Изгнанники

Из окна лился пасмурный свет в пустую комнату. Дилюк с эхом прошёл к кровати, присел. Опустив голову, начал вспоминать, всё ли собрал. Хоть ему и предоставили список вещей, которые должны быть у каждого, были ещё и необходимые вещи, которые должны быть у Дилюка. Блокнот, неизвестная книга, манящая себя взять, картина, пара заколок, подаренных Джинн. Острый ум, побольше уверенности, воспоминания, ставшие бесполезными. Подошёл к окну. Взглянул на острые вершины Собора, уходящие в туманное небо. Статуя Барбатоса, олицетворяющего свободу. Или иллюзия, созданная людьми ради потехи. Затем Порт у Склона Песни ветра, который оказался меньше, чем Рагнвиндр предполагал. Несколько грузовых кораблей и множество рыбацких лодок мерно покачивались на мутной воде. Несмотря на июнь, холодный ветер бил в лицо, трепал волосы, забирался под плащ. Дилюк в очередной раз сжал ручку дорожной сумки через плечо, взглянул на Джинн, пришедшую проводить его. В уголках глаз её собрались слёзы, которые она смахивает рукавом. Рядом с ним стоит Аделинда, которой велено сопровождать его в дороге. Очень заботливо, папа, но почему же ты не сопроводишь меня сам? Не хочешь за руку вести меня на костёр? Хочешь создать иллюзию, что это не ты меня туда отправил? Что ж... Понимаю. Почему же стоит отец, брови хмурит, вглядывается в мутную гладь, молчит. Стыдно? Или страшно? Аделинда, ставшая свидетельницей гнусного выражения лиц Рагнвиндров, напоминает о скором отплытии. После скомканного прощания, пролитых слёз и «Дурью не майся. Скоро свадьба», служанка наливает ромашковый чай и ставит кружку на стол в небольшой каюте перед Дилюком, а затем удаляется. Время остановилось. Чему юноша несказанно рад. Каюта небольшая, но довольно уютная. Рагнвиндр плюхается на кровать, стоящую слева и застеленную белой простынёй. К стене у кровати прикручен стол, сверху иллюминатор, в который пока ещё видно порт. Справа небольшой комод и зеркало. Дубовые стены выглядят тусклыми от серого света, заливавшего каюту. От чая расходится ромашковый аромат, смешивающийся с древесиной и маслом лампы. Корабль начал медленно отплывать. Отец начал уходить, Джинн всё ещё стояла и, кажется, утирала слёзы. А Дилюк успел исчерпать все чувства, на которые только способен, за эти три дня. Так что теперь отъезд кажется не таким уж и страшным. С Кэйей так и не удалось встретиться. Он все эти три дня искал его по городу, но тот будто сквозь землю провалился. И сейчас не пришёл. Не захотел прощаться? Не хотел делать больнее? Или хотел показать, что ему всё равно? На второй день даже пошёл к казармам. Заглянул к нему в окно — заправленная кровать, высохший чай, перо. И ни одной записки. Дилюк тогда помялся у окна. Он бы зашёл к нему, но страх быть застуканным пересилил. Сказал, что что-нибудь придумает. Сказку? Дилюк хлебнул чаю. За эти три дня он решил, что тот поцелуй — пьяное дурачество. А что ещё это может быть? Он никогда не допускал мысли о Кэйе в таком ключе. А алкоголь расслабил разум, и... И тайные желания вылезли наружу? Какая глупость. Он никогда не допускал и мысли об этом. И речь о тайных желаниях идти не может. Себя-то он хорошо знает. А Кэйю? Его он тоже хорошо знает. Но учитывая его неоднозначную натуру, он может подумать что угодно. А если он не пришёл прощаться из-за того поцелуя? Не хотел делать больнее? Испугался, что Дилюк помолвлен? Но после поцелуя всё же было хорошо. Всё же было хорошо? Юноша уронил голову в ладони. Корабль плавно покачивался. Деревянные балки поскрипывают в такт. Рагнвиндр опустил кружку и лёг на кровать, прижавшись к стене. Новый повод для беспокойства. Или Кэйа испугался реакции Крепуса на него? Подумал, что отец разозлится ещё сильнее? Звучит логично. Но почему он не встретил его в городе? Неужели он закрылся в казармах и плачет? Где он может быть? Почему он всегда такой? Почему никогда не рассказывает, не договаривается, когда так нужно? Почему Рагнвиндр должен гадать, где он? Почему хотя бы записку на окне не оставить? Он же может! Неужели он не понимает... Даже Джинн, для которой подобное нормально, пришла, обняла, заплакала. А он? *** Темнело. Океан становился неразличимым в тёмном тумане. Масляная лампа слабым светом освещала каюту. Дилюк застывше смотрел в иллюминатор. На коленях лежала та книга. Он медленно огладил её обложку, открыл на первых страницах. Всё те же незнакомые иероглифы встретили его. Зачем он вообще её взял... В каюту постучались: — Мастер Дилюк, ужин, — отозвалась Аделинда. Затем робко прошла внутрь, поставила поднос на стол. Суп, хлеб, чай... — Мастер Дилюк... — девушка садится рядом, заметив отрешённость юноши, — Мальчик мой, всё наладится. Господин Аято не изверг же... — Аделинда прижала его к себе, погладила растрепанные волосы. — Я не знаю, изверг он... или нет, — парировал подросток. Аделинда вздохнула. Дилюк и сам понимает, что она не должна этого делать. Не должна сидеть с ним, успокаивать. Но сейчас она его единственный собеседник. Любит же Дилюк жаловаться. — Поешьте, поспите. Всё наладится, вот увидите. Письма писать будете, новых знакомых найдёте... Рагнвиндр уткнулся служанке в плечо, по щекам потекли солёные слёзы. Послышалась тихая мелодия, которую напевала служанка, успокаивая его, когда он был младше. Она говорила, что эту мелодию пела его мать... — Прост-т-ти, — сквозь слезы прошептал юноша. — Не извиняйтесь. Ты в этом не виноват... *** Солнце слепит глаза. Пыль лезет в нос. Порхают на тренировочной площадке, как бабочки, разъярённые соколы. Дилюк блокирует удар, пытается задеть соперника, но тот отскакивает за него. Перед глазами мельтешат незнакомые символы. Они закрывают обзор, скрывают противника, собственный меч. Не разобрать, что написано. Иероглифы сыпятся песком, кажется, земля уходит из-под ног. Что это за знаки? Чужой меч разрезает наваждение, вновь пытается атаковать. Пыль столбом поднимается, кружит в своем водовороте. Дилюк блокирует все удары, но мысли заняты неизвестной письменностью. Книга. Библиотека. На столе перед ним раскрытая книга. Та же письменность. Страницы шуршат, будто кто-то рассыпал их по полу. С пола они падают прямо под ноги. Рагнвиндр взмахивает мечом в очередной раз, в лицо летят страницы. Юноша отмахивается от них, пытаясь нанести удар. Но уже поздно. Противник скрывается, отскакивает ему за спину, приставляет кинжал к горлу. Кинжал? — Кэйа? Стоит только обернуться, и можно заметить горящие голубые глаза. Перед глазами всё та же книга. Только ни площадки, ни меча, ни Мондштадта уже нет, а Кэйа стоит на берегу. По его силуэту можно понять, что он развернулся и медленно начал уходить. Дилюк пытается что-то крикнуть, позвать его, но голоса нет. Только книга в руках. Дилюк проснулся, тяжело дыша. В руках осталось ощущение меча, перед глазами те же символы, которые вскоре рассеиваются, уступая место деревянному потолку. Всего лишь сон. Сердце колотилось в груди, юноша сел, пытаясь отдышаться. А потом заметил — корабль больше не качается. Подошёл к иллюминатору. Снаружи виделась чужая страна. В глаза бросалась фиолетовая гора-великан, чужая архитектура, какую он видел только в книгах. Две недели пролетели незаметно. Или он перестал ощущать время. Корабль вошёл в порт. Затем Аделинда, сказавшая лишь одно: «Причалили». Быстрые сборы. И твёрдая земля под ногами, осыпанная розовыми лепестками сакуры.