Часть 1
3 февраля 2026 г., 22:52
Милан
Галерея Виктора Эммануила II была пуста в два часа ночи, роскошные бутики за железными решетками погрузились во тьму, мозаичные полы поблескивали под янтарным светом старинных фонарей. Энди наблюдала из тени каменной арки, как Миранда Пристли одна шла по центру крестообразной галереи, ее каблуки отбивали медленный, размеренный ритм об изысканный мрамор и мозаичный камень, который был свидетелем более чем столетней истории Милана, от надежд на объединение Италии до взлетов и падений модных империй.
Три недели. Двадцать один день «Андреа… кто?» и тщательно бесстрастных выражений лиц. Двадцать один день, когда Миранда называла ее «Энди» с той особой интонацией, словно это имя принадлежало незнакомке, словно она никогда не произносила «Андреа» как приказ и ласку в одном дыхании.
Энди поверила в это. Она должна была поверить, потому что альтернатива была слишком жестока, чтобы даже думать о ней. Альтернатива заключалась в том, что Миранда помнит всё: каждый заказ кофе, каждую невыполнимую задачу, каждый поздний вечер и тихий момент в задней части лимузина, и просто выбрала притворяться, будто это не так. Что Миранда смотрела на нее через стол на совещаниях каждое утро и видела не незнакомку, а ту женщину, что ушла в Париже двадцать лет назад, и решила, что удаление – подходящий ответ. Энди не позволяла себе так думать. Это разбило бы что-то внутри нее, что она два десятилетия тщательно восстанавливала.
Поэтому она приняла более простое объяснение: Миранда Пристли за два десятилетия недель моды и редакционных планерок прошла через сотни ассистентов, тысячи сотрудников, десятки тысяч лиц. Вторая ассистентка 2006 года просто не произвела достаточно впечатления, чтобы уцелеть в этой грозной памяти. Это было унизительно и больно, но это можно было пережить.
Миранда остановилась. Она стояла в центре восьмиугольного пространства, где пересекались четыре коридора, прямо над знаменитой мозаикой с быком, и запрокинула голову, глядя на железно-стеклянный купол. Витрина «Prada» отбрасывала слабый свет на ее профиль. «Louis Vuitton» освещал другую сторону. Она выглядела как императрица, осматривающая королевство, от которого она вот-вот отречется.
Что, как полагала Энди, она и делала.
Но сегодня ночью в позе Миранды было что-то еще, что-то, чего Энди не могла точно назвать. На фоне величия сводчатых потолков и мраморных колонн она казалась меньше обычного, ее силуэт почти поглощался масштабами архитектуры. Она выглядела потерянной. Энди не была уверена, был ли это груз отречения от жизни, которую она знала десятилетиями, или ужас перед неизвестностью, раскинувшейся впереди, или и то, и другое. Скорее всего, и то, и другое.
Объявление прозвучало днем, было произнесено с характерной для Миранды точностью во время финальной презентации Миланской недели моды. Легендарный главный редактор «Runway» уйдет в отставку в конце года. Мир моды затаил дыхание, а телефоны завибрировали от новостей еще до того, как Миранда закончила предложение.
Энди наблюдала из глубины зала, формально присутствуя в качестве недавно назначенного редактора отдела статей. Найджел порекомендовал ее на эту позицию три месяца назад, когда финансовые проблемы «Runway» стало невозможно игнорировать. Печатные СМИ умирали, доходы от рекламы стремительно падали. Журналу нужны были свежие взгляды, новые голоса, кто-то, кто понимал и старый мир глянцевых страниц, и новый мир цифрового контента. Энди как раз заработала репутацию в подобном наведении мостов за годы работы репортером и писателем. Найджел доверял ей. Миранда не возражала.
Миранда больше не возражала ни на что, что делала Энди. Она просто вела себя так, словно Энди была компетентной незнакомкой, за которую поручился Найджел, кем-то, кого наняли по рекомендации доверенного коллеги, а не тем, кто когда-то знал, как именно Миранда любит, чтобы готовили ее стейк, и какие дизайнеры были навсегда в черном списке.
Это безразличие было доскональным. Каждое взаимодействие лишено истории, каждый обмен учтиво-профессионален, каждый взгляд скользит мимо Энди, будто она предмет мебели. Двадцать лет молчания, и теперь эта тщательная игра в незнакомство, словно года, проведенного Энди рядом с Мирандой, вовсе не было.
Кроме таких моментов, как этот, когда Энди заставала Миранду стоящей одной в пустом палаццо в два часа ночи, и женщина, никогда не показывавшая слабость, выглядела невозможным образом маленькой на фоне величественной итальянской архитектуры.
Энди вышла из арки. Ее каблуки отбивали резкие звуки об мозаичный пол, совсем не так, как уверенная поступь Миранды, но в соборной тишине опустевшей галереи они отдавались эхом, как выстрелы.
Миранда не обернулась.
— Отель в трех кварталах к востоку. Полагаю, ты сможешь найти дорогу обратно.
— Я не искала отель.
— Тогда ты заблудилась.
— Возможно. Энди продолжала идти, сокращая расстояние между ними с каждым шагом. — Или, возможно, я просто хотела увидеть, в порядке ли ты. После всего, что было сегодня. После объявления.
Плечи Миранды напряглись под расшитым жакетом, который она надела – вещь с показа Valentino, на котором они были двенадцать часов назад. Переливающаяся ткань ловила тусклый свет, переходя от черного к темному цвету морской волны.
— Я совершенно в порядке, Энди. Твоя забота, хоть и замечена, но не нужна.
Энди. Не Андреа. Больше никогда – Андреа.
Звук собственного имени в устах Миранды заставил Энди внутренне содрогнуться, реакцию, которую она не могла полностью подавить. Двадцать лет назад она отдала бы все, чтобы услышать, как Миранда называет ее Энди, чтобы к ней относились с той непринужденной фамильярностью, которую подразумевало это имя, а не с формальной дистанцией «Андреа». Она отчаянно хотела этого тогда, этого знака принятия, принадлежности. Теперь она ненавидела это. Теперь имя ощущалось как захлопнутая дверь, возведенная между ними стена, постоянное напоминание, что все, что существовало прежде, было намеренно, систематически стерто. Каждое «Энди» было маленьким уколом, и Миранда наносила их с идеальной точностью.
Она остановилась, когда оказалась достаточно близко, чтобы видеть тонкие морщинки в уголках глаз Миранды, легкое напряжение в ее челюсти. Достаточно близко, чтобы чувствовать знакомые духи, французские и цветочные, которые все еще преследовали края снов Энди даже спустя двадцать лет.
— Ты объявила сегодня о своей отставке.
— Я в курсе.
— И теперь ты стоишь одна посреди пустой торговой галереи в два часа ночи.
— Твои способности к наблюдению впечатляют. Поздравляю.
Энди позволила колкости приземлиться, не вздрагивая. Три недели этого научили ее тому, о чем она и так догадывалась двадцать лет назад: самые острые слова Миранды никогда не были атаками, а укреплениями. Чем жестче комментарий, тем уязвимее она себя чувствовала. Энди помнила это по прошлому, по поздним вечерам в офисе, когда Миранда с особой жестокостью разносила ассистентов после трудных телефонных разговоров с бывшим мужем, по утрам после благотворительных гала-ужинов, когда ее критика становилась методичной, и ассистенты учились держаться вне досягаемости руки. Язык Миранды был оружием, которое она использовала для самозащиты, а не для нападения. Чем острее было лезвие, тем глубже была рана, которую она защищала.
— Ты хочешь поговорить об этом?
Миранда наконец повернулась. В янтарном полусвете ее глаза казались темнее обычного, синий приглушился до чего-то серого и бездонного, как глубокие воды в сумерках.
— Нет.
— Хорошо. Энди не двинулась с места. — Ты хочешь, чтобы тебе составили компанию в любом случае?
Мышца дернулась на щеке Миранды. Долгий момент она просто смотрела на Энди, ее выражение было нечитаемым, поза застыла от того контроля, на овладение которым уходят десятилетия.
—Тебе следует вернуться в отель. Через шесть часов завтрак у Armani, и я ожидаю, что мой редактор отдела статей будет иметь презентабельный вид.
— Так и будет.
— Не будет, если ты проведешь ночь, слоняясь по Милану.
— Тогда, думаю, нам обоим стоит вернуться.
Губы Миранды сжались в тонкую линию. — Я не просила тебя сопровождать меня.
— Нет, – согласилась Энди. — Не просила.
Она ждала. Галерея ждала вместе с ней, весь ее камень, железо и стекло затаили дыхание, мозаичные полы поблескивали в янтарном свете, сводчатый потолок выгибался над головой, как ребра какого-то великолепного зверя. Миранда первая отвела взгляд. Она зашагала к южному выходу, ее каблуки вновь забили размеренный ритм об пол. Она не сказала Энди перестать следовать за ней и не обернулась, чтобы проверить, идет ли Энди.
Энди последовала за ней в любом случае, маленькое тепло разгораясь в ее груди от этого молчаливого разрешения. Это было немного. Вообще-то, это было ничто. Но после трех недель, когда с ней обращались как с незнакомкой, это ощущалось маленькой победой.
Три недели назад
Двери лифта открылись на семнадцатом этаже Elias-Clarke, и Энди шагнула в прошлое.
Не буквально. Офисы были отремонтированы с тех пор, как она ушла, декор сменился с жесткого минимализма на что-то более теплое и фактурное. В общем зале сидели новые лица, молодые женщины и мужчины в тщательно подобранных нарядах, которые яростно печатали и говорили приглушенными тонами. Но энергия осталась прежней – тот особый электрический гул амбиций и ужаса, который Миранда Пристли порождала одним своим существованием.
Найджел встретил ее у стойки ресепшена, его улыбка была широкой и искренней под очками, новыми, более угловатыми, чем те, что она помнила. «Двадцать лет». Он обнял ее, и от него пахло дорогим одеколоном. «Двадцать лет, и ты наконец вернулась». Он отступил, чтобы рассмотреть ее, окинув взглядом сшитый по фигуре блейзер, каблуки, добавляющие три дюйма к ее росту.
— Ты посмотри на себя, вся повзрослевшая. Почти неузнаваемая по сравнению с той девушкой в свитере цвета лазури.
— Этот свитер преследует меня до сих пор.
— Так и должно быть. Он взял ее под руку и повел к внутреннему святилищу. — Слушай, прежде чем мы войдем, кое-что ты должна знать.
Живот Энди сжался. Они, конечно, обсуждали это по телефону. Найджел четко изложил ситуацию, когда впервые предложил ей эту должность: у «Runway» проблемы. Доходы от печатной рекламы упали на сорок процентов от пика. Цифровой переход прошел неровно, дорого и не завершено. Миранда сражается на нескольких фронтах, включая одну особенно жестокую кампанию против люксового конгломерата, который контролирует значительную часть оставшейся рекламной выручки журнала.
— Что? – спросила Энди.
— Она стала другой после развода.
— Какого развода? Их было несколько. — Слова вышли более горькими, чем Энди хотела.
Найджел бросил на нее взгляд. — Последнего. С Ричардом. Он был оформлен около года назад, и она стала, не знаю, тише. Персонал в ужасе, потому что больше не может ее читать.
— А кто-нибудь вообще мог ее читать?
— Нет. Но теперь они не могут даже притворяться. Он замер перед внешним офисом, понизив голос. — И нужно учесть Эмили.
— Эмили, ту самую? Эмили Чарльтон? — Энди почувствовала, как брови взлетают вверх. — Что с ней?
— Она держит завязки кошелька. Тот люксовый конгломерат, о котором я говорил? Она у них – глава отдела бренд-партнерств. Если «Runway» хочет выжить, Миранде нужны рекламные деньги Эмили. А Эмили... — Его голос оборвался, лицо исказила гримаса.
— Эмили что?
— Скажем так, она не забыла, как два года ее называли некомпетентной. Баланс сил значительно изменился.
Энди переварила это. Эмили Чарльтон, вечно напряженная первая ассистентка, выживавшая на кофе, кубиках сыра и обиде, теперь была в позиции, чтобы сделать или сломать наследие Миранды Пристли. Ирония была почти слишком идеальной. — Миранда знает, что я приду?
— Конечно, знает.
Они добрались до внешнего офиса, где за столом, который когда-то был столом Эмили, сидела молодая женщина с безупречной кожей и явным беспокойством. Она подняла взгляд при их приближении, ее выражение быстро сменилось с узнавания на замешательство и на что-то, возможно, облегчение, когда она увидела Найджела.
— Она ждет вас. Проходите.
Дверь в кабинет Миранды была открыта. Сквозь нее Энди видела знакомую картину: стол, окно с видом на Манхэттен и саму Миранду, сидящую в кресле, ее серебряные волосы безупречны, очки для чтения на носу, пока она изучала что-то похожее на макет.
Двадцать лет. Двадцать лет с тех пор, как Энди стояла в этом дверном проеме, двадцать лет с Парижа, двадцать лет с тех пор, как она швырнула телефон в фонтан и ушла от всего, что олицетворяла Миранда. Ей тогда было двадцать три, достаточно молодо, чтобы верить, что принципы важнее практичности, что уйти – то же самое, что дать отпор. Сейчас ей сорок три. Достаточно, чтобы знать, что от некоторых вещей, от которых уходишь, тебе не скрыться никогда.
Энди шагнула в дверной проем. — Здравствуйте, Миранда.
Миранда подняла взгляд. Ее лицо оставалось совершенно нейтральным, ни признака узнавания, ни намека на их общую историю. — А. Ты, должно быть, Энди, новый редактор отдела статей. — Она сняла очки и положила их на стол. — Найджел высоко отзывается о твоей работе. Надеюсь, ты проявишь такую же преданность в «Runway».
Энди почувствовала слова как физический удар, кулак в солнечное сплетение, от которого перехватило дыхание. Она готовилась к холодности, к профессиональной дистанции, даже к враждебности. Она не готовилась к полному и тотальному отсутствию узнавания. — Я... да. Так и будет.
— Хорошо. Найджел покажет тебе твой кабинет. Ожидаю предварительный список тем к концу дня завтра. На этом все.
Миранда вернула внимание к макету, отпустив их, словно Энди была любым другим новым сотрудником, любой другой незнакомкой, любым другим человеком, который не провел год как тень рядом с Мирандой Пристли.
Рука Найджела нашла локоть Энди и вывела ее обратно в коридор, его хватка была достаточно крепкой, чтобы помешать ей сделать что-то глупое, например, потребовать объяснений.
— Что, черт возьми, это было? – выдавила Энди, когда они оказались вдали от внешнего офиса.
Выражение лица Найджела было тщательно бесстрастным. — Я говорил тебе. Она другая.
— Другая? Она вела себя так, будто никогда не встречала меня. Будто Парижа не было. Будто я провела тот год, нося кофе незнакомке.
— Полгода. Его голос упал до едва слышного шепота. — Я не знаю, что творится у нее в голове. Никогда не знал. Знаю только, что когда твое имя возникло на эту позицию, она не возразила. Я сказал ей точно, кто ты, напомнил о твоей истории здесь. Она могла наложить вето одним словом, и не сделала этого. Это должно что-то значить.
— Да? Потому что с моей точки зрения, выглядит так, будто она искренне забыла о моем существовании.
Найджел остановился. Они были в коридоре рядом с гардеробной, том самом участке, где Энди когда-то лавировала между вешалками с одеждой и собственным синдромом самозванца.
— Миранда Пристли ничего не забывает, – тихо сказал он. — Она помнит имя каждого дизайнера, который когда-либо оскорбил ее, каждого ассистента, который разочаровал ее, каждого журналиста, написавшего о ней нелестное слово. Она помнит обиды времен, когда тебя еще не было на свете. Он посмотрел Энди в глаза. — Если она притворяется, что не знает тебя, у нее есть причина. Хорошая ли, я не могу сказать.
Энди позволила этим словам проникнуть в себя. — Так что мне делать?
— Свою работу. Делать ее блестяще и ждать.
— Ждать чего?
Найджел пожал плечами, жестом, умудрившимся быть одновременно элегантным и усталым. — Того, что будет.
***
Первая неделя прошла в тумане дедлайнов, встреч и тщательно поддерживаемой дистанции. Энди изучила ритмы своего нового офиса: утренние редакционные планерки, где Миранда с жестокой точностью разбирала макеты, послеобеденные сессии по обсуждению тем, где карьеры можно было сделать или разрушить одним лишь поджатием губ. Она выучила имена коллег, политику гардеробной и особый способ, которым Миранда любила, чтобы оформляли ее рабочие документы. Она также научилась придавать своему лицу профессиональную нейтральность каждый раз, когда Миранда называла ее «Энди». Это происходило ежедневно. Иногда по несколько раз в день. Миранда вызывала ее, чтобы обсудить статью, или утвердить бюджет на поездку, или попросить внести правки в текст, который Энди уже переписывала три раза. — Энди, профилю Стеллы Маккартни не хватает остроты. — Энди, я хочу, чтобы статья о винтажном Dior вышла на два номера раньше. — Энди, твоя проза адекватна, но не вдохновляет. Попробуй еще раз. Каждое «Энди» падало, как маленький камень в спокойную воду, посылая рябь по тщательно выстроенному самообладанию Энди. Потому что Миранда никогда, ни разу за год, что Энди работала ее ассистенткой, не называла ее иначе, как Андреа. Это имя было оружием и наградой. «Андреа», произнесенное с разочарованием, когда она не предугадывала потребность. «Андреа», мягкое и неожиданное, в машине в Париже, в том коротком промежутке до того, как Энди ушла, до того, как все рухнуло. Теперь было только «Энди». Непринужденное и безличное; имя, которое использовал бы незнакомец. К концу второй недели Энди почти убедила себя, что это не важно. Она ушла из «Runway» два десятилетия назад. Построила карьеру, получила награды, создала жизнь, не имеющую ничего общего с Мирандой Пристли. Возвращение было профессиональным решением, возможностью, слишком ценной, чтобы отказываться, шансом помочь Найджелу спасти то, что для него важно. Если Миранда хочет притворяться, что прошлого не существует, Энди может играть в эту игру. Она говорила себе это каждое утро, просматривая заметки к планерке, каждый день, когда Миранда отпускала ее взмахом пальцев, и каждую ночь, одна в своей квартире, глядя в потолок и не в силах уснуть. Ложь становилась тоньше с каждым повторением. *** Миланская неделя моды развернулась в дымке показов, вечеринок и хаотичных графиков. Энди бывала на Неделях моды раньше, и как журналист, и, ненадолго, как ассистент Миранды. Она понимала особое истощение от показов без передышки, безостановочный цикл локаций и афтерпати, сливающихся в одно сверкающее пятно красивой одежды и красивых людей. Но в этот раз Милан был другим. Милан был концом чего-то. Встречи с Эмили были жестокими. Энди стала свидетелем двух из них с периферии, наблюдая, как Миранда сидит напротив своей бывшей ассистентки в переговорных, которые больше походили на поля боя. Эмили изменилась за двадцать лет. Нервная энергия превратилась во что-то более острое и опасное. Она держалась как тот, кто пробился к власти и намерен ее удержать, и смотрела на Миранду с выражением, которое Энди не могла до конца прочитать. Переговоры зашли в тупик. «Runway» нужны были рекламные деньги Эмили, чтобы выжить. Эмили нужно было что-то от Миранды, в чем Миранда отказывала – какое-то признание или уступка, которые оставались для Энди неясными. Напряжение между ними пронизывало каждое взаимодействие, каждый колкий комментарий о падающем тираже журнала, каждое напоминание о том, кто теперь держит власть. Миранда объявила об отставке на показе Bottega Veneta, стоя в переоборудованном промышленном пространстве, служившем площадкой, ее голос был ровным и четким, когда она обращалась к собравшейся толпе. Она благодарила дизайнеров, сотрудников и индустрию, которая десятилетиями была ее домом. Энди наблюдала с зарезервированных мест делегации «Runway», ее планшет лежал на коленях, заметки, которые она делала для освещения Недели моды, брошены на середине предложения. Найджел сидел рядом, его выражение было тщательно нейтральным, хотя Энди видела напряжение в его челюсти. Миранда выглядела прекрасно. Она всегда выглядела прекрасно, но сегодня в ее осанке было что-то еще, спокойствие, граничащее с покорностью. На ней было черное платье Valentino, умудрявшееся быть одновременно строгим и романтичным, его расшитый лиф ловил свет, как пойманные звезды. Когда формальная часть ее выступления закончилась, толпа хлынула вперед. Со всех сторон летели вопросы: Когда именно она уйдет? Кого рассматривают в качестве преемника? Связано ли это с финансовыми трудностями журнала? Миранда отвечала с легкостью, уклоняясь и перенаправляя, ничего не выдавая. Энди хорошо знала эту технику. Видела ее примененной тысячу раз, в тысяче контекстов, против интервьюеров, дизайнеров и всех, кто пытался подобраться слишком близко. Но наблюдая за этим сейчас, из-за зала, Энди заметила то, чего не видела толпа: левая рука Миранды, скрытая трибуной, дрожала. *** Афтерпати затянулось за полночь. Энди обошла круг, пообщалась с редакторами и дизайнерами, на которых Найджел велел обратить внимание, и притворялась, что не отслеживает движения Миранды по залу. Миранда перестала дрожать, или научилась лучше это скрывать. Она двигалась сквозь толпу со своей обычной грацией, с одинаковым самообладанием принимая поздравления и отвечая на соболезнования. В один момент их пути пересеклись у стола с шампанским. — Энди. Признание Миранды было кратким, ее внимание уже переключилось на редактора Vogue Italia, ожидавшего неподалеку. — Миранда. — Энди стояла на своем. — Впечатляющее объявление. — Да. Таковым и было. — Ты... — Если ты не против. Миранда прошла мимо нее, оставив за собой легкий шлейф знакомых духов. Энди смотрела, как она уходит, как толпа поглотила Миранду за считанные секунды. — Она уклоняется. Энди обернулась. Найджел материализовался рядом с ней, с фужером шампанского в руке, его выражение было задумчивым. — Что? — Миранда. Она объявила сегодня, чтобы иметь оправдание избегать настоящего разговора. Все так сосредоточены на отставке, что не спрашивают об Эмили. О том, что произошло на тех встречах. — А что произошло? Рот Найджела искривился. — Эмили предложила ей сделку. Рекламные деньги, все, в обмен на публичное заявление. Признание, что Эмили сыграла ключевую роль в успехе «Runway». Что она была чем-то большим, чем просто «некомпетентная ассистентка». — И Миранда отказалась? — Миранда сказала ей, что если ей нужно признание, ей следует обратиться к психотерапевту, а не пытаться вымогать его у бывших работодателей. Найджел сделал долгий глоток шампанского. — Это плохо кончилось. Энди поморщилась. — Так отставка... — ...это способ Миранды взять под контроль повестку. Если она не может спасти «Runway» на своих условиях, она уйдет раньше, чем ее вытолкнут. Гордость прежде практичности. Классическая Миранда. Энди снова посмотрела на толпу, пытаясь разглядеть серебряную голову среди масс. — Она снова назвала меня Энди. Только что. — Я заметил. — Прошло три недели, Найджел. Три недели притворства, что мы незнакомцы. Я думала, может, Милан будет другим. Новый контекст, новая обстановка, какое-то открытие, но все то же самое. Возможно, даже хуже. — Дай время. — Сколько времени? Еще двадцать лет? Он не ответил. Вечеринка закончилась около часу ночи. Энди вернулась в отель, переоделась из платья и попыталась убедить свое тело, что сон возможен. Она продержалась около сорока минут, прежде чем сдалась. Милан ночью обладал другим качеством, чем Милан днем. Модная тусовка отступила в свои отели или афтер-афтерпати, оставив улицы тихими, древние здания высились в янтарной, безмолвной подсветке. Энди шла без направления. Мимо закрытых кафе и опущенных ставней магазинов, мимо церквей, палаццо и памятников, которым она не знала названий. Она почти случайно оказалась у Галереи. Величественная входная арка возвышалась перед ней, как портал, внутренность виднелась сквозь железные ворота, которые кто-то оставил приоткрытыми. И там, в центре всего этого, стояла Миранда. *** — Я не следовала за тобой. Энди сказала это, когда они шли обратно к отелю, их шаги отбивали свободный ритм по брусчатке. Миранда не приглашала ее идти рядом. Она просто начала идти, и Энди встала с ней в ногу, и ни одна из них не признала странность этого. — Я не утверждала, что ты это делала. — Знаю. Просто хотела прояснить. — Твоя ясность отмечена. Они прошли молча квартал. Два. Впереди показался отель, отреставрированный палаццо с неприметным входом и ценами, от которых заплакал бы нормальный человек. Энди остановилась. — Миранда. Миранда прошла еще три шага, прежде чем замереть. Она не обернулась. — Что ты будешь делать? После. — После?. — После «Runway». После всего этого. Десятилетия, и потом... что? Мимо проехало такси, его фары скользнули по фигуре Миранды, высветив переливающийся блеск жакета. — Не знаю. Это признание выбило воздух из легких Энди. Миранда Пристли не признавала неопределенности, не исповедовалась в неведении, и уж точно не делала этого в половине третьего ночи посреди миланской улицы, тем более перед сотрудницей, которую якобы не помнит. — Миранда...» — Я занимаюсь этим годами». Слова выходили отрывистыми, контролируемыми, но с тонкой гранью чего-то сырого под поверхностью. — Десятилетия трендов и выпусков, дизайнеров, ассистентов и индустрии, которая переизобретает себя каждый сезон, притворяясь, что ничего не меняется. Годы, когда я точно знала, кто я, чего хочу и как этого добиться. Энди ждала. — А теперь мне семьдесят три года, я стою в Италии в такой час и не знаю, что будет дальше. Журнал умирает. Эмили позаботилась о том, чтобы я поняла, как мало у меня осталось власти. И я объявила об отставке перед залом людей, которые ждали моего падения с того дня, как я заняла эту должность. Голос Миранды дрогнул. — Я не привыкла к такому чувству. — Поэтому ты и сделала это? Объявила сегодня? Миранда наконец повернулась. В рассеянном свете из ближайших окон ее лицо наполовину было в тени, выражение невозможно было прочитать. — Я объявила сегодня, потому что отказываюсь, чтобы меня выталкивали. Потому что если «Runway» закончится, он закончится на моих условиях, а не на условиях Эмили Чарльтон. Потому что я провела всю карьеру, будучи недооцененной, отвергаемой и слыша, что я не могу, и я не дам никому удовольствия смотреть, как я умоляю. — Даже если это будет стоить тебе всего? — Какого всего? Журнал истекает деньгами. Совет директоров хочет, чтобы я ушла. Эмили предельно ясно дала понять, что мое наследие для нее не значит ничего, кроме рычага воздействия. — Горько рассмеявшись, Миранда сказала: — Терять нечего. Энди осторожно шагнула ближе. — Это неправда. — Разве? — У тебя есть Найджел. У тебя есть сотрудники, которые пойдут за тобой куда угодно. У тебя есть... — Энди запнулась. — У тебя есть люди, которым ты небезразлична. Которые вернулись ради тебя. Миранда замерла. — Я вернулась, Миранда. Не только ради работы или потому что Найджел попросил. Я вернулась, потому что когда он сказал мне, что у «Runway» проблемы, когда сказал, что ты борешься за свою жизнь против индустрии, которая хочет похоронить тебя еще раз, я не смогла остаться в стороне. Не смогла сидеть в своем удобном офисе и притворяться, что это не важно. — Почему это должно быть важно для тебя? Ты ушла двадцать лет назад. Ты предельно ясно дала понять свою позицию. — Мне было двадцать три. Я была напугана и подавлена, и не знала, как справиться с тем, что чувствовала, поэтому я убежала. — Голос Энди дрожал. — Но я никогда не переставала думать о тебе. Ни на миг. За двадцать лет. Выражение лица Миранды дрогнуло. На мгновение маска соскользнула, и Энди увидела под ней что-то, похожее на боль. — Тебе сорок три года, – тихо сказала Миранда. – У тебя есть карьера. Репутация. Жизнь, которая не имеет ко мне никакого отношения. — Зачем ты бросила бы все это ради проваливающегося журнала и редактора, который даже не помнит твоего имени? — Потому что ты помнишь. — Энди шагнула еще ближе. — Ты прекрасно помнишь, кто я. Ты неделями притворялась, что не знаешь меня, называла меня Энди вместо Андреа, обращалась как с незнакомкой, хотя мы обе знаем, что это ложь. — Я не... — Миранда. — Энди была теперь настолько близко, что видела легкую дрожь в руках Миранды, быстрый пульс на ее шее. — Пожалуйста. Я провела три недели, наблюдая, как ты притворяешься, и больше не могу. Какую бы причину у тебя для этого ни было, от чего бы ты себя ни защищала, просто... скажи мне. Скажи правду. Молчание длилось чуть дольше, чем следовало, пространство между ними заряжено двадцатью годами невысказанных слов. Затем заговорила Миранда, и ее голос был едва слышным шепотом. — Я помнила тебя еще до того, как снова увидела. Энди почувствовала, как сердце в груди спотыкается. — Когда Найджел впервые упомянул твое имя на той встрече, рекомендовал тебя на должность, я почувствовала, будто пол ушел из-под ног. Я не слышала, чтобы кто-то произносил твое имя вслух, много лет. Я научила себя не думать о нём, не позволять ему всплывать, и вот оно прозвучало в голосе Найджела, и я не могла дышать. Горло Энди сжалось. Она чувствовала, как слезы накапливаются за глазами. — У меня есть каждая статья, которую ты когда-либо публиковала. — Голос Миранды сорвался на этом признании. — Каждая статья, каждое расследование, каждая колонка мнений. У меня на компьютере есть папка, о которой никто не знает, с двадцатью годами твоей работы. Я прочитала их все. Каждую. Я наблюдала, как твоя фамилия переходит из местных газет в национальные издания, в «Таймс», и говорила себе, что это профессиональный интерес. Что я просто отслеживаю карьеру бывшей сотрудницы. Руки Энди теперь тряслись. Она прижала их к бедрам, чтобы успокоить. — Но это был не профессиональный интерес, правда? – продолжила Миранда, ее голос густой от чего-то, похожего на горе. — Это был единственный способ, которым я позволяла себе быть близкой к тебе. Единственный способ иметь хоть какую-то часть тебя, не признавая, что это значит. — Миранда... – голос Энди сорвался. Она чувствовала, будто ее грудь раскалывают, и все тщательно похороненные чувства двух десятилетий разом выплескиваются наружу. — Три недели назад, когда Найджел привел тебя в мой кабинет, я подняла взгляд, и вот ты стоишь. В моем дверном проеме, ничем не похожая на ту девушку, которую я помнила, и в точности такая же одновременно. И я вспомнила все. Как ты смотрела на меня в Париже, прямо перед тем, как уйти. Что я почувствовала, когда смотрела, как ты уходишь, и поняла, что у меня никогда не хватит мужества позвать тебя обратно. — Голос Миранды сорвался окончательно, лишенный обычной брони, сырой и дрожащий. Я помнила тебя, Андреа. — Имя слетело с ее губ, как признание, как молитва, как нечто священное, что она держала во рту двадцать лет и наконец могла отпустить. — Как я могла когда-либо забыть ту, что ушла? Как я могла забыть единственного человека, который заставлял меня хотеть быть кем-то другим, кроме Миранды Пристли? Энди почувствовала, как слезы переполняют ее, горячие дорожки текут по щекам. Все ее тело дрожало, подавленное весом признания Миранды, осознанием, что она не была в этом одна. Что все те годы вопросов, попыток двигаться дальше, самоуговоров, что она ничего не значила – все это было ложью, которую она говорила себе, чтобы выжить. — Ты хранила мои статьи, – прошептала она. — Каждую. — Двадцать лет. — Двадцать лет. — Глаза Миранды блестели от непролитых слез. — Я не могла отпустить тебя. Я пыталась. Бог свидетель, я пыталась. Но ты была повсюду. В каждом молодом журналисте, входившем в мой кабинет, в каждой истории об амбициях, целостности и отказе идти на компромисс. Ты преследовала меня, Андреа. Ты преследовала меня два десятилетия. Энди одним шагом преодолела расстояние между ними, ее руки нашли лицо Миранды, удерживая его между ладонями. Кожа Миранды была влажной от слез, о которых она даже не подозревала. — Я здесь сейчас, – сказала Энди, ее голос был яростным, разбитым и уверенным. – Я здесь, и никуда не уйду. Не в этот раз. *** Холл отеля был пуст в такой час, один-единственный консьерж погружен в телефон за стойкой, едва взглянув на них, когда они проходили мимо. Лифт прибыл с тихим звоном, двери открылись на полированное дерево и латунную фурнитуру, и Миранда шагнула внутрь, а Энди последовала за ней, ни одна из них не нарушила заряженного молчания, что следовало за ними с улицы. Лифт поднимался, и цифры этажей проходили в периферийном зрении Энди – четыре, пять, шесть – каждая приближала их к чему-то, что ощущалось одновременно неизбежным и пугающим. — Зачем притворяться? – спросила Энди. – Если ты помнила меня, зачем делать вид, что нет? Миранда смотрела, как растут цифры. — Потому что помнить тебя было слишком опасно. — Как опасно? Лифт остановился на седьмом этаже, двери раздвинулись, открывая устланный ковром коридор, залитый мягким светом и тонким ароматом свежих цветов от невидимой аранжировки. Миранда вышла и подошла к двери в конце коридора, доставая ключ-карту из клатча. Замок щелкнул зеленым. — Хочешь войти? Рот Энди пересох. — Ты хочешь, чтобы я вошла? Миранда открыла дверь и шагнула внутрь, придерживая ее позади себя. За дверью Энди увидела люкс: элегантную мебель, окна от пола до потолка, огни Милана, рассыпанные как драгоценные камни на темноте. — Я провела двадцать лет, не желая вещей, – сказала Миранда. – Не позволяя себе хотеть их. Не признаваясь, даже самой себе, что я их хочу. — Она встретилась взглядом с Энди, ее выражение было открытым и уязвимым так, как Энди никогда не видела. — Я устала от этого. Энди переступила порог. Люкс был, конечно, прекрасен. Миранда Пристли не останавливалась ни в чем менее прекрасном. Но Энди едва заметила декор, цветы, шампанское, охлаждающееся в серебряном ведерке у окна. Она смотрела на Миранду. На Миранду, которая стояла в центре комнаты, все еще в жакете Valentino с шарфом на шее, все еще держалась с той безупречной осанкой, но без стен, обычно ее окружавших. — Я должна извиниться перед тобой, – сказала Миранда. За что? — За три недели жестокости. За то, что притворялась, что не знаю тебя. За то, что называла тебя Энди, когда прекрасно знаю, что это не то имя, которым я пользовалась. — Голос Миранды понизился, грубый от эмоций. — Я боялась. По-настоящему боялась. Того, что будет значить признать тебя. Чего я могу сделать, сказать, почувствовать, если позволю себе вспомнить, что ты была моей Андреа, а не просто какой-то незнакомкой по имени Энди. — Меня? — Того, что ты представляешь. — Миранда подошла к окну, глядя на город. — Когда Найджел сказал, что хочет нанять тебя, я сказала себе, что все в порядке. Что двадцати лет достаточно. Что все, что я чувствовала в Париже, – древняя история, момент слабости, фантазия, которую я переросла. Энди подошла ближе, остановившись в паре шагов позади нее. — Но ты не переросла. — Нет. — Отражение Миранды в стекле выглядело потерянным. — Я увидела тебя стоящей в моем кабинете и почувствовала в точности то же, что и двадцать лет назад. То же притяжение. То же необъяснимое, иррациональное желание. — Миранда... — Поэтому я сделала то, что всегда делаю, когда что-то угрожает прорваться сквозь мою защиту. Отступила за самую холодную версию себя, возвела стены такими высокими, что думала, ничто не сможет их преодолеть. — Ее голос дрогнул. — Я называла тебя Энди, потому что называть тебя Андреа казалось слишком интимным, слишком реальным, слишком похожим на признание, что я потратила два десятилетия, пытаясь забыть тебя, и не смогла. Потому что каждый раз, когда я даже позволяла себе подумать о твоем имени, оно возвращало все. Каждое чувство, которое я похоронила, каждый момент, который пыталась забыть, каждую ночь, что провела, гадая, что могло бы случиться, если бы у меня хватило смелости попросить тебя остаться, вернуться ко мне. Энди протянула руку, ее пальцы нашли локоть Миранды, ткань жакета была теплой и фактурной под ними. — Ты говоришь это сейчас. Миранда повернулась. Они были близко, ближе, чем когда-либо, достаточно близко, чтобы Энди видела слезы, собирающиеся в уголках глаз Миранды. — Да. — Андреа. — Энди испытала имя в этом новом контексте, наблюдая за лицом Миранды, когда произносила его. — Меня зовут Андреа. Для тебя это всегда было Андреа. Уголки губ Миранды дрогнули вверх, малейшее движение, уязвимое и настоящее. — Я знаю. Рука Энди соскользнула с локтя Миранды на ее запястье, пальцы обхватывая хрупкие кости. Пульс Миранды бешено бился под ее подушечками. — Что теперь? Миранда посмотрела на их соединенные руки, ее дыхание стало поверхностным и частым. — Не знаю. — Признание на этот раз далось легче. — Я никогда не была здесь раньше. — Здесь? — Стоя в гостиничном номере в Милане. Признаваясь, что провела двадцать лет, пытаясь забыть того, кто отказывался быть забытым. — Ее голос упал почти до шепота. — Желая того, в чем я убеждала себя, что не могу иметь. Энди шагнула ближе, пока между ними почти не осталось пространства. — Чего ты хочешь, Миранда? Вопрос повис между ними, ожидая. Миранда подняла глаза, встретив взгляд Энди. — Тебя. — Слово было едва дыханием. — Я хочу тебя. Я хотела тебя с Парижа, возможно, раньше. Я хотела тебя так, что это пугало меня, так, что не вписывалось в жизнь, которую я построила, так, что я не могла признать это, не признав, что была неправа во всём, что я думала знаю о себе. — Ты не была неправа. — Я была жестока и холодна. Я отталкивала тебя, прежде чем ты могла уйти, только ты уже ушла, и я провела двадцать лет, наказывая себя за то, что не хватило мужества попросить тебя остаться. Энди подняла свободную руку, ее пальцы коснулись изгиба щеки Миранды. Кожа там была мягкой под ее прикосновением, и глаза Миранды дрогнули, закрываясь от контакта. — Я вернулась. — Да. — Я взяла эту работу, потому что Найджел попросил, но это была не единственная причина. Даже не главная. — Глаза Миранды открылись, синие и серые, глубокие как вода, и Энди удерживала ее взгляд, продолжая. — Я вернулась, потому что больше не могла оставаться в стороне. Потому что провела двадцать лет, строя жизнь, которая выглядела правильной, и ничто в ней не ощущалось так. Ничто не ощущалось как быть с тобой в одной комнате. — Андреа... — Мне не двадцать три. Я не наивна. Я знаю, что говорю, и знаю, о чем прошу. Рука Миранды поднялась, чтобы накрыть руку Энди, лежащую на ее щеке, ее пальцы дрожали. — О чем ты просишь? Энди наклонилась, пока ее лоб не коснулся лба Миранды, их дыхание смешалось в скудном пространстве между ними. — Все, что ты готова мне дать. Ответ Миранды был не в словах. Поцелуй сначала был мягким. Губы Миранды на губах Энди, давление легкое, вопрошающее, словно она все еще ожидала, что Энди отстранится. Энди не отстранилась. Она углубила поцелуй, ее рука соскользнула со щеки Миранды на затылок, пальцы впутались в серебряные волосы. Миранда издала звук у ее рта, маленький, сломанный, от которого тепло разлилось низом в животе Энди. Они двигались без сознательного решения, телами прижимаясь друг к другу, руками находя новые территории. Энди почувствовала стену у себя за спиной, прохладную и твердую, контрапунктом к теплу Миранды, прижатой к ней спереди. — Подожди. — Миранда отстранилась, ее дыхание прерывистое. — Подожди. Энди замерла. — Что не так? — Ничего. — Смешок Миранды был дрожащим, недоверчивым. — Ничего не так. В этом и проблема. Я все жду, что что-то должно быть не так. — И? Миранда посмотрела на нее. В тусклом свете ее глаза были почти черными, зрачки расширены. — А ты здесь. Ты настоящая. Ты целуешь меня, и я не сплю, и я не знаю, что с этим делать. Энди улыбнулась. Она провела руками к шарфу на шее Миранды, медленно разматывая его, позволяя ему проскользнуть сквозь пальцы, как вода, прежде чем уронить на пол. Затем она принялась за сложные застежки жакета. — У меня есть некоторые идеи. Миранда следила за движением пальцев Энди, ее дыхание замирало с каждой расстегнутой застежкой. — Андреа. — Да? — Я не... Прошло много времени. С тех пор, как я была с кем-то вот так. — Как давно? — Мы с Ричардом перестали делить спальню за два года до развода. А до этого... — Ее голос оборвался. Энди прервала работу над застежками. — Ты хочешь, чтобы я остановилась? — Нет. — Слово вырвалось яростно. — Боже, нет. Я просто... хотела, чтобы ты знала. Энди наклонилась, прижав губы к уголку рта Миранды. — Спасибо, что сказала мне. — Она освободила еще одну застежку, затем другую. Жакет начал расходиться, открывая переливающуюся блузу под ним. — Говори мне, если что-то не так, – мягко сказала Энди. – Говори, если хочешь остановиться, или замедлиться, или... Миранда поцеловала ее. На этот раз не было ничего нерешительного. Губы Миранды захватили ее с яростью, которая отняла у Энди дыхание, ее руки сжимали бедра Энди, притягивая их тела вплотную. Жакет соскользнул с плеч Миранды. Пальцы Энди нашли пуговицы на блузе, освобождая их одну за другой, открывая теплую кожу под ней. — Твои руки, – прошептала Миранда у ее рта. — Что с ними? — Я думала о них. Двадцать лет. Наблюдая, как ты работаешь, как печатаешь, как жестикулируешь, когда говоришь. Я думала, какими они будут на ощупь. Энди прижала ладонь к грудине Миранды, чувствуя быстрый удар ее сердца. — И? — Лучше, – прошептала Миранда. – Лучше, чем я представляла. Они добрались до спальни поэтапно, сбрасывая одежду и оставляя за собой след из шелка, шерсти и кашемира на полу. К тому времени, как Энди прижала Миранду к кровати, они обе дрожали. — Посмотри на меня, – сказала Энди, и глаза Миранды встретились с ее. В свете лампы она выглядела моложе своих лет, а может, просто более открытой. Стены рухнули. Броня исчезла. Была только Миранда, уязвимая и желающая. — Я позабочусь о тебе, – сказала Энди. – Я заставлю тебя чувствовать себя так хорошо. — Андреа... — Дай мне. Дыхание Миранды резко прервалось, когда губы Энди нашли ее шею, ключицу, мягкую округлость груди. Энди не торопилась, исследуя каждый дюйм кожи, узнавая места, от которых Миранда вздрагивала, точки, от которых она выгибалась на кровати, прикосновения, вырывавшие тихие звуки из ее горла. Когда Энди наконец опустилась ниже, руки Миранды впились в простыни. — Мне нужно... – прошептала она. — Я знаю. Энди поцеловала внутреннюю сторону бедра Миранды. — Я всегда знала, что тебе нужно. После они лежали, переплетясь на смятых простынях, голова Миранды покоилась на груди Энди, их дыхание медленно возвращалось к норме. — Я не знала, – тихо сказала Миранда, – что это может быть таким. Энди поцеловала ее в макушку. — Каким? — Как будто тебя видят, узнают. — Миранда помолчала, собирая слова, которые, казалось, трудно было найти. — Мои бывшие мужья относились к близости как к транзакции. К чему-то, что можно обговорить, запланировать и выполнить. Никогда не было ни капитуляции, ни уязвимости. Я думала, это просто так и есть. Не понимала, что возможно что-то еще. — Это не была транзакция. — Нет. — Миранда подняла голову, встречая взгляд Энди. Это было как шагнуть со скалы и довериться кому-то, что тебя поймают. Энди потянулась, сметая прядь серебряных волос с лица Миранды. — Я поймала тебя? — Я еще не решила. — Но Миранда улыбалась так, что это преображало все ее лицо. — Спроси меня утром снова. — Спрошу. — Энди притянула ее ближе. — Я никуда не ухожу. Миранда устроилась на ее груди, дыхание выравниваясь. За окном Милан начинал просыпаться: отдаленный гул транспорта, редкие голоса с улицы внизу, первый серый свет рассвета смягчал края неба. — Андреа, – пробормотала Миранда, почти засыпая. — Да? — Я рада, что ты вернулась. Энди крепче обняла ее. — Я тоже. *** Рассвет пришел в Милан оттенками золота и розы, прорезаясь сквозь окна отеля и падая на спутанные простыни. Энди просыпалась медленно, ее тело было приятно истощено, разум затуманен особым удовлетворением, следующим за ночью с очень малым количеством сна. Она лежала на боку, лицом к окну, и теплая тяжесть прижималась к ее спине. Миранда. Рука Миранды лежала на талии Энди, ее дыхание было теплым у плеча Энди. Где-то ночью они устроились так, изогнувшись вместе под дорогим бельем. Энди лежала неподвижно, не желая разрушать момент. Она слышала, как просыпается город, а внутри был только ритм дыхания Миранды и твердое давление ее тела. — Ты думаешь очень громко. Энди улыбнулась. — Прости. — Я практически слышу, как крутятся шестеренки. — Голос Миранды был хриплым от сна, ниже обычного. — О чем ты думаешь? — О завтраке у Armani. Миранда рассмеялась, настоящим смехом, вырванным у нее. — Серьезно? — Ты сказала быть презентабельной. Я высчитываю, успею ли я вернуться в свой номер, принять душ, переодеться и сделать вид, что не провела ночь, занимаясь... — Занимаясь чем? Энди повернулась в объятиях Миранды, чтобы лечь к ней лицом. На утреннем свету Миранда выглядела иначе. Моложе, как-то, беззащитной без тщательной конструкции макияжа и уложенных волос, она была просто женщиной, просыпающейся рядом с тем, кто ей небезразличен, и обыденность этого заставляла грудь Энди ныть. — Вот этим. — Энди наклонилась, нежно целуя ее. — Тобой. Глаза Миранды были тяжелыми от сна, улыбка сонной. — Завтрак может подождать. — Может? — Я Миранда Пристли. Все ждет меня. Энди рассмеялась. — Так не работало, когда я была твоей ассистенткой. — Это другое. — Миранда провела пальцем по линии челюсти Энди. — Ассистенты должны учиться пунктуальности. Это формирует характер. — А редакторы отдела статей? — Редакторы отдела статей могут опаздывать со вкусом. — Ее палец продолжил путь, спускаясь по горлу Энди к ключице. — Это практически ожидаемо. Энди поймала блуждающую руку Миранды, целуя ее костяшки. — Так мы и скажем Найджелу? Что мы опаздывали со вкусом? Выражение лица Миранды дрогнуло. — Найджел. — Он все поймет. Вероятно, в течение тридцати секунд после того, как увидит нас вместе. — Да. Миранда помолчала, ее пальцы сомкнулись вокруг пальцев Энди. — Тебя это беспокоит? — Нет. — Энди встретилась с ней взглядом. — А тебя? Энди ждала в последовавшей паузе, чувствуя, как живот сжимается от старого знакомого страха: что это было фантазией, временным безумием, чем-то, о чем Миранда пожалеет при суровом свете дня. — Больше тридцати лет я строила репутацию, имидж, – говорила Миранда медленно, задумчиво, словно проговаривая что-то, что до конца не формулировала прежде. – Холодного, недоступного редактора, которого ничто не интересует, кроме работы. Это защищало меня. Позволяло достичь того, что было бы невозможно иначе, выжить в мире, который хотел, чтобы я провалилась. — Я знаю. — Но это была и тюрьма. Ящик, который я построила сама, и он становился меньше с каждым годом. — Голос Миранды смягчился. — Разводы, дети, которые выросли, осознание, что мне за семьдесят и я вот-вот уйду на пенсию, и я не знаю, кто я без работы... Энди ждала. — Я больше не хочу оставаться в этом ящике. — Глаза Миранды встретились с глазами Энди, ясные и уверенные. — Я не хочу скрывать то, что чувствую. Ни от Найджела, ни от кого-либо. — Даже если это будет означать заголовки? Сплетни? Разговоры? — Люди говорили обо мне годами. Это никогда не останавливало меня прежде. — Легкая улыбка тронула губы Миранды. — К тому же, я ухожу. Что они сделают, уволят меня? Энди рассмеялась, облегчение хлынуло через нее. — Ты правда не волнуешься? — Я в ужасе. Но я устала бояться. Я устала хотеть того, что не позволяю себе иметь. Я устала тратить каждое мгновение, высчитывая углы, управляя восприятием и защищая имидж, который перестал служить мне годы назад. — Она поднесла руку Энди к своим губам, целуя ее кожу. — Я хочу быть счастливой, Андреа. Я думаю, возможно, впервые в жизни, я готова попробовать. Энди почувствовала, как слезы покалывают в уголках глаз. — Миранда. — Скажи мне, что это реально. — Голос Миранды дрогнул. — Скажи, что я не вообразила это, не выдумала тебя, не проснулась одна в этом номере, галлюцинируя всю эту историю. Энди притянула ее близко, обвив руками тело Миранды, крепко держа ее. — Это реально. Я реальна. Я здесь. — Обещай мне. — Обещаю. — Энди прижалась лицом к волосам Миранды, вдыхая ее запах. — Я не уйду в этот раз. Я не убегу. Я останусь, пока ты будешь принимать меня. — Это может быть очень долгое время. — Хорошо. — Энди отстранилась, глядя в глаза Миранды. — Я на это и рассчитываю. *** Они прибыли на завтрак у Armani с опозданием в двадцать пять минут. Найджел ждал у входа, его выражение балансировало между раздражением и умиротворением. Его глаза скользнули от Миранды к Энди и обратно, замечая детали: легкий румянец на щеках Энди, то, как рука Миранды покоилась на ее пояснице, как они стояли ближе, чем обычно стоят коллеги. — Ну что ж, – сказал он. – Вижу, вы двое наконец разобрались. Миранда не сбилась с темпа. — Понятия не имею, о чем ты. — Конечно, не имеешь. — Найджел пошел рядом с ними, когда они входили в зал. — Я всего лишь неделями наблюдал, как вы избегаете друг друга. Ясно, что напряжение было плодом моего воображения. — Твое воображение всегда было ярким, Найджел. — А твое отрицание всегда было впечатляющим. — Он наклонился ближе, понизив голос. — Я рад за вас. За обеих. Просто чтобы вы знали. Шаг Миранды дрогнул. — Спасибо. Энди встретилась взглядом с Найджелом за спиной Миранды. Его выражение смягчилось во что-то теплое и искреннее, и он дал ей небольшой кивок признания, прежде чем снова сделать лицо профессионально нейтральным. Завтрак протекал, как и положено завтракам. Нужно было приветствовать редакторов, хвалить дизайнеров, ориентироваться в индустриальных сплетнях. Миранда прошла через все это со своей обычной грацией, но Энди видела разницу. Плечи были расслабленнее, улыбка, которую она предлагала коллегам, достигала глаз. В середине утра в дверях появилась Эмили Чарльтон. Энди почувствовала, как Миранда напряглась рядом. Толпа расступилась, когда Эмили пересекла зал, ее выражение было нечитаемым, осанка излучала сдержанную мощь того, кто годами учился привлекать внимание. — Миранда. — Эмили остановилась в паре шагов. — Я слышала о вчерашнем. — Новости разносятся быстро. — В этой индустрии? Всегда. — Взгляд Эмили скользнул к Энди, затем вернулся к Миранде. — Я хотела сказать... Мне жаль. Насчет переговоров, того, как я все вела. — Ее челюсть напряглась. — Рекламные деньги – ваши, без условий. Слова повисли в воздухе. Энди наблюдала за лицом Миранды, ожидая колкости, пренебрежительного взмаха, словесного потрошения, которое Эмили, возможно, заслужила. Вместо этого Миранда кивнула. — Мы все становимся тем, против чего боремся, если дать достаточно времени. — Ее голос был тихим. — Я провела годы, пытаясь доказать, что принадлежу миру, который хотел, чтобы я провалилась. Я так сосредоточилась на выживании, что забыла, что есть что-то еще. Эмили моргнула. — Я не ожидала, что вы... — Что? Признаю, что была трудной? Что требовала больше, чем разумно? Или что относилась к своим ассистентам как к продолжению себя, а не как к людям? — Ироничная улыбка тронула губы Миранды. — Я стара, Эмили. Я устала притворяться, что у меня нет сожалений. Что-то изменилось в выражении лица Эмили, и жесткость смягчилась. — Рекламные деньги, – повторила она. – Все, что нужно... и если есть что-то еще, чем я могу помочь «Runway»... — Мы обсудим. — Миранда протянула руку. — После завтрака. Эмили пожала ее, ее рукопожатие было крепким, профессиональным, но глаза блестели от чего-то, похожего на облегчение. Энди смотрела, как та уходит, исчезая в толпе модных руководителей и редакторов. — Это было неожиданно, – тихо сказала она. — Разве? Рука Миранды снова нашла поясницу Энди, теплая и устойчивая. — Возможно, я все же учусь новым трюкам. — Миранда Пристли, признающая вину и принимающая помощь? — Энди улыбнулась. — Следующее, что я услышу, – у тебя появилось чувство юмора. — Не злоупотребляй, Андреа. — Но Миранда тоже улыбалась, и рука на пояснице Энди прижала ее ближе, и впервые за долгое время будущее ощущалось чем-то, чего можно ждать, а не чем-то, что нужно пережить. *** Месяцы спустя Энди стояла на кухне Миранды, наблюдая, как снег падает на таунхаус на Верхнем Ист-Сайде. «Runway» выжил. Рекламные деньги Эмили купили им время, и цифровая реструктуризация, в которой помогала Энди, наконец давала результаты. Журнал никогда не будет таким, каким был в свои лучшие дни, но он эволюционировал, адаптировался, находил новые способы достучаться до читателей, выросших с экранами вместо глянцевых страниц. Миранда ушла с поста главного редактора, передав бразды правления выбранному ею самой преемнику. Она все еще консультировала, посещала показы и все еще оказывала влияние так, что это заставляло конкурентов нервничать. Но она больше не определялась своим титулом. Позади она слышала, как Миранда разговаривает по телефону с Кэролайн, обсуждая планы на праздники. Близнецам уже за тридцать, обе в курсе новых отношений матери, обе осторожно принимали их, как взрослые дети, желающие, чтобы их родители были счастливы. — Да, я понимаю. Нет, она никого не заменяет. Да, ты можешь устроить ей допрос, когда приедешь домой. В разумных пределах. — Голос Миранды нес то особое тепло, которое она берегла для дочерей. — Я тоже люблю тебя. Скажи Кэссиди, что жду ее звонка сегодня вечером. Телефонный разговор закончился, и мгновением позже знакомые руки обвились вокруг ее талии сзади, подбородок Миранды опустился на ее плечо. — Они хотят познакомиться с тобой по-настоящему, – сказала Миранда. – На праздниках. — Знаю. Ты уже говорила. — Они тебя помнят, оказывается. Ассистентку с «Гарри Поттером». — В голосе Миранды звучала нотка забавы. — Они также помнят, что я называла тебя Андреа, и хотят знать, та ли ты Энди, которую они помнят. Энди тихо рассмеялась. — Что ты им сказала? — Что та. Что ты та самая. — Миранда поцеловала плечо Энди. — Что ты довольно важна для меня, и им следует вести себя подобающе. — Они зададут навязчивые вопросы. — Они унаследовали мои методы допроса. Энди повернулась в объятиях Миранды. — Я пережила работу твоей ассистенткой и двадцать лет попыток забыть тебя. Думаю, справлюсь с твоими дочерями. Миранда улыбнулась, выражение, которое в последнее время появлялось легче, чаще, хотя каждый раз, когда Энди видела его, оно все равно ощущалось как подарок. — Ты пережила больше. — Ты тоже. — Энди поцеловала ее. Двадцать лет — это долгий срок, чтобы хотеть чего-то. Достаточный, чтобы убедить себя, что ты перестал этого желать, достаточный, чтобы построить целую жизнь вокруг этой пустоты. Но сейчас, стоя здесь, с подбородком Миранды на своем плече, пока снег смягчал очертания города за окном, Энди поняла: некоторые желания не исчезают. И впервые за двадцать лет ни одна из них не убегала.
