квартиры, проводя рукой по волосам — эта привычка осталась у него с тех пор, как вы познакомились. Он смотрит тебе в глаза, и ты замечаешь, что на них наворачиваются слёзы, но тебе сейчас не до этого. Тебя тошнит, ты в шоке, испытываешь отвращение и боль. Тебя вот-вот стошнит. Ты захлопываешь дверь у него перед носом, но у тебя уже нет времени добежать до ванной. Ты чувствуешь, как ком поднимается по пищеводу и уже подступает к горлу. Ты тут же падаешь на колени и продолжаешь кашлять, закрыв рот рукой. Кашель. Кашель. Кашель Пока ты не чувствуешь что-то на языке. Ты медленно отодвигаешь руку, закрывавшую рот, и, взглянув на ладонь, видишь, что она покрыта слюной и кровью. От неожиданности ты широко раскрываешь глаза и хмуришь брови. Ты никогда раньше не кашляла кровью. Но шок длится недолго, потому что ты вспоминаешь, что во рту у тебя есть кое-что еще. Ты медленно открываешь рот, засовываешь внутрь указательный и большой пальцы и нащупываешь то, что лежит на языке. Ты зажимаешь это между пальцами и медленно вытаскиваешь, не сводя глаз с руки. Он маленький и белый, тонкий, как лист. И тут до тебя доходит. Это лепесток, но не просто лепесток. Это лепесток спиреи японской. Цветок дня рождения Чимина. *** Проходят дни, а Чимин так и не появляется в твоей жизни. Ты не видела его, не слышала о нём ничего — и с каждым днём тебе становится хуже. Дни незаметно перетекают в недели. Недели — в месяцы. Кашель становится надсадным, рвущим горло. Ладони всё чаще оказываются липкими от слюны и крови, а во рту стоит сладковатый, приторный запах — аромат нектара, который источают цветы, растущие у тебя в лёгких. Ты обходишь нескольких врачей. Все они, как один, говорят одно и то же: болезнь нужно устранять хирургическим путём. Но каждый раз, после этого, они переходят к главному — к новой процедуре. Раньше операция затрагивала лишь романтические чувства к конкретному человеку. Их просто удаляли. Но от этой практики отказались больше десяти лет назад: у некоторых пациентов чувства возвращались — к тому же человеку или к кому-то другому. Повторная операция в таких случаях становилась смертельно опасной. Поэтому теперь всё иначе. Новая процедура лишала человека самой способности любить. Навсегда. Жить — но больше никогда не испытывать любовь. Именно поэтому ты до дрожи боишься согласиться. Никогда больше не любить? Кто бы вообще такую жизнь? Ты никому об этом не рассказываешь. Конечно, нет. Ты в ужасе. Мысль о том, что внутри твоих лёгких растёт нечто, что однажды задушит тебя, испугала бы любого. Но, пожалуй, самым страшным остаётся то, что ты так долго отказываешься признать. Ты влюблена в своего лучшего друга. В Пак Чимина. Ты всё ещё не могла поверить, что твоя жизнь пришла к этому. Умереть? Из-за этого придурка? Ты резко качаешь головой, отгоняя мысль. Нет. Чимин — не «придурок». Наоборот. Ты никогда не встречала никого похожего на него. Ты даже не подозревала, что на свете могут существовать такие люди. Он был искренне заботливым. Сострадательным. Внимательным. Добрым. Чутким. Он был единственным в своём роде — и если это всего лишь «норма», то, возможно, ты всю жизнь недооценивала людей. Ты вспоминаешь, как Чимин ехал три часа без остановки, чтобы забрать тебя из аэропорта после того, как во время поездки тебя домогались. Как он заезжал к тебе домой и, увидев тёмные окна, покупал еду и ехал к тебе на работу, чтобы забрать тебя. Как он чувствовал, что тебе плохо, ещё до того, как ты сама это осознавала, и настаивал, чтобы позаботиться о тебе. Он замечал каждую мелочь. Следил за тобой при любой возможности, будто обладал шестым чувством. После той ссоры он писал тебе. Звонил. А ты не отвечала. Не перезванивала. Избегала его, как чумы. Ты не знаешь, сможешь ли когда-нибудь рассказать ему правду. Потому что ты знаешь Чимина. Знаешь его сердце. Он никогда не простил бы себе, если бы решил, что стал причиной твоей боли. Твоих страданий. Твоей смерти. Он взял бы эту вину на себя. Он бы предпочёл умереть сам. Осознание того, что Чимину понадобилось влюбиться в кого-то другого, чтобы ты поняла собственные чувства, выводит тебя из себя. Ты могла бы предотвратить это. Могла сделать шаг навстречу. Или, наоборот, отдалиться раньше. Что угодно — лишь бы избежать такого конца. Но чувство вины тяжело оседает в животе. Ты знаешь его. Знаешь, что он волнуется, что у него всё это время болит внутри. Ты ему должна. Он заслуживает знать, что с тобой всё в порядке. Даже если на самом деле — это не так. *** Ты стоишь на пороге его дома, нервно переминаясь с ноги на ногу. Медлишь, собираешься с духом — и всё-таки осторожно стучишь в дверь. 23:19. Тебе повезло, что он чутко спит. Ты совершенно не в своём уме, раз пришла сюда сейчас. Но чем дольше ты держишься от него подальше, представляя, как он любит другую, тем сильнее становятся кашель и рвота. А ведь прошло уже несколько месяцев с тех пор, как ты видела его в последний раз. Щелчок проворачивающегося замка возвращает тебя в реальность. Ты быстро моргаешь, не в силах оторвать взгляд от дверной ручки, которая медленно опускается. Дверь открывается — и перед тобой появляется человек, который буквально станет твоей смертью. Один его глаз закрыт, другой полуприкрыт от сна. Губы припухшие, волосы растрёпаны, одна рука лениво скользит под футболкой, почесывая грудь. Его взгляд мгновенно проясняется, когда он видит тебя, и дверь распахивается шире. — Дина… — выдыхает он с явным облегчением. Ты видишь, как Чимин делает шаг вперёд, почти по привычке, чтобы обнять тебя, прижать к себе — и останавливается. Колеблется. Не решается подойти ближе. Ты нервно трёшь тыльную сторону ладони и отводишь взгляд, всем существом желая, чтобы земля разверзлась и поглотила тебя целиком. — Ты… э-э… хочешь войти? — предлагает он, открывая дверь шире. Ты качаешь головой. — Нет, я… я не хочу… Твой взгляд падает к его ногам — на незнакомую пару туфель у коврика и дополнительную связку ключей на тумбочке в прихожей. — …вторгаться, — тихо заканчиваешь ты. Он всё понимает. Сглатывает и неловко чешет затылок. — Я пришла только сказать тебе кое-что, — вздыхаешь ты, чувствуя, как в горле встаёт ком. Ты не понимаешь, тревога это или ещё один лепесток, но сглатывать становится всё труднее. — Скажи мне. Чимин выходит к тебе и закрывает за собой дверь. Ты инстинктивно отступаешь на шаг. Он засовывает руки в карманы спортивных штанов, протирает заспанные глаза — и наконец по-настоящему видит тебя. Ты похудела. Под глазами залегли тёмные круги. Кожа тусклая, уставшая. — Вау… — выдыхает он. — Что, чёрт возьми, с тобой случилось? Он делает шаг вперёд и обхватывает твоё лицо ладонями, несмотря на то что ты пытаешься отступить. Его пальцы тёплые, уверенные. Он внимательно всматривается в тебя, будто ищет ответы в чертах твоего лица. Сердце подпрыгивает от его близости. От прикосновения. В ту секунду, когда его кожа касается твоей, жжение в груди ослабевает — почти исчезает. Его большие пальцы мягко скользят по твоим щекам, а встревоженный взгляд не отпускает тебя ни на мгновение. Ты с трудом сдерживаешь крик. Ты хотела бы, чтобы он не заметил, как тебе плохо. Но это Чимин. Он всегда замечает. Он знает, когда ты плохо спала. Когда бариста перепутал твой заказ. Когда ты вот-вот расплачешься во время фильма. Не говоря уже о том, что ты умираешь. Верно. Ты умираешь. Ты берёшь его за запястья и осторожно, но решительно отводишь его руки от своего лица, опуская их вниз. — Я собираюсь сказать тебе кое-что, и хочу, чтобы ты сохранял спокойствие, хорошо? Ты и сама не понимаешь, зачем говоришь ему это сейчас. Ты хочешь, чтобы он волновался? Чтобы снова беспокоился о тебе? Чтобы смотрел на тебя так же, как раньше? Ты хочешь рассказать ему, потому что не хочешь, чтобы однажды он проснулся и узнал, что ты умерла. Не хочешь, чтобы он винил себя за то, что не смог тебя спасти. Да. Наверное, так. Возможно, всё это может существовать одновременно. — Дина… — он хмурится, — ты пугаешь меня до смерти. Ты что, умираешь или типа того? Чимин пытается пошутить, но в его голосе нет ни капли юмора — лишь попытка разрядить пугающую тишину. Ты смотришь на него с виной в глазах. Губы приоткрываются, разум кричит, чтобы ты сказала правду, подтвердила его догадку. Но тело не слушается. Сердце — тоже. Ты видишь, как страх вспыхивает в его глазах. У него перехватывает дыхание. Он тянется к тебе — и ты останавливаешь его раньше, чем успеваешь подумать, прижимая ладонь к его груди. — Нет, чёртов идиот, — врёшь ты. Ты солгала. Ты солгала. Ты солгала. Зачем ты солгала? — Я просто… — ты запинаешься, но слова уже срываются с губ. — Я пришла сказать, что тоже встретила кое-кого. И… хочу, чтобы мы восстановили нашу дружбу. И ещё я должна извиниться за то, что игнорировала твои попытки всё исправить. Чимин удивлённо поднимает брови — а потом улыбается. И прежде чем ты успеваешь что-то сказать, он крепко обнимает тебя, пряча твоё лицо у себя на груди. Ты вдыхаешь его запах — и глаза наполняются слезами. Когда он держит тебя так, боль действительно отступает. Ощущение, будто в твоих лёгких распускаются цветы, исчезает, стоит ему коснуться тебя, стоит тебе вдохнуть его аромат, стоит просто быть рядом с ним. Чимин мягко покачивается вместе с тобой, целует в макушку и успокаивающе гладит по спине. А твои руки так и остаются безвольно опущенными. Он глубоко вздыхает и шепчет: — Если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится — просто скажи. Ты же знаешь, я бы умер за тебя, Дина. И это ранит. Это ранит невыносимо. — Но подожди… — он слегка отстраняется, удерживая тебя за плечи. — Почему ты вообще просила меня быть спокойным? Я рад узнать, что мне больше не придётся за тебя переживать. Я доверяю тебе… и уверен, что ты выбрала правильного человека. Того, кто будет заботиться о тебе так, как ты заслуживаешь. Ты кашляешь. Кашляешь. Кашляешь. — Ты в порядке? Принести тебе воды? — с тревогой спрашивает он, мягко похлопывая тебя по спине. — Нет… со мной всё будет хорошо, — ты качаешь головой. — Уже поздно. Я пойду домой, а ты ложись спать. Я поговорю с тобой позже, хорошо? Ты быстро отмахиваешься, машешь ему рукой и уходишь по коридору, заходишь в лифт и исчезаешь, прежде чем он успевает сказать хоть что-нибудь ещё. *** Ты уже не знаешь, сколько времени прошло с той ночи у двери Чимина. Дни? Недели? Месяцы? На работе ты написала заявление, что по состоянию здоровья не можешь выходить на смены, и, к счастью, тебе без лишних вопросов дали отгул. Всё остальное перестало иметь значение. Ты знаешь только одно: ты стоишь на грани между жизнью и смертью. Ты не знаешь, что делать. Состояние ухудшается, и ты бессильна что-либо изменить. Ты можешь умереть в любой момент — и сама мысль об этом парализует, сдавливает грудь сильнее любого кашля. Долго размышляя над самой большой дилеммой в своей жизни, ты наконец принимаешь решение. Ты соглашаешься на операцию. Ты стараешься не думать об этом слишком много — боишься дать себе шанс отступить, передумать, испугаться ещё сильнее. Решение принято. Почти окончательно. Но дело вовсе не в операции. Настоящая дилемма — в другом. Сказать Чимину правду или нет. Твоя самая страшная дилемма. Сказать ли ему, что ты больна? Сказать ли, что решилась на хирургическое вмешательство? Сказать ли, что всё это — из-за чувств к нему? Чимин обязательно спросит. Он всегда спрашивает. Он обязательно будет настаивать на операции. Он будет переживать. А ты не хочешь, чтобы он волновался. Но разве ты правда можешь не волновать его? Вы почти не общались в последнее время, но ты слишком хорошо его знаешь. Чимин потратил годы, доказывая тебе, что ты — его родственная душа, чтобы ты сейчас сомневалась, станет ли ему невыносимо больно узнать, что ты умираешь. И всё же операция даёт тебе другой выход. Выход, в котором ты никогда не скажешь ему правду. Откуда ему знать? Он не узнает, если ты сама не скажешь. Если ты просто сделаешь операцию — тихо, в одиночку — он никогда об этом не услышит. Зачем тревожить его, если есть шанс, что всё закончится, так и не начавшись? Ты можешь спастись.И при этом оставить его в неведении. И эта мысль пугает тебя почти так же сильно, как сама смерть. *** Ты бездумно листаешь ленту Instagram, пролистывая чужие жизни — фотографии, подписи, улыбки. Машинально оставляешь комментарии друзьям, смотришь новые сторис любимых знаменитостей. И ровно в тот момент, когда решаешь, что с тебя хватит, любопытство побеждает. Ты заходишь на страницу Чимина. Сердце замирает, когда на экране появляется коллаж с ним и его новой партнёршей. Ты нажимаешь на самый свежий снимок — их смех застывает в кадре, пойманный на краю небольшого обрыва. Спортивная одежда, близость тел, лёгкость, счастье. Картина, до боли контрастирующая с пустотой, медленно разъедающей твоё собственное сердце. Вокруг его аватарки — фиолетовый кружок. Сегодня он выкладывал истории. Ты знаешь, что не должна смотреть. Но палец уже нажимает. Смех Чимина раздаётся в динамиках. На видео они вместе — смеются, двигаются, живут — в помещении, похожем на аквариум. От этого зрелища у тебя перехватывает дыхание. Ты любишь аквариумы. Чимин всегда водил тебя туда — когда свидания заканчивались разочарованием, когда день был невыносимо паршивым, когда тебе просто хотелось исчезнуть. Жжение в груди усиливается, не давая забыть о пустоте, поселившейся внутри тебя. С тяжёлым вздохом ты поднимаешься с дивана. Отчаянное желание сбежать толкает тебя к шкафу. Ты роешься в нём, пока не находишь алкоголь — любую возможность притупить боль. Ты пьёшь большими глотками. Слишком большими. Ты выбираешь жжение в горле от алкоголя вместо жжения в груди от цветка Чимина, растущего внутри тебя. Но выпивка не стирает образ — он уже выжжен в твоём сознании, отпечатался под веками. Слёзы наполняют глаза, мир расплывается, но даже когда ты зажмуриваешься, они всё равно там. Вместе. Счастливые. Из тебя вырываются громкие, рваные рыдания, эхом разносящиеся по пустой квартире. Алкоголь начинает действовать. Жжение в лёгких усиливается. Перед глазами — всё то же лицо Чимина. И тогда начинается это. Кашель накрывает внезапно и жестоко. Ты сгибаешься пополам, когда рвотные позывы и спазмы раздирают воспалённое горло. Ты больше не можешь сдерживаться. Сквозь слёзы ты видишь, как тебя рвёт прямо на кухонный пол — кислотная смесь вперемешку с кровью и белыми лепестками, словно осколки твоего сердца. Ты стоишь на коленях, сгорбившись, рыдаешь без остановки. Кровь и слюна пачкают губы. Ты прижимаешь ладонь к груди — туда, где сердце — и плачешь, потому что жжение не утихает. Оно становится сильнее каждый раз, когда ты думаешь о Чимине. И как же тебе хочется забыть его. Что, если бы ты никогда не подошла к нему тогда, в университете? Не начала разговор — о том, что он кажется знакомым, о школе, о прошлом? Не оказалась с ним на матрасе месяц спустя? Ты продолжаешь рыдать, а воспоминания прокручиваются в голове по кругу, безжалостно издеваясь над тобой. Дышать больно, руки дрожат, лоб покрыт холодным потом. Ты окружена кровью, рвотой и красивыми белыми лепестками. Болит всё, что может болеть. Это последнее, что ты помнишь, прежде чем сознание окончательно гаснет, а ты падаешь на холодный кафель кухонного пола — в собственной рвоте, в тишине, в одиночестве. *** Твой телефон жужжит рядом с неподвижным телом. Мой идиот [23:34]: Пропущенный звонок (1) Мой идиот [23:36]: Я скучаю по тебе. Придёшь завтра на ужин? Ты шевелишься. Тело отзывается глухой, тянущей болью, когда ты медленно приходишь в сознание. Воспоминания о прошлой ночи накрывают сразу — без предупреждения, без пощады. Рыдания. Алкоголь. Рвота. Жалкая, отчаянная попытка заглушить боль. Ты морщишься от запаха — кислого, тяжёлого, смешанного: алкоголь, рвота и сладковатый нектар лепестков. Тяжело вздохнув, ты замираешь, уставившись в потолок. Мысли кружатся хаотичным вихрем. Осознание сделанного выбора давит на грудь почти так же сильно, как и физическая боль, расползающаяся по телу. Наконец ты поднимаешься с пола. Движения вялые, неуверенные. Каждая мышца протестует, напоминая, насколько глубоко эмоциональный надлом проник в плоть. Ты берёшь телефон, чтобы проверить время. 3:03. Желудок неприятно сжимается, когда ты замечаешь уведомления. Имя Чимина на экране будто прожигает дыру в груди. Ты долго смотришь на него, прежде чем разблокировать телефон. Пальцы начинают печатать — и стирают, снова и снова. — да, конечно — я бы с удовольствием :) — прости, я не могу — я тоже по тебе скучаю — ты мне нужен — ты, чёрт возьми, разрушил меня — пошёл ты нахуй — пожалуйста, вернись ко мне — я люблю тебя Ты громко стонешь и, в конце концов, просто блокируешь экран. Игнорировать — легче. По крайней мере, так кажется. Ты кладёшь телефон в сторону, словно он может обжечь. Ты медленно бредёшь в ванную, надеясь найти утешение в душе. Тёплая вода стекает по телу, смывая липкость, усталость, слабость. Боль не исчезает, но становится тише — глухой, терпимой. Переодевшись в чистую одежду, ты возвращаешься на кухню, слегка покачиваясь. Картина прошлой ночи встречает тебя безжалостно. Ты тяжело вздыхаешь. Убирать последствия собственного отчаяния — унизительно. Кровавые лепестки белеют на полу, словно насмешка. Ты начинаешь убирать. Медленно. Механически. С каждым движением, с каждой вытертой каплей в груди разгорается странное чувство вины. Ты не до конца понимаешь, перед кем именно. Перед Чимином? Перед его отношениями? Или перед самой собой? Ты моргаешь, смахивая подступающие слёзы, и продолжаешь уборку, игнорируя жжение в груди и ком в горле, который всё настойчивее поднимается вверх. *** — Я люблю тебя. Это всегда был ты. — Что? Почему ты так долго молчала? — Потому что я боялась. — И ты считаешь хорошей идеей сказать мне об этом в день моей свадьбы? Ты устало вздыхаешь, наблюдая, как два актёра надрывно кричат друг на друга с экрана телевизора. Очередная сентиментальная романтическая комедия. Ты переворачиваешься на диване и лениво тянешься к пульту. Ах да. Прошёл уже почти месяц с тех пор, как тебе сделали операцию. Ты заполняла это время романтическими фильмами и сериалами — вплоть до возвращения на работу, пытаясь нащупать хоть что-то знакомое, хоть тень прежних чувств. Но внутри — пусто. Абсолютно. Тебе больше не нравится холод плитки под босыми ногами в жаркий день, не радует вкус первого глотка кофе. Даже любимая еда не вызывает ничего. Ты ничего не чувствуешь. Если честно, ты чувствуешь себя зомби. Чем-то живым — но не человеком. И почти сразу после операции ты поняла: ты жалеешь. Глубоко, отчаянно жалеешь о принятом решении. Если бы можно было повернуть время вспять, ты бы предпочла задохнуться. Позволить прекрасному цветку дня рождения твоего лучшего друга распуститься в твоих лёгких и медленно убить тебя, выжимая из тебя последние капли воздуха. Потому что так жить нельзя. Это вообще не жизнь. Ты выключаешь телевизор одним нажатием кнопки и поднимаешься. Протираешь глаза и идёшь на кухню разогреть остатки вчерашнего ужина. Белый контейнер с китайской едой лениво крутится в микроволновке, а монотонное жужжание заполняет тишину. Реальность возвращается резко — с громким, настойчивым стуком во входную дверь. Ты хмуришься и смотришь на часы: 22:33. Ты никого не ждёшь. Ты подходишь к двери с осторожностью. — Кто там? — зовёшь ты, положив руку на ручку. — Открой эту чёртову дверь, Дина. У тебя перехватывает дыхание. Ты спишь? Ты узнала бы голос своего лучшего друга где угодно. Ладони мгновенно потеют, зубы впиваются в нижнюю губу. Стук не прекращается — и ты понимаешь, что это не сон. Чимин… зол? Вы давно не разговаривали. Возможно, именно поэтому. Ты глубоко вдыхаешь и открываешь дверь — но не успеваешь сделать и шага назад. Чимин распахивает её шире и буквально врывается внутрь, грубо притягивая тебя к себе. Ты пошатываешься от неожиданности. Руки так и остаются безвольно опущенными вдоль тела. Его запах мгновенно заполняет пространство — ваниль, древесные ноты, мускус. Ты удивлена его близостью… Но больше ничего не чувствуешь. Мужчина, которого ты любила. Мужчина, из-за которого ты почти умерла. Он обнимает тебя — а внутри пусто. Ни бешеного сердцебиения. Ни скачущих мыслей. Ни бабочек. Ничего. Ты всё ещё ценишь его как лучшего друга. И его близость лишь подтверждает — ты всё равно отдала бы за него жизнь. Несмотря ни на что. — Почему ты мне не сказала? Его голос ломается. На секунду у тебя будто останавливается сердце. Эти слова выбивают воздух из лёгких. Ты сглатываешь, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но молчишь. — Не надо, — он качает головой и отстраняется, но его руки всё ещё сжимают твои плечи. Он смотрит на тебя, и ты видишь — его глаза красные, опухшие, нос блестит. Он плакал. — Как ты узнал? — тихо спрашиваешь ты. Чимин делает глубокий вдох. — Я столкнулся с твоим менеджером в баре, — признаётся он. — Он рассказал мне о болезни. Об операции. И я сразу приехал. Чимин проводит рукой по растрёпанным волосам, пальцы дрожат. — С тобой всё в порядке? Ты… поправилась? Ты киваешь, но его присутствие снова вскрывает всё, что ты пережила. Шрам на груди начинает неприятно жечь. Ты неловко двигаешься, пытаясь скрыть дискомфорт. Чимин смотрит на тебя пристально. — Кто это был? — настаивает он. — Кто был кем? — твой голос почти шёпот. Он хмурится, подходит ближе, осторожно берёт твоё лицо в ладони. — Тот человек, — уточняет он. — Я просто хочу знать, кто был настолько глуп, чтобы не разглядеть тебя. Чтобы не заботиться о тебе так, как ты заслуживаешь. Ты молчишь. Слишком долго. Губы плотно сжаты, глаза наполняются слезами. Слова застревают где-то между горлом и сердцем. Ты набираешься сил, встречаешься с ним взглядом и осторожно отводишь его руки. Тебе нужно пространство. Воздух. — Чимин… — шепчешь ты. — Дина… — его голос дрожит. В комнате повисает тяжёлая, мёртвая тишина. Ты видишь, как до него доходит. Как дрожат его руки. Как он медленно качает головой, словно надеясь, что это неправда. Чимин выглядит сломленным. Слёзы наконец выступают у тебя на глазах. Ты опускаешь взгляд, поднимаешься и начинаешь бессознательно тереть ладони — старый, знакомый жест, попытка удержаться на ногах. Страдание в голосе Чимина жалит — остро, без предупреждения. Он проводит рукой по растрёпанным волосам, недоверчиво качает головой, и слова срываются с его губ болезненным шёпотом: — Нет… Скажи мне, что это неправда. Единственное, что ты можешь ему дать в ответ — это тихое всхлипывание и упрямо опущенный взгляд. Его глаза расширяются. Первый шок отступает, и осознание накрывает его, словно удар под дых. Он делает шаг назад, упираясь спиной в стену напротив, будто только она удерживает его на ногах. — Чёрт… я… — он обрывает сам себя и, почти неслышно, выдыхает: — Прости. Мне так чертовски жаль. Ты знала, что это произойдёт. Знала с той самой секунды, как допустила мысль, что он может узнать. На твоём лице проступает растерянность — его извинения звучат неправильно, больно, неуместно. Ты протягиваешь руку и осторожно сжимаешь его ладонь. — Почему ты извиняешься? — спрашиваешь ты, хотя ответ уже давно живёт внутри тебя. Лицо Чимина искажается, глаза наполняются слезами, голос дрожит. — Чёрт! — срывается он. — Я такой идиот… Я должен был быть рядом. — Он судорожно вдыхает. — Ты… ты страдала одна? Совсем одна? Из-за меня? Перед глазами вспыхивают воспоминания — ночи, когда боль была такой сильной, что ты теряла сознание, не успев даже позвать на помощь. Ты понимаешь, почему ему так больно. И всё равно сердце сжимается ещё сильнее. Слёзы льются без остановки. Ты делаешь шаг ближе и прижимаешь его руку к своей груди. — Эй… — шепчешь ты. — Мы не будем так думать, хорошо? Это не твоя вина. Ни в чём. Это я оттолкнула тебя. Я. Не ты. Чимин рвано выдыхает и встречается с тобой взглядом. Он вытирает слёзы тыльной стороной ладони, всхлипывает — тихо, сломлено. Ты крепче сжимаешь его руку. А потом он вдруг притягивает тебя к себе, сжимая так, будто боится снова потерять. Его рыдания глухо отдаются у тебя в ушах, тело дрожит в твоих объятиях. Тебе кажется, что ты слышишь, как собственное сердце трескается вместе с его криком. Из горла вырывается тихий, надломленный всхлип, когда ты обнимаешь его в ответ. — Ты вынесла всё это одна… — кричит он сквозь слёзы. Тебя накрывает стыд — за каждую секунду сомнений в его любви. Он любит тебя. Но не так, как могло бы тебя спасти. Эти слова ломают что-то внутри. Из тебя вырывается сдавленный крик, боль прошлого обрушивается всей тяжестью. — Мне было так больно… — хнычешь ты, наконец позволяя себе быть услышанной. Постепенно всхлипы стихают. Комната погружается в тяжёлую, звенящую тишину. Ты осторожно отстраняешься и подводишь Чимина к дивану. Вы садитесь рядом. Ваши руки всё ещё переплетены, и твой большой палец машинально гладит кожу на его костяшках. Он глубоко вздыхает, нарушая молчание: — Операция… было больно? Ты не удерживаешься от слабой улыбки — его тревожность никуда не делась. Ты скучала по этому. — Восстановление было тяжёлым, — честно говоришь ты. — Но физически… сейчас я в порядке. Его плечи заметно расслабляются. — Я рад, — тихо говорит он, сжимая твою руку. А потом добавляет, мягче: — А как ты… внутри? Как ты держишься? Ты смотришь на ваши сцепленные пальцы. Мысли путаются, чувства — как спутанный клубок. — Честно? — спрашиваешь ты. Чимин кивает, в глазах — тревога и искреннее желание понять. Ты проводишь рукой по лбу, собираясь с силами. — Я жалею, что согласилась на операцию, — произносишь ты. — Я бы предпочла умереть, чем так жить. На его лице вспыхивают шок и гнев. — Что? — вырывается у него. — Ты серьёзно?! Ты понимаешь его. Он только что оплакивал твою возможную смерть, а ты говоришь, что выбрала бы её сама. — Ты не знаешь, каково это, Чимин, — бормочешь ты. — Не чувствовать ничего. Гнев в его взгляде медленно тает, уступая месту заботе. Он сжимает твою руку крепче, большим пальцем выводя успокаивающие круги. — Я, возможно, никогда не пойму этого до конца, — говорит он твёрдо. — Но я обещаю, что всё будет хорошо. Ты качаешь головой. — Как может быть хорошо, если я больше никогда не смогу полюбить? Он смотрит на тебя с упрямой решимостью. — Не говори так. Ты найдёшь кого-то. Я знаю. Ты самый прекрасный человек, которого я знаю. Грудь сжимается — потому что есть ещё правда, которую ты не сказала. Ты глубоко вдыхаешь. — Чимин… новая процедура. Он хмурится. — Какая процедура? Ты достаёшь телефон и показываешь ему информацию. Он читает, и с каждой строчкой его лицо темнеет. — Значит… первая операция убирает чувства только к одному человеку… — медленно говорит он. — А эта… лишает способности любить вообще? Ты киваешь. — Зачем такое вообще нужно? — бормочет он. — Бывали случаи, — горько отвечаешь ты, — когда люди снова влюблялись. Тогда повторная операция становилась смертельно опасной. Поэтому её больше не делают. Он сглатывает. — То есть… ты больше никогда… — он замолкает. — Никогда не влюбишься? Ты снова киваешь. — Это… жесть, — выдыхает он. Между вами повисает тяжёлое молчание. Ты резко встаёшь. — Ты ел? — мягко спрашиваешь ты. — У меня есть китайская еда. — А… давай, — рассеянно отвечает он. Ты уходишь на кухню, оставляя его наедине с мыслями. Микроволновка гудит, тарелки звякают… и вдруг ты различаешь странный звук — кашель. Ты выбегаешь обратно. — Чимин? Всё в порядке? Он пытается улыбнуться. — Да, просто… — его перебивает новый приступ кашля. Он прижимает руку ко рту, тело содрогается. — Чимин? — тревога поднимается в груди. Кашель внезапно обрывается. Он медленно опускает руку и смотрит на ладонь. — Чимин… — в твоём голосе уже паника. Он поднимает на тебя глаза и показывает ладонь. Контейнер с горячей едой выскальзывает из твоих рук и падает на пол. Среди слюны и крови, на его ладони, лежит нежный лепесток. Лепесток цветка твоего дня рождения.