Инферно

—Мой дорогой читатель, прошу, давай сыграем в игру. Прочти следующий фрагмент и дай ответ на него. Обещаю, ты не изменишь своего мнения в конце истории.

«Что, если бы однажды днём или ночью демон подкрался к вам в ваше самое одинокое одиночество и сказал вам: «Эту жизнь, как вы её сейчас живёте и жили, вам придётся прожить ещё раз и ещё бесчисленное количество раз; и в ней не будет ничего нового, но каждая боль и каждая радость, каждая мысль и вздох, и всё невыразимо малое или великое в вашей жизни должны будут вернуться к вам — всё в той же последовательности и порядке…» Разве вы не бросились бы, не заскрежетали зубами и не прокляли бы демона, который так говорил?»

«Весёлая наука», афоризм № 341 — «Величайшая тяжесть».

***

Тени на стенах медленно шевелились, будто подслушивая разговор. Полумрак комнат стелился, как бархатная ткань, а несколько недогоревших свечей тлели на столе. Викарий сидел за массивным деревянным столом, пальцы его дрожали едва заметно, глаза же оставались ледяными. Перед ним предстала маленькая девочка с глубокими тёмными глазами, полными страха и тревоги. — Ты понимаешь, что я вижу в тебе не просто ученицу, — сказал он тихо, голос низкий, ровный, но со скрытой силой. — Потенциал. Способность. Скажи мне: сможешь ли ты отплатить за то, что дам? Тогда он уже сделал свой выбор за неё — сам. Это Летиция чувствовала кожей: отвратительные мурашки пробежали по её телу. Вопрос был не более чем формальностью, жестом, призванным создать иллюзию собственного выбора. Летиция замерла. Сейчас она могла получить то, чем её не наградили почившие родители: защиту, возможности и даже признание. Сердце колотилось, лёгкий страх сжимал грудь, но на лице — спокойная решимость. — Смогу, — ответила она, и согласие было не просто обещанием. Это стало обязательством следовать по пути, где каждое её действие будет его инструментом. Внутри что-то щёлкнуло. Ей послышался звук захлопывающейся двери; вряд ли это соответствовало реальности, ведь они были в комнате с толстыми стенами, а внутрь никто не входил. В тот момент Летиция ещё не знала, сколько раз будет вспоминать это «да», прокручивать его в голове, примерять к другим лицам, к другим действиям и смертям — и каждый раз приходить к одному выводу: иначе она бы всё равно не выжила. Викарий кивнул, словно проверяя, выдержит ли она цену, когда придёт время платить.

***

Ночь была тихой и вязкой. Марк крепко спал, утонув в полутьме комнаты, где лампы лишь слегка освещали пространство. Летиция прошла мимо супруга; взгляд скользнул по документам, задерживаясь на точных цифрах и сухих строчках. Короткая вспышка — и она вновь перевела взгляд на уставшего мужчину: его глаза были всё так же закрыты. Чудесно.

***

В допросной было холодно. И стерильно, будто в хирургии. На столе — лампа, листы, ручка и записывающее устройство. Ничего лишнего. Летиция сидела прямо. Не напряжённо — просто ровно. Она держалась так уверенно, словно её сюда пригласили, а не привели силой. Марк сел напротив не сразу. Он пролистал бумаги, проверил печати, будто оттягивал момент. Потом поднял глаза и нажал на кнопку. — Подсудимая, представьтесь полным именем. Его отстранённость и желание следовать своим недолугим ритуалам даже в момент допроса собственной жены вызвали у неё саркастичную ухмылку. — Неужели месье не может вспомнить, как меня зовут? Он поднял глаза, но на выпад не отреагировал. — Отвечайте на вопрос, или вам придётся сотрудничать с другими инквизиторами — и, поверьте, обходительнее они не будут. — Меня зовут Летиция Жонсьер. — Подтвердите: вы передавали сведения, касающиеся приора? — Да. Коротко. Без попытки улизнуть или оправдаться. Марк кивнул, сделал пометку. — Кому именно? — Викарию. — Напрямую? — Иногда. Чаще — через письма. — Какие? — Те, которые ты уже не найдёшь. Он сжал губы. Записал и это. — Цель передачи? Летиция посмотрела на него как на человека, который задаёт очевидный вопрос. — Устранение приора. Марк поднял голову. — Физическое? — Да. Пауза затянулась. Он медленно выдохнул. — С какого момента вы начали передавать информацию? — После свадьбы. — Точнее. — Практически сразу. — То есть, — он посмотрел в бумаги, — на протяжении всего брака? — Да. Это «да» прозвучало спокойно. Так незначительно, словно у неё спросили, будет ли завтра дождь. Марк отвёл взгляд, провёл рукой по лицу. Несколько секунд молчал. — Ты понимаешь, — сказал он уже тише, — что всё это время я… Он остановился. Сжал челюсть. — Хорошо. Дальше. Он перевернул лист. — Жозеф Киньяр. У вас была связь? — Да. — Характер связи? — Личный. И рабочий. — С какого времени? — Мы учились вместе. — До брака? — Да. — Во время? — Да. Марк резко поднял глаза. — Он был осведомлён о твоей работе на Викария? — Он был частью этой работы. Слова легли тяжело, как грязь на чистую поверхность. — То есть вы оба… — Марк запнулся. — Вы оба делали из меня идиота? Летиция не ответила сразу. Потом сказала: — Ты был достаточно удобным вариантом, чтобы я тебя выбрала. Марк откинулся на спинку стула и выключил устройство. На секунду показалось, что он не сдержит злости, встанет и влепит ей пощёчину, но он остался сидеть. — Скажи мне одну вещь, — голос его был хриплым. — Было хоть что-то настоящее? Она посмотрела на него внимательно. Не жестоко. Насмешливо. — Я не разделяю вещи на настоящие и ненастоящие, — ответила она. — Есть полезные и бесполезные. Отвращение накрыло его резко, почти физически. — Ты понимаешь, — медленно сказал Марк, — что тебя ждёт? — Я знала, на что шла. — И тебя это не пугает? Летиция пожала плечами. — Страх не меняет исход. Марк закрыл глаза. Несколько секунд сидел так, не двигаясь. — Напоследок, — сказал он наконец. — — Стоило ли оно того? — выкрикнул он, едва сдерживая ярость. — Даже не жалеешь? Летиция смотрела на него спокойно. Ни страха, ни вины — только холодный блеск злорадства в её глазах. — Знай, чем это обернётся… — голос Марка стал ниже, плотнее, почти шёпотом. — Сделала бы ты это снова? Она не отвечала. Ни слова. Лишь крошечное движение плеч, почти незаметное. Марк устало потёр виски. Руки его едва заметно дрожали. Потом он подошёл к двери допросной, два раза ударил в неё и крикнул: — Уведите её. Когда дверь закрылась, он остался стоять на том же месте. Не было ни облегчения: ярость прошла, осталось только глухое, тяжёлое осознание, что всё это время он жил рядом с человеком, которого на самом деле не существовало.

***

Когда её вывели к эшафоту, Летиция уже не чувствовала страха. Тело дрожало, но это было неважно. Затаив дыхание, она наблюдала за всем словно с третьей стороны. Летиция шла медленно, шаги точные и выверенные. Так же, как на приёмах, она была воплощением превосходства и холодной грации. Гильотина, верёвка, предвестники смерти — всё это не избавляло её от ощущения собственной неприкосновенности. Разъярённый сброд изнемогал от желания увидеть её падение, втоптать в грязь и впервые одержать реванш над ей подобными. Не сегодня. Этот безродный скот не познает такой радости. Да это было и не так важно. Сейчас, когда она рассматривала мир в последний раз, она искала одно лицо, знакомое до тошноты. Летиция искала его взглядом, но нашла не сразу. Сначала — толпа, лица, чужие раззявленные рты. Потом — нашла. Не любовника, не наставника и не лицемерных друзей. Её Марка. Она знала, что он здесь. Он станет смотреть на то, что будет преследовать его до конца жизни — наяву и в кошмарах, в этой жизни и, возможно, в следующей. В конце концов, мы ведь с тобой связаны — тонкой нитью или петлёй, натянутой на мою шею. Не жалеешь себя. Совсем. Какая нелепица — ты ждал, что это сделаю я? Марк стоял прямо, слишком прямо. Лицо напряжённое, вычищенное от эмоций, словно он заставил себя быть здесь до конца. Когда прозвучал вопрос, голос показался ей далёким, почти ненастоящим. — Желаете ли сказать что-то напоследок? Летиция медленно повернула голову. Не к толпе. Только к нему. Она знала — он поймёт, что это для него. В допросной он спрашивал, жалеет ли она. Тогда она промолчала. Сейчас — она ответит. — Нет. Никаких сожалений. Она произнесла это лениво, почти устало. Без вызова. Без злости. Потому что хотела оставить его с болью, которую он не забудет никогда. Ни мольбы, ни вины он от неё не получит. И это стоило всего, что она делала. Она смотрела на Марка и знала: этого он не забудет. Слова будут возвращаться к нему ночью, в тишине, в самые слабые моменты. Он будет прокручивать их снова и снова, искать в них ложь, боль, раскаяние — и не находить. Ты будешь помнить меня, — подумала она. Ей надели петлю. Верёвка была холодной, шершавой. Она чувствовала, как она вдавливается в кожу, как сжимает горло. Это было неприятно, но терпимо. Пока. Летиция не отводила взгляд. Она хотела, чтобы он видел всё. Когда платформа ушла, воздух исчез резко. Грудь дёрнулась. Мир качнулся. Боль пришла не сразу — сначала было удивление, тупое и растерянное. Потом — жжение. После — паника. Тело начало бороться само по себе. Ноги дёргались, руки судорожно тянулись вверх. Это было унизительно. Она чувствовала, как лицо наливается жаром, как глаза слезятся, как рот открывается в беззвучной попытке вдохнуть. Смотри, — думала она сквозь боль. Смотри и запоминай. Сознание не уходило. Оно цеплялось, скользило, возвращалось к одному и тому же: он должен это видеть. Мои страдания сейчас закончатся, но не твои. Ты должен жить с этим. В горле жгло так, будто его рвали изнутри. В ушах стоял гул. Зрение мутнело, распадалось на тёмные пятна. Боль была отвратительной, липкой, без достоинства. И всё же — в этом была её последняя победа. Ты никогда не забудешь, — повторяла она про себя, уже с трудом удерживая мысль. Я останусь в тебе. В каждом воспоминании. Тело дёрнулось ещё раз. Потом ещё. Слабее. Руки опали. Сознание рвалось, как мокрая ткань. И перед тем как всё погасло, она успела почувствовать то, что всё время было в ней. Где-то внутри маленькая девочка билась в истерике — та, с тёмными глазами. Она плакала, захлёбываясь от боли и страха. Ей хотелось, чтобы это просто закончилось. Чтобы кто-нибудь пришёл и избавил от боли.

Не случилось.

Дыхание оборвалось.

***

Викарий сидел за массивным деревянным столом, пальцы его дрожали едва заметно, глаза же оставались ледяными. Перед ним предстала маленькая девочка с глубокими тёмными глазами, полными страха и тревоги. — Ты понимаешь, что я вижу в тебе не просто ученицу, — сказал он тихо, голос низкий, ровный, но со скрытой силой. — Потенциал. Способность. Скажи мне: сможешь ли ты отплатить за то, что дам? Тогда он уже сделал свой выбор за неё — сам. Это Летиция чувствовала кожей: отвратительные мурашки пробежали по её телу. Вопрос был не более чем формальностью, жестом, призванным создать иллюзию собственного выбора.

Внутри что-то щёлкнуло.

В тот момент Летиция уже знала, что стоит за этим «да». Не в подробностях — в сути. Это слово не обещало выхода и не оставляло надежды. Оно означало возвращение к одному и тому же пути, к одним и тем же поступкам, к последствиям, исход которых она уже знала. Снова и снова Летиция прокручивала решение, примеряя его к другим лицам, другим действиям, другим формам боли. Менялись обстоятельства, менялись роли, но итог оставался прежним. Выбор сводился к одному: либо она делает шаг вперёд, либо оступается. Поразмыслив, она ответила: — Смогу. Викарий кивнул, словно проверяя, выдержит ли она цену, когда придёт время платить.

***

«…Или вы когда-нибудь пережили бы потрясающий момент, когда бы вы ответили демону:

«Ты бог, и никогда я не слышал ничего более божественного».

Если бы эта мысль овладела тобой, она изменила бы тебя — или сломала.

Вопрос во всём и всегда:

хочешь ли ты этого ещё раз и ещё бесчисленное количество раз?

Это стало бы величайшей тяжестью, лежащей на твоих поступках».

«Весёлая наука»,

продолжение афоризма №341

— Читатель, скажи: твой ответ ведь не изменился?