С Днем проклятого Валентина

Драко чувствует, как грудь наполняет воздух. Не обычный. Так ощущается свобода. В первый раз за гребаную кучу лет. И он вдыхает ее жадно, с запасом. Боясь, что это временно. Что снова придется срываться с места и бежать дальше. А он так устал. Охуительно сильно. Постоянные переезды, перелеты. Да, магловским способом – так проще затеряться, слиться с толпой. Сколько мест для жизни он сменил за это время? Сбился со счета после двадцатого. Да и какая к черту разница, если нигде не чувствовал главного – покоя. Он бежал. Так трусливо бежал от того, чем раньше гордился. Его прошлое стало клеймом. Устои – недозволенными. Семья – позором. А поступки – грехами. Его фамилия… У него больше ее не было. Он больше не Малфой. Теперь отзываться на эти шесть букв по меньшей мере неразумно. В любом из миров. Он даже не Драко. А еще не платиновый блондин, не аристократ. Тем более не волшебник. Любые связи и намеки на его историю вырваны с корнем и сожжены им же, а пепел развеян по свету, как надеялся, без следа. Он забыл, каково это – держать в руке палочку. Любую. От родного древка избавился сразу – слишком яркое отличие. Опытным путем пришел к тому, что даже от чужого лучше держаться подальше. Без магии надежнее, как бы ни была абсурдна эта мысль раньше. И без людей тоже надежнее. Безопаснее. Никогда не знаешь, кто и где тебя узнает. Поэтому он был один. Много лет. Всегда. Один. Наверное, это даже нельзя считать жизнью. Пугливая мышь. Просто вошь. Но выбрать смерть – слишком храбрый поступок для его изрядно потасканной души. Поэтому он поставил на то, в чем преуспевал с детства. Выживание. Он выживал. Практически не дыша и не оглядываясь назад. И выжил. Выжил и наконец смог почувствовать сначала несмелый, но теперь такой отчетливый запах освобождения. Аккуратно вдохнул его, боясь обжечь легкие. А когда этого не произошло, осмелел. Стал жадным. Он был голоден, страшно голоден до обычной жизни. Человеческой. До зубного скрипа тосковал по людям, их теплу. По простому разговору за еще более простым бокалом чего-то крепкого – он бы вряд ли сейчас смог сыграть непосредственность трезвым. Но по трезвости он и не скучал. Затуманенный разум и иллюзия нормальности – все, что ему было в этот момент нужно. Чего было бы достаточно. Поэтому он оказывается в захудалом маленьком баре. В этом забытом богом городишке другого и нет, но он больше не привередлив. Просто сидит за истертой деревянной стойкой, крутит бокал с дрянным виски в руке и наблюдает за жизнью. Возможно, слишком пристально, но сдерживать себя сил не осталось. Жизнь в этом захолустье не бьет ключом, но и просто не бьет. Это пьянит, пожалуй, сильнее алкоголя. — Повторить? – неказистый бармен средних лет появляется в поле зрения, отвлекая от компании шумных работяг, отмечающих очередную пятницу. — Да, пожалуйста, – два простых слова отзываются в грудной клетке чрезмерным теплом. Как ему этого не хватало. Мужчина наливает янтарной жидкости прямо в стакан с недопитой порцией, не утруждая себя поиском чистого. — Какими судьбами в наших краях? — О, я живу здесь уже некоторое время, – раньше он бы скривился от подобного обслуживания, но сейчас лишь коротко кивает в знак благодарности. На удивление искренней. – Просто не особо выходил из дома. — Псих что ли? — Ну почему сразу псих… — В нашей глуши застревают только нищие неудачники, но на них ты не похож. И психи. — В таком случае, буду радоваться, что не выгляжу, как неудачник, – улыбается. Слишком широко, ведь ощущает себя именно им. Неудачником. — Точно псих, – бормочет себе под нос бармен, удаляясь в сторону других посетителей. Вряд ли стоило ожидать от первого диалога за черт знает сколько времени успеха. Благо, он давно не тешит себя хоть какими-то ожиданиями. Просто делает новый глоток обжигающей жидкости, наслаждаясь фоновым шумом. Он сидит и гадает, через сколько начнется драка. В том, что она начнется, уверен: градус за самым шумным столом повышается с каждой минутой. Пожалуй, можно даже принять участие в мордобое. Тогда бы вкус к жизни накрыл его с лихвой, хоть как-то наполняя почти пустую оболочку. Боль. Боли в его днях не было давно, равно как и счастья. Света. — Здесь не занято? Моргает. Половина зала пустует – сомнительно, что обращаются к нему. — Простите, здесь свободно? — Что? – серые глаза – то немногое, что осталось от него прошлого – встречаются с яркими голубыми. — Я спросила: здесь свободно? Снова оглядывает помещение, убеждаясь в наличии свободных столов. — Вы кажетесь единственным адекватным человеком в этом баре, поэтому я бы хотела сесть рядом, если не возражаете. — Да! Да, конечно, – коммуникация с людьми после принудительного перерыва дается с трудом. Насколько огромной была пауза в общении с девушками едва ли представляется возможным вспомнить. — Конечно, присаживайтесь, – повторяет снова. Она садится по левую руку, чтобы дальше от толпы. Красивая. Молодая. Сияющая изнутри. — Спасибо, – улыбка настолько яркая, будто генерирует счастье. — Вам заказать что-нибудь? — Вина, если можно. Белого. Подает знак бармену, игнорируя его недоуменное этим жестом лицо. Вино оказывается скорее желтым и неприятно пахнет спиртом. Он улыбается, пододвигает к ней бокал, пытаясь сгладить края слишком топорно сделанного сосуда. — Не думаю, что здесь есть другое. — Это подойдет. Делает глоток, давая ему мгновение, чтобы изучить. Прямые светлые волосы, отчего-то теплые для такого холодного цвета глаза, изящное лицо, хрупкая фигура. Она вся не вписывается в окружающее их место. В ней есть что-то от Нарциссы. В ней – уже забытый им свет. Возможно, даже огонь. — Как вас зовут? – в голосе – искреннее любопытство. Проявленный интерес обволакивает патокой изнутри. — Дерек, – не изобретательно, но уже привычно. – А вас? —  Дэстини. Можно просто Дэсс. — Приятно познакомиться, Дэсс, – в ответ – смущенный румянец. – Как вы здесь оказались? Признаться, выглядите очень чужеродно в этом окружении. Ее смех чистый и звонкий, такой притягательный, что даже страшно. — Я здесь родилась, но уезжала учиться. Пришло время вернуться к истокам. — Почему же не остались там, где проходили учебу? — Чувствую, мое предназначение ждет меня в этом месте. Не все созданы для шумной жизни. Вы ведь тоже здесь, а не где-то еще. — Знаете, бармен сказал, в городе остаются либо неудачники, либо психи. Не могу поверить, что вы неудачница. — Выходит, я псих, – новая улыбка скрывается за грубым стеклом. — Тогда вы самый очаровательный псих на моем пути. — А вы? — Я? — Неудачник или псих? — По словам бармена, на неудачника я не похож. Ее бокал встречается с его, распространяя по руке волнующее дребезжание. — За встречу двух сумасшедших. Я так долго вас искала. Тепло внутри сменяется чем-то более трепетным. Похожим на крылья бабочек. Они щекочут желудок, и он тонет в этой эмоции с непривычки. Свобода кажется реальной. И у нее – голубые глаза. — Думаю, мне больше нравится называть вас Дэстени, если вы не против.

***

Новая встреча назначена на другой день. Не просто день. День святого Валентина. Не просто встреча. Свидание. Что-то внутри переворачивается от этого слова. От воспоминаний о ней. Ее глазах. Они горели, когда сталкивались с его. И это будоражит. Тело потрясывает от предвкушения. От интенсивности, с которой на него обрушивается жизнь. Жизнь, которую несправедливо забрали. Дыхание полной грудью пугающе завораживает. И в этом сходство с голубыми радужками Дэстени. В городишке удручающе мало мест, поэтому они видятся в том же баре. В соседней лавке нашелся унылый на его вкус букет. Но ее реакция – словно это охапка дорогущих роз. Он пожирает глазами покрасневшие в тон цветам щеки, пока она вдыхает их аромат. — Спасибо, – почти шепотом, но он слышит. Его слух уже настроен на ее волну. И непонятно, что возбуждает сильнее – девушка или то, как внутри все пылает рядом с ней. Встает, чтобы отодвинуть стул, и цвет лица становится еще ярче. Он даже не касается, но чувствует кожей ускоряющийся пульс. Ее. Свой. — Так на кого ты училась? — Я изначально собиралась вернуться домой, но пьянствовать, как большинство местных, не хотела. Поэтому выбрала то, что пригодилось бы в округе. Медсестра. — Любишь людей? — Люблю быть нужной. А здесь в больнице как раз нехватка хорошего персонала. — Ты такая светлая. — Ты про волосы? Это в маму. — Нет, я про тебя. Про всю тебя. И этот свет ослепляет. Манит. Не может быть, чтобы такая душа тянулась к нему. Он испорченный. Ублюдок. Так говорили все. Каждый. Кричал в спину, угрожал, хотел расплаты. Но разве может свет тянуться к гнили? — А ты чем занимаешься? — В последнее время много путешествовал. — Много путешествовал, чтобы в итоге осесть у нас? В горле пересыхает, и он делает глоток. Она не должна, не может ничего знать. Паранойя, не более. — Мне просто хотелось… Покоя. — Разве дом не самое спокойное место из всех возможных? — Не в моем случае. — Думаю, я понимаю тебя. Она точно огонь, а он бабочка. Так хочется сгореть. Чтобы они сгорели. Вместе. Еда пресная и холодная, но Дэстени все скрашивает. Если несколько дней назад он робко вдыхал свободу, то сейчас его легкие тонут в ней. Но он не задыхается. Разве что немного, когда смотрит в голубые глаза. — Это так необычно, Дерек. — Что именно, Дэстени? – ему нравится называть ее по имени. Про себя. Вслух. Это так лично, интимно. Он уверен, что знает ее дольше. Его душа уже была знакома с ней. Давно. Если Дэстени – это судьба, то его сидит прямо перед ним. Ему слишком долго не выпадал шанс. Возможно, никогда. И он не упустит. Не отпустит. — То, что я нашла тебя в этой глуши. — А ты искала? — Я призналась в этом еще в первую встречу. И не отказываюсь от своих слов сейчас. Не хочу, чтобы это просто закончилось. — Мы не закончим просто так. Поверь мне, – бокал стремится к ее руке, крепко сжимающей стеклянную ножку. – С Днем святого Валентина, Дэстени.

***

По светлой коже стекает капля, почти черная в темноте. Но он знает, на самом деле, она до невозможности алая. Словно игривый румянец. Кажется, Дэстени не хотела идти. Говорила, что ей надо домой. К родителям. Но судьбу не отпускают. За нее держатся изо всех сил. Его язык ловит вязкую дорожку и наслаждается вкусом соли и металла. Охуительно. Упоительную тишину сознания и комнаты разрезает отчаянное: — Пожалуйста… — Тш-ш-ш, – мягкий поцелуй в уголок губы. Успокаивающий. Баюкающий. Всхлип в ответ, и он ловит его ртом, запирая внутри. Себя. Нее. Лезвие скользит по груди, как по маслу. Такая упругая. Такая мягкая. Хрупкость и нежность. Он заметил их еще в первый день. И вот, наконец, все это в его руках. — Дерек… Дерек, пожалуйста, отпусти меня. — Хочешь, открою тебе секрет? – дыханием прямо у уха, вызывая дрожь и мурашки. – Мое имя вовсе не Дерек. Меня зовут Драко. — Драко, отпусти… — Я обещал тебе, что мы не закончим просто так. Я не могу не сдержать слово, Дэстени. На щеке блестит слеза, и он перехватывает ее губами. Горячая. Обжигающая. Он знал, что внутри нее огонь. Рука с ножом путешествует по телу, рисуя уникальный узор. Такой же неповторимый, как они. Молочная кожа темнеет. Хочется включить свет, чтобы впитать в себя стекающие рубины. Но свет – враг. Темнота хоть и крадет, но защищает. Зубы впиваются в тонкую шею, оставляя следы. Помечая. Все, к чему он прикасается, потрясающее на вкус. Он мог бы не есть и не пить. Никогда. Ему достаточно наслаждаться этим телом. Ее звуки становятся громче. С палочкой было бы проще, но он справляется и так. Вставляет в рот кляп. Почти с сожалением. Понимает – свобода дороже. Он больше не может ее лишиться. Сосок твердеет под тонкими пальцами. Он выкручивает его, выдыхая стон в острую ключицу. Опускает руку ниже, кладет между ног. Дэстени такая влажная везде, но там сухо. Новый разрез на бедре, чтобы провести по нему указательным и средним, а после начать выводить круги на клиторе. Она дергается, заставляя ускорить движения. Он все шепчет. В основном ее имя. Ему нравится ее имя. Три слога такие же завораживающие, как она сама. Приглушенное мычание сквозь ткань звучит музыкой. У этой песни свой ритм. Его сердце бьется с ним в такт, он чувствует. Вводит пальцы внутрь, распределяя алую жидкость. Их обхватывают мышцы, и давно вставший член мучительно пульсирует в брюках. — Какая ты нетерпеливая. Несколько движений на все фаланги. Брюки с боксерами поспешно летят прочь. Ожидание больше не про него. Он сдерживался слишком долго. Острие дублирует линию жизни, женская ладонь вынужденно гладит член. Ему нравится, когда мокро. Скользко. Он так любит красный цвет. Стук металла о пол. Пальцы сминают ягодицы, притягивают ближе. Он входит грубо, шипя от удовольствия. Ему до болезненности узко. До одури приятно. Толчки резкие, отрывистые, на полную. Хочется впитать каждый участок, каждую частицу. И он лижет, всасывает, соединяет их тела всеми возможными способами. Происходящее кажется невозможным. Нереальным. Он так хотел почувствовать это снова. И так боялся, что больше никогда. Но он вкушает свет, и свет дарит ему себя. Потому что он не гниль. Гниль не может тянуться к свету.

***

♫ HIM – Gone With The Sin 

Этот свет, в отличие от прошедшей ночи, оказывается невероятно болезненным. Давит на виски. Режет без ножа. Он с трудом распахивает глаза, щурится. Боль – не только в голове. Запястья. Лодыжки. Все конечности в огне. Горький стон вырывается, он хочет вернуть потерянное ощущение неги. — Ну здравствуй. Голос пронзает сердце насквозь. Удивительно, как он все еще дышит. С трудом отрывает голову. Карий взгляд обжигает, нос даже чувствует запах паленой плоти. — Ты правда думал, что я не найду тебя? — Гермиона..? – сочетание букв скребет наждачкой по горлу. — Не смей! Произносить. Мое. Имя. Резко поднимается и подходит. Кудри следуют облаком змей, он готов поклясться, что слышит шипение. — Залег на дно. Затаился. Но я знала, что твоя больная натура однажды выползет и захочет взять свое. — Где Дэстени? Надрывный смех отражается от стен. На грани истерики. Почти сумасшествия. — Не было никакой Дэстени. Для тебя в этом мире больше ничего не осталось, кроме меня и неизбежности. — Но вчера… — Как быстро твоя осмотрительность и осторожность проебалась под взглядом горящих огнем глазок. Такие же тебе нравятся, ублюдок?! — Гермиона… Палочка упирается в горло в то же мгновение. — Не произноси. Мое. Имя. Он сглатывает, хоть и нечем. Замолкает. — Так-то лучше, – древко пропадает, и дышать становится проще. Но свободы в легких больше нет. – Не было никакого вчера, лишь действие зелья, которое я подмешала в баре. Зато я помню каждую предыдущую нашу ночь. Нож в твоей руке. Как ты шептал мое имя. Знаешь, я до сих пор содрогаюсь, когда его кто-то произносит. Ты сломал меня… — Я спас тебя из Мэнора от пыток Беллатрисы и Волдеморта… — СПАС?! – крик раздирает барабанные перепонки. – Спас меня?! Ты меня запер! Резал! Пытал! Насиловал! — Я просто хотел прикоснуться к твоему свету, – слова – еле слышно, блеклый взгляд – в потолок. — И ты выпил его до дна. Бросок – в грудь ударяется холод стекла. — Глотай. — Что это? – глаза упираются в бутылек с голубоватой жидкостью. — Глотай, или я заставлю. Правая рука освобождается, получая выбор. Но он умеет выбирать только одно – быть трусом. Всегда. — Империо. Жидкость касается языка. Почти такая же вязкая, как он любит. На вкус – пустота, но только на мгновение, затем – чистый металл. В этот раз его. Кровь пузырится, стекает по подбородку. Карие радужки поглощают картину, пока его закатываются наверх. Неизменно серые. Пара минут – и тишина. Ощущается, как блаженство. Свобода. В первый раз за гребаную кучу лет. Гермиона вдыхает ее жадно, с запасом. Но он не пригодится. Пальцы нащупывают вторую колбу. Опрокидывает содержимое в себя, не думая. Выжигает изнутри гниль, которая когда-то давно поглотила ее полностью. Наконец снова становясь светом. Примечание к работе Это должна была быть совсем другая история, вдохновленная одной песней. И я сама не поняла, как получилось в итоге это. Но мне нравится, а от последней фразы вообще в щепки каждый раз... Трек подбирала уже постфактум и удивилась, насколько текст оказался в тему. Пятый фф из сборника дарк-миников. Другие работы из него: "Ягода", "Несовершенство линий", "Пятна на Солнце" и "Слепой дождь". Всем мур💔