Под чужим флагом

      Возвращаясь в апартаменты после бесконечных обсуждений с тренером, Джисон услышал то, о чём боялся даже мечтать эти долгие, тягучие дни.       Из глубины коридора, оттуда, где располагался каток, доносилась лёгкая мелодия. И в этот момент он не заметил, как шаг сорвался на бег.       Казалось, Джисон никогда в жизни не бегал так быстро. Одежда развевалась от встречного ветра, лёгкие горели, но сердце билось странно — медленно, тяжело, будто каждым ударом отсчитывая последние метры до цели. Коридор тянулся бесконечно, но Джисон не чувствовал усталости. Только одно: там, за этой дверью, не мог быть никто другой.       Только он.       Минхо стоял у бортика, нахмурившись, и вслушивался в музыку, льющуюся из динамиков. Он был настолько погружен в свои мысли, что даже не заметил, как кто-то вошёл. И всего через секунду Джисон уже вылетел на лёд, стремительно, нелепо, по-детски отчаянно, просто сбивая его с ног.       Лёд принял их обоих — холодный, равнодушный, но в этот момент ставший самым тёплым местом на земле. Минхо прижался спиной к его груди, Джисон обхватил его руками, уткнулся лицом в шею, и мир перестал существовать.       Биение сердца. Два, навстречу друг другу. И тишина, в которой не нужно слов. Джисон чувствовал, как под пальцами вздрагивает чужое тело, как сбивается дыхание, как Минхо медленно, неуверенно переплетает свои пальцы с его. И где-то на периферии, в уголках глаз, заблестело то, что одиночник так долго держал внутри.       Минхо плакал беззвучно, не пытаясь скрыть. Джисон перевернул его к себе, провёл кончиками пальцев по щеке, стирая влагу. Осторожно и нежно, будто касался самой хрупкой вещи в мире. — Ты здесь... — голос сорвался, утопая в чужом плече. — Боже мой, ты здесь...       Минхо сглотнул, прогоняя ком в горле. Руки сами потянулись в ответ, сжимая ткань кофты Джисона, притягивая ближе. Хотя ближе уже просто некуда. — Я ждал тебя, — выдохнул он.       И это прозвучало громче любого признания.       Они так и стояли на олимпийском льду — двое, от которых ждали борьбы, медалей, рекордов. А они просто обнимали друг друга, даря тепло там, где по правилам должен быть только холод.       Кто бы мог подумать, что два соперника когда-нибудь окажутся здесь. Не на пьедестале — ниже, на самом льду, лицом к лицу, чувствуя, как чужое сердце бьётся в унисон с твоим. — Ты не представляешь, как я волновался... — слова вырывались сбивчиво, горячо, Джисон говорил и не мог остановиться. — Я всё пытался найти встречи с тобой, но федерация отклоняла все просьбы. И это было невыносимо... Я даже чуть не подставил...       Но он не успел договорить, ведь в одно мгновение Минхо нахмурился — резко, будто внутри что-то переключилось. Всё внимание, вся нежность, что была секунду назад, схлопнулись в одну точку. Он смотрел на Джисона в упор, и взгляд этот прожигал насквозь. — Только не говори, — низким напряженным голосом начал тот, — Что из-за меня ты чуть не провалил программу.       Джисон молчал. Молчал, потому что стыд сдавил горло ледяной рукой. Потому что знал: Минхо сейчас не обрадуется. Потому что внутри всё горело — тем самым огнём, который заставил его искать взглядом одно лицо в толпе вместо того, чтобы думать о поддержках и дорожках.       Он не хотел портить этот момент. Этот хрупкий, выстраданный миг, когда они снова вместе. Но глаза Минхо уже менялись. Нежность таяла, уступая место чему-то тяжёлому. Презрение? Разочарование? Джисон не успел понять — тело среагировало быстрее разума. — Только не говори, что ты бы так не поступил, — выпалил он, идя в атаку первым.       Он знал, что это было до безумия глупо, но остановиться уже не мог.       Минхо смотрел на него так, будто видел впервые. А потом разжал объятия — медленно и бесповоротно, после чего отодвинулся. Холод льда пролез между ними, заполняя освободившееся пространство. — Ты просто придурок, Хан, — выдохнул Минхо.       Голос дрогнул и он отвёл взгляд, уставившись куда-то в сторону пустых и тёмных трибун. — Ты понимаешь, что если бы провалил программу, я бы себе этого не простил? Ты вообще понимаешь, что сейчас происходит?       Джисон замер. В голосе Минхо не было злости, там было что-то другое — надломленное, пугающее. Страх. Минхо, который никогда ничего не боялся, сейчас дрожал изнутри. Но за кого? За себя? За Джисона? Он и сам, кажется, не понимал. — Конечно я понимаю, — Джисон подался вперёд, пытаясь вернуть утраченное тепло. — Но как я мог иначе? — Нихуя ты не понимаешь.       Минхо фыркнул, запрокинул голову и уставился в потолок — лишь бы не смотреть на него. Лишь бы не видеть эти глаза, полные отчаяния. Слова падали тяжело, каждое — с усилием, будто он выдавливал их из себя через силу. — Если бы ты из-за меня провалил программу, я бы себе это не простил. Моя карьера и без того идёт псу под хвост, а тут ещё и ты решаешь похерить свою. Ты должен был на льду выложиться на двести процентов, а вместо этого выискивал меня на трибунах, — он перевёл дыхание и сжал челюсть. — Просто идиот.       Огонь, который до этого грел изнутри, полыхнул в груди Джисона ледяным пожаром. Он понимал — правда понимал, откуда эта злость, этот страх, эта боль. Но слышать всё это сейчас, когда они наконец вместе, когда он чуть с ума не сошёл за эти дни... — Заткнись, — выдохнул он жёстче, чем хотел.       Минхо дёрнулся, будто от пощёчины.       Джисон видел: ещё секунда — и между ними вырастет стена, которую они только начали разбирать. Но остановиться уже не мог. Потому что внутри всё кипело, требовало выхода. Требовало, чтобы Минхо наконец понял: он не мог иначе. Не мог не искать, не мог не смотреть.       Потому что любил. А любовь не выбирает правильные моменты. — Уходи. — Нет.       Два слова, словно прорезали острием клинка наэлектризованный воздух. — Если ты сейчас не уйдёшь, то я тебя ударю, — добавляет Минхо, возвращая полные слез глаза на Джисона.       Казалось, он находится в агонии и непонимании, что делать и говорить. Как реагировать, когда все вокруг против тебя и человек готов пожертвовать своей карьерой, лишь бы побыть рядом в мгновение тяжесть. — Избей меня хоть до смерти, но я и шага в сторону двери не сделаю, понял? И после этого ты говоришь, что придурок я, — Джисон саркастично усмехнулся, продолжая. — Ты правда не можешь просто поверить в тот факт, что кто-то сейчас может быть на твоей стороне, даже если это будет стоить нам пьедестала? Мы приедем сюда ещё несколько раз, можешь не сомневаться, и заберем положенное. Но сейчас главное, чему я хотел бы уделить время — это ты. Я люблю тебя, Ли Минхо. Что сделаешь с этой информацией?       Минхо осел на лёд.       Просто сложился, будто у него вынули стержень, державший его прямым все эти годы. Руки взлетели к лицу, спрятали его от всего мира, и плечи затряслись — сначала мелко, едва заметно, а потом всё сильнее, неудержимее.       Он рыдал. Беззвучно, страшно, как рыдают только те, кто никогда не позволял себе плакать при других. А Джисон в этот момент просто замер, глядя на него.       Самый сильный фигурист этого льда сейчас лежал размазанный по его поверхности, как новичок, только вставший на коньки. Слёзы текли непрерывно и капали на лёд, становясь его частью.       Секунда. Две. Три. Джисон не выдержал.       Он рухнул рядом, в охапку схватил содрогающееся тело, прижал к себе так сильно, будто хотел вплавить в собственную грудь. Руки заскользили по спине — медленно, успокаивающе, гладя через ткань кофты каждый позвонок, каждую линию напряжения и шепча какие-то нечленораздельные слова поддержки.       Он содрогался в его руках с новой силой, не отрывая ладоней от лица. Маленький, беззащитный и сломленный. Минуты тянулись бесконечно.       А потом Минхо медленно, словно просыпаясь от долгого сна, опустил руки. Глаза его — опухшие, красные, мокрые — встретились с глазами Джисона. В них больше не было злости и страха. Только усталость и что-то такое хрупкое, что хотелось защитить любой ценой.       Он потянулся сам.       Губы встретились — солёные, дрожащие, горячие. Поцелуй был пропитан всем: вкусом слёз, холодом ледовой арены, болью последних дней и той отчаянной нежностью, которая не умещается в груди.       Минхо целовал его так, будто тот мог исчезнуть в любую секунду. Будто этот поцелуй — единственное, что удерживает его на земле. А Джисон просто принимал. Гладил по спине и шептал что-то в губы.       Лёд под ними таял или это они сами проваливались сквозь него — туда, где нет ни допинга, ни федераций, ни медалей.       Только двое. Только сейчас. Только любовь, которой хватит на двоих.       А потом они каким-то невероятным, почти магическим образом оказались в апартаментах Джисона — разгорячённые, любящие, отчаянно пытающиеся скрыться от чужих глаз в тот самый предрассветный час, когда олимпийская деревня наконец-то провалилась в сон. Даже самые стойкие болельщики разошлись по своим углам, уступая ночь тем, кому она действительно была нужна.       Они оба изголодались по теплу, по касаниям, по тем простым человеческим чувствам, которым никогда не было места в стерильных стенах олимпийских коридоров, где каждый шаг отслеживают камеры, каждое объятие становится достоянием прессы и каждое слово может быть использовано против тебя.       Джисон целовал его так, будто эти дни разлуки длились целую вечность — горячо, ярко, жадно, везде, куда только мог дотянуться: в губы, солёные от недавних слёз и сладкие от осознания того, что они снова вместе, в острую линию челюсти, в шею. И особенно в руки — в эти тонкие запястья и длинные пальцы, такие промерзшие от долгого стояния на холодном льду катка, но такие нежные и чуткие, когда они касались его лица, его затылка и спины, словно боялись, что он может исчезнуть в любой момент.       Минхо отвечал ему той же монетой — не жалея себя, не думая больше ни о каких запретах и границах, потому что всё это потеряло смысл в ту самую секунду, когда Джисон произнёс те три слова, которые разбили его броню в мелкие осколки. Он медленно водил ладонями под кофтой Джисона, касаясь разгорячённой кожи кончиками пальцев, изучая каждый изгиб и линию напряжённых мышц. Минхо тяжело дышал, ощущая, как поцелуи Джисона оставляют влажные дорожки на его шее, ключицах, груди, и от этого жара внутри становилась почти разрушительной, но самой прекрасной из всех возможных пыток.       Долгие годы они были одновременно близки и бесконечно далеки друг от друга — как две звезды, которые светят рядом, но никогда не пересекаются в пространстве. И именно Минхо в своё время стал делать первые неловкие шаги, но от этого ещё более трогательные.       Потому что тогда он понятия не имел, как правильно подойти к такому яркому и экстравертивному парню, как завязать разговор, который не покажется натянутым. Он просто появлялся рядом снова и снова, в надежде, что Джисон сам всё поймёт, сам увидит то, что Минхо боялся произнести вслух. И Джисон действительно понял, пусть и случилось это так поздно, что теперь каждое мгновение приходилось проживать с удвоенной силой.       Минхо медленно, но уверенно перехватил инициативу. Когда Джисон наконец упал на мягкую постель, запрокинув голову и глядя на него снизу вверх с такой откровенной, неприкрытой нежностью, у Минхо просто перехватило дыхание. Одиночник устроился сверху, заключая лицо Джисона в своих ладонях так бережно, будто держал в руках самое хрупкое сокровище в мире, и углубил поцелуй. И этот поцелуй был влажным, горячим, почти неприличным, но уже не от пролитых недавно слёз, а от того невероятного жара, что распространился по маленькой комнате.       Хан, однако, никогда не умел долго оставаться в подчинённом положении, и в следующее мгновение он резко перевернул их обоих так, что теперь уже он оказался сверху, прижимая Минхо к матрасу всем своим весом. И в этом движении читалась та самая борьба, к которой они оба привыкли на льду — за медали, за рекорды, за первые места. Но сейчас они боролись за нечто гораздо более важное — за чувства, которые так долго прятали.       Оказавшись верхом на бёдрах Минхо, чувствуя под собой каждое движение, каждую непроизвольную дрожь его тела, Джисон медленно, почти вызывающе глядя ему прямо в глаза, просунул ладонь под резинку спортивных штанов, а затем и ниже, укладывая горячую руку поверх тонкой ткани трусов.       От этого прикосновения, такого лёгкого и одновременно интимного, Минхо выгнулся дугой, запрокинул голову и зажмурился, потому что реальность вдруг стала слишком яркой, слишком настоящей, слишком правильной, чтобы в неё можно было поверить без риска сойти с ума от счастья.       Видя, как Минхо буквально тает под его касаниями, Джисон непроизвольно усмехнулся чуть самодовольно, но без капли насмешки. Потому что осознание того, что этот сильный и прошедший через настоящий ад человек нуждается в нём прямо сейчас, пьянило сильнее любого алкоголя.       Он медленно подался вперёд, припадая губами к шее парня, но не позволяя себе оставлять хоть сколько-нибудь заметных следов, потому что завтра произвольная программа, а камерам и судьям не обязательно знать то, что происходит между ними в этой маленькой комнате.       Пока его губы неспешно исследовали солоноватую от пота и сладкую от близости кожу шеи, ловя каждую неровность дыхания, каждый тихий стон, что срывался с губ Минхо помимо его воли, рука Джисона уже скользнула ниже, под резинку трусов, освобождая из плена ткани разгоряченный член.       От этого прикосновения и от того, как прохладный воздух комнаты коснулся разгорячённой плоти, Минхо выгнулся так сильно, что, казалось, ещё немного — и он сломает позвоночник. Но ему было всё равно, потому что в этот момент он просто перестал существовать как личность. Он сжимал побелевшими пальцами простыни и метался по подушке в попытке найти точку опоры, которой больше не существовало в реальности.       А когда он почувствовал, как ладонь Джисона приходит в медленное и дразнящее движение, он окончательно потерял рассудок, провалился куда-то глубоко, где не было ни боли последних дней, ни страха перед будущим, ни этой проклятой неизвестности, и громкие, совершенно неприличные стоны заполнили помещение.       Медленные, почти ленивые движения ладони сменились более быстрыми и отточенными, словно Джисон всю жизнь только и делал, что изучал тело Минхо. Каждое касание приносило дикое, почти невыносимое наслаждение, от которого хотелось кричать в голос и одновременно молить о пощаде, и Минхо уже не просто стонал — он захлёбывался этими звуками, утыкаясь мокрым лицом в шею Джисона. Он пытался поймать его губы своими, чтобы хоть как-то заякориться в реальности, но поцелуй получался скомканным, отчего Джисон лишь тихо посмеивался, возвращая свои губы туда, где им самое место — на солёную, дрожащую шею одиночника, даря ему эту короткую возможность отпустить себя. — Джис… Джисон… — заикаясь, выдавил из себя Минхо, пытаясь собрать разбегающиеся мысли воедино и сказать что-то важное. — Я сейчас… я… пожалуйста…       Но Джисон ничего не ответил.       Вместо ответа он медленно сполз с кровати, опустился на колени, глядя на Минхо снизу вверх с таким выражением лица, от которого у того перехватило дыхание, а после притянул одиночника к себе за бёдра, вбирая в рот всё его достоинство целиком. В ответ на это Минхо просто захлебнулся воздухом, вцепился одной рукой в волосы Джисона, а второй зажал себе рот, пытаясь сдержать крик.       Но Джисон перехватил его запястье, отвёл руку в сторону, показывая, что сдерживаться не нужно. Он хотел слышать каждый звук, каждый вздох, каждое движение, и с ещё большим усердием продолжил то, что начал, вбирая всю немалую длину в себя, работая языком и горлом так, словно от этого зависело всё. А Минхо оставалось только откинуть голову назад, зажмуриться и провалиться в этот омут с головой.       И он ярко кончил, оставляя на постели последние остатки здравого смысла. Его конечности дрожали, пока белая жидкость струей била прямо в рот Джисона. А тот принял всё без остатка, не оставляя за ними следов преступление.       После такого яркого конца и мыслей не было о продолжении, поэтому утянув Минхо в мягкий и расслабленный поцелуй, Джисон помог тому сменить одежду и улечься в постели.       Одиночник тут же припал к груди парника, обнимая того поперек живота. Это движение выглядело так правильно и органично, что Джисону захотело расплакаться от накативших чувств. Ведь Минхо был здесь, с ним. Счастливый и окрыленный, умиротворенно дыша тому в грудь.       Оставив невесомый поцелуй за волосах парня, Джисон решился тихо спросить то, что тревожило больше всего: — Обвинения сняли?       На это Минхо лишь утвердительно промычал, отпуская груз с плеч парня. Это означало лишь одно — завтра он покажет всем, кто главный одиночник своего времени. Несмотря на множество потраченных часов на бессмысленные разбирательств в судейской комнате.              Музыка ударила раньше, чем Минхо занял стартовую позицию.       Резкий, почти индустриальный бит ворвался в тишину дворца, и он рванул с места — не плавно, как обычно, а хищно, словно зверь, которого слишком долго держали в клетке. Костюм горел на нём. Чёрный, глубокий, как бездна, но на груди — алое пятно из страз, расползающееся от центра к плечам, будто рана, которую не скрыть. Полупрозрачные рукава ловили свет софитов, делая каждое движение эфемерным, а перчатки — кроваво-красные, в тон пятну — сжимались в кулаки в такт первым аккордам. Из общей композиции выделялись лишь фиолетовые шнурки, которые стали неизменным символом поддержки и любви.       Зал замер, когда из динамиков полилась мелодия начала композиции «Welcome to the other».       «As the waves come crashing down, all your walls mean nothing now...»       Минхо метался по льду. Это не было катанием в привычном смысле — это была агония, выплеснутая наружу. Резкие старты, остановки, взмахи рук — то плавные, почти молящие, то обрывистые, словно он от чего-то отбивался. Тройки, скобки, смена рёбер — всё сливалось в один непрерывный крик.       Джисон смотрел из-за бортика и чувствовал, как немеют пальцы.       Он узнавал эту программу. Это был не просто прокат — это был рассказ о последних днях. О двери, за которой молчание, о слове «допинг», о том, как мир рухнул в одну секунду.       «A warrior left in the dark. Who are you now when you hear the howl?»       Первый прыжок — четверной лутц. Минхо взлетел, сгруппировался до невозможности плотно и приземлился. Чисто. Но на лице не было радости — только сосредоточенная пустота.       Он продолжал.       Каскад: четверной флип — тройной тулуп. Идеально. Затем ещё один четверной — сальхов. Лёд прощал ему всё.       Но самое страшное случилось в середине программы.       Минхо выкатился в центр, встал на ребро конька и начал отклоняться назад. Медленно. Секунда, другая — казалось, он сейчас упадёт. Руки раскинуты в стороны, голова запрокинута, и всё тело — одна сплошная линия, готовая переломиться.       Джисон задержал дыхание. Падение не случилось.       Минхо выпрямился в последний момент, и на его губах мелькнуло что-то похожее на усмешку. Игра. Всё это игра. Подозрения сняты, но шрамы остались. И сейчас он показывал их миру — без стыда, без страха.       «The sirens are calling for you. You're praying the power's in you...»       Дорожка шагов. Сложнейшая, уровня 4. Тройки, скобки, крюки, петли — он прошивал лёд с такой скоростью, что глаз не успевал следить. Руки работали отдельно — то взлетали вверх, резкие, как пощёчина, то опускались, касаясь льда, будто он черпал оттуда силы       А затем — четверной аксель.       Самый сложный прыжок в истории фигурного катания. Тот, что не покорился даже великому Ханю.       Разгон. Мощный толчок. Четыре с половиной оборота в воздухе — и... Приземление было жёстким. Нога дрогнула, Минхо качнулся, сделал лишнее движение рукой, чтобы удержать равновесие. Степ-аут. Ошибка. Не падение, но потеря чистоты.       Но он устоял. Зал выдохнул.       «But we will not fall. No one will fall. Bring down your walls...»       Вращение — комбинированное, со сменой ног и позиций. Либела, заклон, бильман — тело выгибалось, ломало себя, но продолжало вращаться с бешеной скоростью. Затем ещё одно вращение, прыжок во вращение, и снова дорожка.       Минхо выкладывался полностью. Каждый мускул, каждый нерв — всё уходило в лёд.       «Two minutes left 'til midnight...»       Финал.              Музыка стихла так же внезапно, как началась. Минхо замер в центре, опустился на колени и закрыл лицо руками. Плечи дрожали. По щекам текли слёзы — настоящие, не наигранные.       Зал погрузился в секунды тишины не понимая, как реагировать на это выступление. Кто-то был уверен, что снятые обвинения с самого начала были ложными. Кто-то сомневался. Но всё было в миг забыто, когда на помещение обрушились хлопки. Они вырывались из тишины и холода, разгоряченный и благодарные.       Джисон сжимал бортик так, что, казалось, пластик треснет. Он не кричал. Не мог. Только смотрел на фигуру в чёрном, распластанную на льду, и чувствовал, как собственное сердце разрывается между гордостью и болью.       Минхо поднял голову и нашёл его глазами среди тысяч зрителей. А после улыбнулся — устало, разбито, но искренне.       Он направился к kiss and cry с совершенно беспристрастным лицом, за которым пряталась целая буря противоречивых чувств. Потому что сейчас на кону стояло действительно всё: собственные честь и достоинство, многолетняя работа тренера, что верил в него с самого первого дня, и отчаянное желание доказать всему миру, что допинговый скандал — чистейшая ошибка, которая несправедливо очернила имя юного фигуриста. — Ты молодец, — тихо произнёс тренер, помогая парню накинуть кофту на всё ещё тяжело двигающиеся плечи. — При таком эмоциональном прокате, несмотря на ошибку в четверном акселе, компоненты будут очень высокими. Судьи обязательно оценят артистизм, драматургию, чистоту остальных элементов и работу рук. Это позволит тебе подняться на высшую ступень пьедестала, я в этом даже не сомневаюсь.       Минхо лишь покачал головой, глядя куда-то в сторону, где за пустыми трибунами пряталась его усталость. — Сейчас судьи могут посчитать иначе, — выдохнул он, и в голосе его не было злости, только констатация факта. — Я под нейтральным знаменем, с обвинениями в допинге. Как думаешь, кто-либо в этом мире действительно хочет, чтобы золото забрал я?       На это тренер не нашёл что ответить, потому что оба прекрасно знали правду — мир фигурного катания никогда не любил тех, кто выбивается из общего ряда. И они вдвоём погрузились в полную тишину, ожидая итогов, которые сейчас решали не просто судьбу медали, а саму возможность Минхо остаться в спорте после всего, что случилось.       Волнительно, долго, с бесконечными пересмотрами каких-то мелких моментов на экране, которые уже ничего не меняли, но всё равно заставляли сердце пропускать удары. Казалось, что время тянется нестерпимо долго, растягивая каждую секунду в бесконечность, пока они сидели в этом проклятом кресле и смотрели на застывшее табло.       Но вот цифры вспыхнули.       Те самые, которые прямо сейчас вешали на шею Минхо золотую медаль, несмотря на все преграды, — 202.50 за произвольную программу.       Даже с ошибкой на четверном акселе его преимущество после короткой программы и сложнейший контент в произвольной позволяли подняться на высшую ступень пьедестала. Сумма двух прокатов сложилась в недостижимые 312.58 балла, а отрыв от второго места составил целых пять баллов — пропасть, которую в этом виде спорта преодолеть практически невозможно.              Зал долгие секунды сомневался, не веря своим глазам, а злые коршуны смотрели на Минхо со своих мест, сверкая красными от злости глазами. И лишь те, кто верили в него до самого конца, сорвались на крик, приветствуя нового победителя. Но к сожалению, даже это не дарило облегчения, потому что внутри у Минхо уже ничего не осталось — ни радости, ни гордости, ни чувства справедливости.       Лишь Джисон, стоящий где-то далеко за бортиком, видел, с какими глазами Минхо смотрел на результаты — отчаянно и по-детски грустно, словно не он столько лет шёл к этому итогу, жертвуя всем, что у него было. Словно он этого не заслужил, словно медаль досталась ему случайно и теперь её обязательно отнимут.       Сердце парника сжалось до размеров горошины в тот момент, когда пришло время награждения, потому что то, как спортсмен выглядел на своём законном месте, отдавалось острой болью где-то под рёбрами, мешая дышать.       Минхо застыл на высшей ступени пьедестала, оглушённый рёвом трибун, который растворялся в гуле его собственных мыслей. Он стоял там, юный и одинокий, без флага и без страны, окружённый вспышками камер и взглядами. Эти взгляды облепили его со всех сторон — колючие и жадные. Они впивались в золото медали на его груди, будто пытаясь вырвать её, оспорить, отнять. Будто он не заслужил. Будто они не заслужили.       Одиночник не чувствовал триумфа — только ломящую усталость во всём теле и странную, ледяную пустоту внутри. Все силы, все нервы были потрачены на эти четыре минуты на льду. Теперь от него осталась лишь оболочка, готовая рассыпаться. И Минхо не собирался отбиваться. Не было ни злости, ни желания бороться. Было лишь полное, почти облегчённое согласие. Пусть эти коршуны вцепятся. Пусть разорвут на части. Он был готов погибнуть — прямо здесь, на этом ослепительном пьедестале, под восторженные крики, которых он больше не слышал.       На выходе со льда, когда эмоции от награждения ещё бурлили в крови, а мышцы всё ещё помнили каждое движение недавно исполненной программы, его поймала журналистка с самым отвратительным вопросом, который только можно было задать. Камеры мгновенно среагировали, ловя это столкновение, чтобы через секунду транслировать на всю арену всё ещё собранное лицо фигуриста, что оказался в западне из чужих амбиций и грязных игр. — Многие называют ваше выступление здесь настоящим лицемерием системы, учитывая ваши прошлые громкие заявления против допинга, — голос журналистки звенит от напряжения и плохо скрываемого злорадства, а в глазах горит тот самый охотничий азарт, который Минхо так хорошо научился распознавать за эти годы. — Если ваша федерация действительно виновна в систематическом допинге, не справедливее ли было бы полное отстранение всех спортсменов, а не этот унизительный «полунаказанный» статус? Тем более после того, как вы сами попали под подозрение прямо посреди Олимпиады?       Минхо на это тяжело вздыхает, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна усталости от всего этого — от вопросов, от камер, от людей, которые видят в нём только заголовок для своих статей, а не живого человека, только что подарившего миру четыре минуты чистого искусства. Краешек его губ трогает та самая полунасмешливая улыбка, которая всегда появлялась в самые сложные моменты, словно бросая вызов всем, кто пытался его сломать.       С полным спокойствием, которое даётся только годами не физических, а ментальных тренировок, когда учишься не реагировать на провокации и держать лицо даже тогда, когда внутри всё кипит, он отвечает прямо и чётко, глядя в камеру так, будто обращается не к этой журналистке, а ко всем тем, кто сейчас смотрит на него с экранов по всему миру. — Обвинения против меня были ложными, если вы, конечно, читали статьи своих же коллег, которые разбирали это дело и нашли его полностью сфабрикованным, — голос его звучит ровно, без тени эмоций. — И было бы гораздо логичнее и профессиональнее спросить меня о том, как я себя чувствую, выступая с тем грузом, который на меня несправедливо навесили прямо перед главным стартом четырёхлетия. Будьте более профессиональными в следующий раз, когда решитесь брать интервью у спортсменов, которые только что отдали всё на льду.       И с этими словами, даже не взглянув на реакцию публики, которая замерла в напряжённом ожидании скандала, Минхо просто разворачивается и идёт на выход, оставляя журналистку с открытым ртом. Он не дал им ни единого шанса — ни крика, ни слёз, ни оправданий, только холодную уверенность человека, который знает себе цену и не собирается прогибаться под тех, кто пытается использовать его имя для своих грязных игр.       Джисон пытался найти его после церемонии — поздравить, обнять, поддержать, вновь показать, что он рядом, и рассказать о том, что Минхо действительно заслужил это место больше, чем кто-либо другой. Но того нигде не было, словно лёд разверзся и поглотил его сразу после того, как золото коснулось его груди.       Поэтому в этот раз Джисон решил действовать правильно — так, как бы хотел сам Минхо, если бы мог сейчас говорить. Он отдал всего себя на тренировках с Коралиной, выкладываясь до седьмого пота, до дрожи в мышцах, до звона в ушах, и этим неожиданным рвением удивил и её, и тренера, которые уже привыкли к его вечному метанию между льдом и мыслями о Минхо. Но теперь они видели перед собой настоящего бойца, готового на всё ради победы.       А потом они вышли на лёд.       Их произвольная программа начиналась с тишины — той самой, что поселилась в сердце Джисона после исчезновения Минхо.       Они скользнули вперёд, и дорожка шагов, сложная и витиеватая, полилась из-под их коньков единым дыханием, словно они катались вместе не месяцы, а всю жизнь. Каждое движение Джисона было пронизано тем, что он не мог выразить словами — тоской, надеждой, обещанием, что он справится, и что Минхо где-то там, в темноте, обязательно увидит это.       Первый параллельный прыжок — тройной аксель, синхронный, чистый, высокий, и приземление одновременно. Зрители выдохнули, а судьи застрочили в своих планшетах, отмечая идеальную технику.       Поддержка — сложнейшая, с переходом в тодес, и Коралина парила над льдом, а Джисон держал её так бережно, словно она была тем единственным, что ещё связывало его с реальностью, и когда она опустилась на лёд, мягко, как лепесток.       Вращение — комбинированное, со сменой позиций, они кружились вокруг друг друга, и Джисон думал о том, что где-то там, на трибунах, возможно, сидит Минхо, спрятавшись под капюшоном, и смотрит на них. Эта мысль придавала сил, заставляя двигаться быстрее, чище, отчаяннее.       Выброс — тройной риттбергер, Коралина взлетела, сделала три оборота и иедально приземлилась на одну ногу. Джисон поймал её взгляд, полный гордости и вызова, и они понеслись дальше.       Музыка стихла.       Они замерли в финальной позе — Коралина на колене, Джисон над ней с протянутой рукой, словно защищая от всего мира. В эти секунды зал взорвался овациями, такими громкими, что, казалось, стены дворца сейчас рухнут от этого счастья.       Они сделали это.       С чувством, с драматургией и идеальными компонентами. И когда цифры на табло показали, что они поднялись с третьего места на первое, обогнав всех своих соперников, Джисон вдруг понял одну простую вещь: он сделал это не для себя, не для медали и даже не для Коралины — он сделал это для Минхо. Чтобы тот, глядя откуда-то из своей темноты, знал, что здесь есть кто-то, кто продолжает бороться несмотря ни на что.       Они обнялись на льду — Джисон и Коралина, прижимаясь друг к другу в порыве общей радости, и где-то на трибунах, в самом дальнем углу, фигура в капюшоне наконец-то позволила себе улыбнуться тяжесть прошедшего времени.       Дни тянулись бесконечной чередой серых, ничем не примечательных часов, но Минхо так и не появился в поле зрения Джисона. Словно его просто стёрли из реальности, оставив после себя лишь смутное воспоминание о том, как когда-то двое фигуристов обнимались на олимпийском льду и чувствовали биение сердец друг друга. Это воспоминание сейчас казалось таким далёким, почти нереальным, будто случилось не несколько дней назад, а в какой-то другой жизни.       Собирая вещи в своих апартаментах, которые уже потеряли всякий намёк на уют и стали просто безликой коробкой с чужими стенами, Джисон смотрел на блеск золотой медали, небрежно брошенной на тумбочку. Он видел в ней не триумф, не победу, не заслуженную награду, а только ту боль, что пропитала прошедшие дни насквозь: собственный страх перед провалом, глупую ошибку в короткой программе, солёные слёзы Минхо на том самом льду, где они наконец-то позволили себе быть настоящими, и этот злосчастный допинговый скандал, что отнял у одиночника не просто нервы, а саму возможность радоваться своей победе.       И на медали не было флага, и гимн не звучал в честь того, кто её заслужил, и в этом молчании скрывалось что-то глубоко неправильное, искажённое, словно мир сошёл с ума и перестал замечать очевидные вещи. И теперь перед Джисоном лежал просто кусок золота, холодный и бездушный, который хранил в себе только боль ледовой арены.       Федерация присылала сухие отписки, написанные канцелярским языком, от которого веяло холодом. Они гласили, что Минхо уже покинул страну и уехал домой. Его дальнейшая судьба не входит в компетенцию организаторов. Получить хоть какой-либо контакт также не получилось, потому что федерации не имели права раздавать личные данные спортсменов.       И он хотел ненавидеть Минхо за это молчание, за это исчезновение, за то, что тот даже не попытался найти способ связаться, оставить хоть какую-то зацепку, но не мог. Потому что слишком хорошо понимал — одиночник уехал не от него, а от всего сразу: от коршунов, от обвинений, от этой проклятой арены, где ему пришлось выстоять в одиночку против целого мира. После такого любая встреча могла бы стать просто непосильной ношей.       Поэтому с тяжёлым сердцем, в котором смешались горечь, нежность, отчаяние и та самая крупица надежды, что отказывалась умирать, Джисон собрал свои вещи, бросил последний взгляд на комнату, ставшую свидетелем их единственной ночи, и покинул олимпийские стены.       И где-то глубоко внутри, под слоями боли и усталости, всё ещё теплилось крошечное, почти незаметное чувство, что это не конец, что они обязательно встретятся снова, когда шторм утихнет и можно будет просто жить, не оглядываясь на флаги, федерации и чужое мнение.