Грядет весна...

***

Pov Уэнсдей Я не хочу представляться вам как-то иначе, кроме как писательница. Никаких дополнительных терминов и описаний. Ваша воля интерпретировать меня как вам вздумается, но одно условие я обязую вас соблюдать — не забывайте, что я — писательница. И это моя история.

***

Если бы я была помладше или поступила в другую школу по наказке ненавистных родителей, то я назвала бы этот день прескверно обычным и чертовски солнечным. Однако теперь я могу согласиться лишь с последней частью предложения. Ни тучки на безбожно голубом и ярком небе, отчего приходилось недовольно щуриться каждый раз как выходишь на улицу, хотя даже в кабинетах Невермора это подлое солнце могло настигнуть тебя и ударить прямиком в глаз. Не имеет значения где я сидела, единственное, что я точно знаю — это была тень. Уютная и благодатная тень для моей извечно скрытной натуры. Весна подобралась к стенам школы слишком быстро, разогнав всю суровую мрачность зимы и яростно ударяя по залежавшемуся снегу солнечными лучами. Был май, противно теплый и, какая гадость, очень солнечный. Переводные экзамены в следующий класс приближались, но школьников они особо не волновали. Конечно, в умах ветренных и бестолковых детей уже сладкой мечтой маячили летние каникулы, которые они проведут в окружении горячо любимой семьи или душевных друзей. Ну, а кто-то, как я, насладился бы этим свободным временем в одиночестве. Кстати об одиночестве. Вечно веселая и чересчур энергичная Энид, на удивление, сидела одна за своей партой. Может быть у Йоко еще не закончился ее урок, а может быть безбашенная подруга Синклер пряталась по углам со своей девушкой — Дивиной. В любом случае, как бы то ни было, Энид сидела одна. Все ее внимание было сосредоточенно на тетрадке, лежащей перед ней, в которой она заинтересованно что-то выводила пастельно-розовым карандашом, на котором сидел объемный ластик в виде единорога. Тоже, естественно, розовый. Солнце нагло пробивалось сквозь резное окно, оседая на ее слегка задумчивом и расслабленном лице желтоватым полотном, бесконечно теряясь между ее пшеничных волос. Небесное светило отбрасывало забавные тени от тонких пальчиков девушки, смазанными кляксами оставаясь на ее тетради, где она очевидно что-то рисовала. Энид любила рисовать. Не так, чтобы проводить за этим любое свободное время, но достаточно, чтобы полностью погрузиться в свой внутренний мирок, пока она выводила новые и новые линии простым карандашом. Безупречно играясь с ее волосами, солнце отбрасывало такую же решетчатую тень на соседнюю парту, но меня не интересовала тень, я всецело была поглощена солнцем. На ее вечно улыбающемся лице не было привычной гримассы искреннего, щенячьего счастья. Только легкая, спокойная улыбка, от которой мой взгляд просто физически не мог оторваться. Невероятно насыщенные голубые глаза внимательно следили за тем, что выводит ее рука, пока я тонула в волшебной игре света в ее радужках. Словно чистый океан, внутри них все отражалось бесконечными слепящими бликами, что усиливали, казалось бы, итак максимальную, голубизну просто до неописуемых значений. Конечно от такого частично бьющего в лицо света зрачки девушки были сужены, но от этого картина казалась еще более яркой, нереальной. Я будто наблюдала не за живым человеком, а за ангелом, что сбросил невзрачный облик и раскрылся под нежными лучами солнца. Вдруг этот самый ангел оторвал глаза от листочка и принялся водить им по классу, будто ища кого-то. Я тут же отвернулась, стыдливо пряча взгляд в своих записях по лекарственным и ядовитым растениям, готовясь к данному уроку. И когда я было уже успокоила чуть сбившееся дыхание и восстановила подскочивший пульс, я услышала ее голос. Звонкий, как свиристель или нежный воробушек, голос донесся до меня, очевидно зовя меня и я просто не могла не откликнуться на него. Это было бы оскорбительно. — Уэнсдей, иди сюда! — я обернулась, сохраняя спокойное лицо и столкнулась с ее счастливыми глазами и яркой улыбкой, пока девушка махала мне рукой и подзывала к себе. Чуть стормозив, я все же поднялась с места, игнорируя взгляды некоторых одноклассников и двинулась к этому солнечному ангелу. — Ты что-то хотела, Энид? — произношу спокойно я, а она вдруг перестает ярко улыбаться, вместо этого на секунду отводя взгляд и тихо спрашивая меня, пока взволнованно вертит в руках тот самый розовый карандаш. — Да. Йоко сегодня не придет, а я не хочу сидеть одна. Может… может ты составишь мне компанию на этот урок? — я задумчиво перевожу взгляд на соседнее пустующее место и с досадой отмечаю, что оно находится прямо под палящими лучами солнца, уверена, что стул даже успел нагреться. — Обещаю, отвлекать не буду! — чуть ярче улыбается она, поблескивая озорством в глазах и я, долго обдумывая свое решение, все же сдержанно киваю. Мгновенно ее радость сменяется на какую-то тихую и нежную эмоцию, пока я вижу как веселый взгляд словно тает, мягчеет, а на земляничных губах вдруг осторожно расплывается маленькая, скромная улыбка. Это так непривычно, видеть ее такую тихую и… нежную? Но этот вид безоговорочно меня подкупает и уже через пару минут мои вещи приземляются на ее парту. Занятие начнется через пару минут и я решаю убить время легким вопросом, который давно мучает меня. Не наклоняясь к девушке, а лишь едва поворачивая на нее голову, я спрашиваю. — Что рисуешь? — Энид рядом со мной вздрагивает, а потом бросает на меня быстрый взгляд, после чего отвечает немного грустно. — Пытаюсь научиться рисовать косы. Но получаются только бусы какие-то. — я хмыкаю, собираясь уже уткнуться в книгу, как она вдруг обращается напрямую ко мне, полностью развернувшись и на мгновение зажмурившись от ударившего в глаза солнца. А я замираю на ней взглядом, запечатляя всю ее микромимику и с удивлением для себя отмечая, что у нее есть веснушки. Немного, достаточно редкая россыпь, но от этого факта мое сердце вдруг почему-то сильно теплеет и, кажется, тает. Может быть это все из-за солнца, что прожаривает меня уже пару минут? — Слушай, может научишь меня рисовать косы? — Энид все же промаргивается и спрашивает меня, прячась в тени моего профиля, отчего я едва не улыбаюсь, это достаточно мило выглядит. — С чего ты взяла, что я хорошо рисую или что я умею рисовать косы? — я в действительности была неплохим художником, но это занятие впоследствии меня особо не заинтересовало. Мой максимум — одна, две картины в год. Энид ненадолго задумалась, а потом сказала, ярко улыбаясь и упираясь руками в свой стул, пока по-детски болтала ногами внизу и чуть наклоняла голову. — Не знаю, просто мне кажется, что ты хорошо рисуешь. — я хмыкаю и говорю, опуская взгляд на ее тетрадь, где красовались разноцветные звезды, сердечки и, видимо, неудачные попытки нарисовать косы. — Допустим ты права. Но с чего бы мне учить тебя? — Энид чуть наклонилась ко мне и тихо сказала, наивно улыбаясь и выглядя буквально как щенок. — Потому что ты моя подруга? А взамен я могу научить тебя чему-нибудь! — я позволяю себе едва заметную улыбку и говорю, полностью поворачиваясь к девушке корпусом. — Лучше используй мои знания по назначению и нарисуй хорошую косу. — я вижу как лицо моей соседки по комнате просияло и она скорее бросилась в свой пенал, роясь там и, в конечном итоге, просто высыпав все его содержимое на стол. Среди всей аляпистости бесконечных карандашей, ручек, текстовыделителей и фломастеров, я выцепляю один единственный черный простой карандаш, остро заточенный простой карандаш. Энид легко выхватывает его из общей массы пишущих предметов и скромно протягивает его мне, снова улыбаясь той самой нежной улыбкой, пока придвигает тетрадь ко мне. Я беру карандаш и выцепляю свободное место на ее изрисованном листе. Почему-то мне не хотелось писать на одиноко-чистом следующем листе. Поудобнее перехватив карандаш, я чувствую как ближе наклоняется Энид, чтобы рассмотреть что я рисую, а я замираю. Я буквально чувствую исходящее от нее тепло или это все тоже самое проклятое солнце? Во всяком случае я опускаю грифель на бумагу и легкими плавными движениями рисую голову без лица, от которой витиеватыми перекличками быстро начинает отходить одна косичка. Когда маленький набросок был готов, я осторожно кладу карандаш на тетрадь и придвигаю его обратно девушке. Энид выпрямляется над своей тетрадью, задумчиво смотря на рисунок, а потом я вижу ее истинно-рабочую позу: чуть сгорбившаяся, поджавшая и спутавшая собственные ноги в районе лодыжек, фигура склоняется коршуном над листком, пока розовый карандаш в руках уже оттачивает увиденную у меня технику. Я отворачиваюсь от девушки, так и не услышав слов благодарности, но подсознательно понимая, что девушка просто очень сильно увлеклась, видимо позабыв об этом. Это было в ее стиле, отчего я мысленно усмехнулась и открыла главу с ядовитыми растениями. Сегодня мы должны были начать их, совсем недавно окончательно закончив с лекарственными. Наконец-то. Когда учительница уже начала проверять посещаемость, ко мне вдруг придвинулась тетрадка с красивой косой на ней. Я внимательно осмотрела рисунок и подняла взгляд на замершую в нервном ожидании девушку, что улыбалась так искренее, в своем желании получить от меня одобрение, что я поняла — даже если бы тут было нарисовано полнейшее уродство, я бы все равно похвалила девушку. — Ты не разочаровала меня. Коса получилась действительно неплохой. — отвечаю я и вижу как начинает сиять Энид, мгновенно придвигаясь ко мне и быстро обнимая. Уже через секунду она отстраняется, шепча мне на ухо. — Спасибо большое, Уэнс! — такой невинный жест, который Синклер проворачивала со всеми, но со мной крайне редко, уважая мои границы, что я невольно замерла, вновь пронзенная до глубины души. Я чувствую как кровь начинает приливать к щекам и бурчу, отворачиваясь от девушки и вновь утыкаясь в книгу. Скорее всего мой организм начал гонять кровь, чтобы остудить меня, ведь на этом жарящем солнце я порядком нагрелась. Определенно все из-за солнца. — Не за что.

***

Урок проходил невероятно обыденно и размеренно — сказала бы я, сидя на своем обычном месте. Но сейчас я сидела рядом с Энид и как бы девушка не старалась, она все равно отвлекала меня. Нет, она не звала меня и никак ко мне не обращалась, но я просто не могла не следить за тем как она вертится на стуле, то смотря в окно, то перешетываясь с сидящим за соседней партой Кентом, как она вырисовывает какие-то линии на полях, пока старательно игнорирует речи учительницы, с переменным успехом все же ведя записи и особенно тщательно зарисовывая то, что происили зарисовать. В какой-то момент я просто перестаю обращать внимание на учителя, полностью увлеченная ей и вдруг слышу ее тихий шепот, обращенный ко мне. От неожиданности я едва не дергаюсь, но вовремя останавливаю в себе этот позыв. Я так засмотрелась на нее, что пропустила момент, когда она ответно стала засматриваться на меня. — Почему не пишешь? Тоже скучно? — она улыбается своей детской озорной улыбкой, пока чуть наклоняет голову и солнце снова бьет ей в глаза. Но на этот раз она лишь немного меняет угол наклона и вот небесное светило ее уже особо не тревожит, пока она все еще остается освещенная им. Я внимательно вглядываюсь в ее голубые бездны, задумчиво рассматривая аккуратный курносый носик, тонкие, поблескивающие земляничным блеском, губы и вновь эти очаровательные веснушки. Солнце снова превращает узор в радужке Энид во что-то совершннно новое, подсвечивая ранее неизведанные и скрытые в тени ее пышных ресниц глубокие пещеры оттенка, сухой голубой пудрой взорвавшийся в ее радужках, будто океан окружая бездонный зрачок, что стремительно расширялся. — Уэнни? — шепчет она еще тише и как-то по другому, более проникновенно что-ли? Я теперь уже точно вздрагиваю и промаргиваюсь, быстро отвечая и возвращаясь к записям, пока учительница рассказывает особую морфологию листа очередного ядовитого растения из жарких тропиков. Мда, температура у нас сейчас явно приближена к тропическим. — Нет, просто знаю уже эту тему. — я вдруг понимаю, как она меня назвала, и удивленно выпрямляюсь, осознав, что мне это понравилось. Энид четко видит как краснеют мои щеки, но ничего не говорит, вместо этого она вновь скромно улыбается и тоже возвращается к записям.

***

Так как было уже достаточно жарко, чтобы ходить по улице в одной футболке, школа вынесла за пределы двора обеденные столы и скамьи, позволяя ученикам отдыхать там на большом обеде. Рядом журчала река, по которой мы сплавлялись на кубке По и тут же рос большой дуб, в тени которого можно было спокойно укрыться, что я и сделала, читая очередной детектив. Есть от такой жары совершенно не хотелось, чего я не могла сказать про воду. Я бы не отказалась сейчас от кружки холодного кофе, но зная местных учеников, я знала, что как только покину этот дуб, место под тенью однозначно займет кто-то другой. Конечно, с другой стороны дуба тоже была тень, но с другой стороны был вид на нашу реку, а не на обеденные столы, на которых расположились ученики, включая Энид. Девушка звонко хохотала, о чем-то переговариваясь с Йоко и остальными Беладоновцами, что окружили ее и травили ей какие-то байки с веселыми лицами. Словом, их типичная школьная идиллия. Я в пятый или может быть шестой раз перечитывала одну и ту же строку книги, пока боковым зрением все время отвлекалась на ее светящийся ярче солнца профиль. Легкий, уже почти летний, ветерок пробежался по страницам моей книги, быстро перелистнув пару штук, что я не заметила, поглощенная изучением блондинки. Когда я вновь заставила себя сфокусироваться на тексте, то с удивлением для себя прочитала незнакомую мне строку: «…ее сердце горело также ярко, как самое нежное весеннее солнце, ведь она знала, что любит.» Удивленно оторвав взгляд от книги, я задумалась над словами, что неожиданно попались мне. Обычно я перескакиваю любой ванильный момент в книге, если нахожу такой, но тут я совершенно случайно наткнулась на него, отчего не могла не прочесть. А прочитанное уже отказывалось уходить. В действительности, я стала замечать, что мое вечно холодное сердце, вдруг начало активно качать кровь по жилам, разогревшись до подозрительно высокой температуры, пока в голове на нежных волнах качались мысли о блондинке. Кстати о ней, Энид давно уже несколько притихла, с улыбкой слушая ребят, а потом вдруг сказала им что-то и встала, уходя куда-то. Ребята вдруг переглянулись между собой и заговорщески зашептались, ярко улыбаясь и провожая счастливыми глазами голубоглазку. Я сама не заметила как поднялась, намереваясь пойти за девушкой, как вдруг поймала себя на этой мысли — что это за щенячья преданность? Но поймала себя на этом не только я. Почти весь стол Белладоновцев метнул на меня взгляд, хитро улыбаясь, а я резко развернулась и пошла обходить дуб, чтобы сесть с другой его стороны и наконец-то насладиться одиночеством — никаких бубнящих людей, громкого смеха и голубоглазой волчицы. Но счастье мое продлилось недолго. Всего парой страниц спустя, я вдруг услышала звонкий голос, который не перепутаю ни с чем и повернула голову в сторону, поднимая ее. — О! Вот ты где! Скажи, сегодня особенно жарко. Я принесла тебе кофе, со льдом! Как ты любишь. — улыбалась Энид, держа в одной руке стаканчик с горьким напитком, а в другой зажимая тетрадку с карандашом. Я удивленно приподняла одну бровь, а она уже отвечала мне, подсаживаясь рядом и тоже скрываясь вместе со мной за большим стволом дуба, что благодатно раскинул над нами пышную зеленую крону, как шатер. — Я видела как ты мучалась от жажды, а зная тебя — ты бы все равно не ушла из тени, ее бы тут же заняли. Держи! — она протягивает мне напиток, пока по-детски наивно смотрела на меня своими васильковыми небесами. Я молча кивнула и протянула руку, принимая и напиток, и ее в свое личное пространство — все же она касалась моего плеча своим. Я почти забрала напиток, как почувствовала контрастное холоду тепло — тепло ее пальцев. Она видимо почувствовала мои, так как тоже опустила взгляд на стаканчик. Мгновением спустя она уже отпускала стаканчик, а я утягивала его на себя, скорее отпивая прохладной и горькой жидкости, надеясь остудить свои потихоньку краснеющие щеки. Энид тоже резко притихла, утыкаясь в свою тетрадку и что-то выводя в ней. Спустя некоторое время, я все же рискнула спросить, отставляя стаканчик в сторону, на траву, пока уши едва улавливали тихий шелест кроны от ветра и журчание растекшеся перед нами реки. — Почему не возвращаешься к остальным? — девушка обыденно отвечает мне, продолжая что-то вырисовывать и откидываясь на ствол дуба, чуть сползая вниз и тем самым оказываясь ниже меня по высоте. — А? Да я устала чет, хочу немного посидеть в тишине перед уроками. Да и просто хочу потусить со своей лучшей подругой. — на последней фразе она как-то по новому улыбается, будто и радуется этому факту, и расстраивается одновременно. Я киваю, принимая ее ответ и тоже облокачиваюсь о кору дуба, все еще оставаясь выше девушки и погружаясь в свой детектив. Так мы сидим наверное минут десять: я спокойно читаю, изредка попивая прохладный кофе, а Энид почти лежит рядом, увлеченно что-то вырисовывая. Но с каждой минутой ее движения карандашом становились все плавнее и плавнее, а вскоре и вовсе прекратились, медленно оседая с тетрадкой на ногах девушки, пока я неожиданно начинаю чувствовать тяжесть на своем плече. Удивленно замерев, я едва поворачиваю голову и перевожу взгляд на девушку, что мирно спала, положив голову мне на плечо. Сердце вдруг делает особенно сильный удар, а что-то в голове вдруг громко кричит мне: «Вот о чем ты мечтала!». А я так и остаюсь сидеть, испуганно уставившись вперед. Но неожиданно, на место испугу и волнению вдруг приходит спокойствие и покой. А чуть позже вдруг подключается счастье и я неверяще опускаю книгу себе на ноги, анализируя ощущения. Мы просто сидим с девушкой в тени дуба, подле неширокой реки, что лениво гнала воды своим течением, по которому также неслись редкие зеленые листочки и веточки. Дуб ласково шелестел своей кроной какую-то колыбельную, а отдаленные и приглушенные голоса удаляющихся школьников больше не нервировали — обычно к середине обеда все уже разбредаются по академии, занимая себя чем хотят. Мы остаемся с Энид буквально наедине, а я вдруг понимаю, что хотела бы продлить это мгновение навсегда. Ее голова мирно покоится на моем плече, пока девушка размеренно дышит, прислоняясь ко мне, а я не могу даже пошевелиться, боясь разбудить ее. Прошлой ночью она допоздна просидела за своим столом, что-то записывая в нем или рисуя, я толком не поняла, наверно поэтому ее сейчас сморило в сон, но прерывать его я в любом случае не планировала. Искренняя улыбка вспыхнула на моих губах и я просто отложила книгу, положив руки на ноги и молча наслаждаясь моментом. Я давно уже не питала отвращения к касаниям, по крайней мере только к касаниям Энид, но сейчас я ловила себя на действительно настоящем удовольствии от контакта и, может быть, наслаждением от момента. Весна уже давно вступила в свои права, все еще борясь с летом, но в итоге сплетаясь с ним в общую теплую свежесть. Никакой холодной сырости или палящего зноя, только теплый ветер и благодатная прохлада тени. Природа проснулась ото сна и вдохнула полной грудью жизнь. Мой взор снова упал на мило сопящую у меня голубоглазку, а потом скользнул ниже, на ее тетрадь. Вглядевшись получше, я с удивлением обнаружила там образ. Очень знакомый образ. Простым карандашом среди бесчисленных кривоватых набросков расположился один, самый лучший, что глядел на меня из верхнего угла тетрадки — я сижу за партой, что-то записывая, пока солнце светит на меня, играясь со мной бликами и тенями. Именно те самые косы, которые я обучала рисовать Энид, сейчас были моими косичками, что красиво лежали на плечах, пока на лице была такая знакомая мне дымка задумчивости. Рисунок получился действительно потрясающим и весмьма проработанным. Скорее всего именно его она так долго рисовала вчера вечером и сегодня видимо его закончила. Мои руки сами потянулись к ее тетради и я не заметила как аккуратно подняла ее вместе с розовым карандашом, что неожиданно легко оказался у меня в руках. Удивленно покрутив его в руках, я перевела взгляд на спящую девушку, чья пшеничная макушка была очень близка к моей щеке и тело вдруг совершило собственный позыв. Я медленно повернула голову на тетрадь Энид у себя в руках, а моя голова осторожно опустилась щекой на макушку волчицы, оставляя меня в таком положении. Сердце испуганно замерло от мысли, что Энид может проснуться и я так и замерла, не шевелясь. Но молодая художница не проснулась, продолжая сладко спать у меня на плече, а мои глаза с размеренно текущей реки медленно опустились на тетрадь. Руки сами перенесли мой карандаш на соседнюю чистую страницу и стали выводить новые узоры и линии. Я и не заметила как с головой погрузилась в рисование, расслабленно положив голову на голову Энид, пока чиркала рисунок на ее тетрадке. Прошло наверно больше получаса, когда я закончила и увиденное меня порадовало — не зря я в детстве долгое время практиковалась в этом навыке. На рисунке раскинулся огромный дуб, свисая с верхнего края странички своей пышной кроной, а об его ствол облокачивались мы с Энид. Девушка положила голову на мое плечо и спала, пока я положила голову на ее макушку и тоже прикрыла глаза. Ее тетрадка с карандашом и моя книга с кофе стояли в сторонках от нас, а по краям от дуба расположились большие круги, внутри которых были наши с девушкой сны. С моей стороны все мрачное и жуткое, естественно без лишних прикрас, а на ее, все самое милое и любимое для девушки. Рассматривая работу, я пыталась высмотреть что-то, чего мне не хватало, но я все никак не могла понять что. Наконец отчаявшись, я оторвала взгляд и подняла голову наверх, упираясь затылком в ствол дуба и задумчиво рассматривая его ветви. Вдруг мой взгляд зацепился за что-то светлое на коре и я осторожно развернулась, не спуская Энид с моего плеча и смотря наверх, на дуб. Посередине, на его коре было ножечком вырезано сердечко, в центре которого были две буквы, а между ними стоял знак сложения. Сначала буква «М», а потом, через знак, буква «Г». Осознание вспыхнуло в голове и я осторожно вернулась на место, возвращая свое внимание к рисунку и нарисовала на уже нарисованном дубе, прямо над нами сердечко, в центре которого красовалась буква «Э» знак сложения и буква «У». Довольно улыбнувшись, я закрыла тетрадку и осторожно положила обратно на ноги девушке, вернув туда же карандаш и взяв свою книгу. Спокойное чтение только дополнило идеальную обстановку вокруг. Я была счастлива.

***

Вам наверно интересно узнать, как же мне в итоге удалось завоевать сердце юной Синклер. А я коротко отвечу вам — ванильными цветами с плюшевым мишкой и скромным, но чистосердечным признанием. Пожалуй, это была одна из тех по-детски романтичных вещей, что я позволяла себе наедине с девушкой. Эта весна многое ознаменовала для меня, но главным остались мои чувства, воспоминаниями сейчас проскальзывающие в уже постаревшем сознании. Милые прогулки под луной; не менее романтичные свидания, начинающиеся с робких объятий двух рук, что расцеплялись только в конце замечательного свидания, чтобы мягко лечь на щеки или талию, пока губы дарили друг другу короткие, неумелые, но нежные поцелуи; дорогие сердцу подарки, сделанные любимыми руками и долги разговоры ни о чем и обо всем сразу. Это была легкая и нежная весна, такая же солнечная и искренняя как наши чувства, такая же невинная и чистая, как наша тогда еще детская влюбленность. Сейчас же я вновь смотрю на свою уже постаревшую жену и все время вижу в ней ту самую очаровательную девочку, с милой россыпью веснушек, курносым носиком и бездонными голубыми глазами. А ее улыбка с огоньком в глазах все такая же пленяющая и любимая. Конечно, многие поймут мои чувства, ведь сами проходили через первую, искреннюю влюбленность, что у всех заканчивалась по разному: у кого-то она перерастала в настоящую любовь, у кого-то заканчивалась горьким разочарованием; но всех их объединяло одно — это было лучшее время их жизни. Да, сейчас у нас с Энид Аддамс безоговорочная и крепкая любовь, которой мы безумно дорожим, но мы обе понимаем, что лучшее время нашей жизни — была именно та весна в стенах Невермора. Именно Невермора. Потому что это Never More. Потому что этого Никогда Больше не повторится… Вы же не забыли, что я — писательница? И это моя история.