Прерванный эксперимент

Машина летела по проселочной дороге, унося их прочь от света города в объятия наступающей ночи. Лес по бокам сгущался в сплошную чёрную стену. Единственным источником света были фары, выхватывающие из тьмы куски асфальта и стволы сосен. Генри молчал. Но это была не его привычная, сосредоточенная тишина. Это был гневный, гулкий вакуум, в котором клокотали невысказанные слова. Он свернул на грунтовку, ведущую вглубь леса, и через несколько сотен метров резко затормозил на небольшой поляне. Мотор заглох. Наступила тишина, нарушаемая только треском остывающего металла и их собственным дыханием — его тяжёлым, сдавленным, её - частым, испуганным. Он выключил фары. Тьма навалилась сразу, абсолютная, кромешная. Через несколько секунд глаза начали привыкать, и Мелисса разглядела его профиль, освещённый слабым светом звёзд, проглядывающих сквозь ветви. — Что это было, Генри? — её голос прозвучал тихо, но в нём дрожали и страх, и обида. — Ты ударил его! Ты... — Он касался тебя, — его голос прозвучал резко, как удар хлыста. Он всё ещё смотрел в лобовое стекло, в никуда. — Пялился на тебя так, как не должен. Он смеялся с тобой. — Мы смотрели кино! Это был просто вечер! — вырвалось у неё, и она сама удивилась, как встала на защиту Стива. Может, потому что атака Генри была так несправедлива. Может, потому что ей было страшно от этой его стороны. А может, потому что внутри росло понимание: Стив был простым и светлым, как летний день. А Генри этой ночью, в которую она смотрела уже давно, и от которой не хотела рассвета. — Просто вечер, — он передразнил её, и в его тоне зазвучала ядовитая, горькая насмешка. Он наконец повернул голову. В полумраке его глаза казались светящимися точками. — После всего, что я тебе показал? После того, как попросил доверять? Ты бежишь к первому, кто улыбнётся и предложит попкорн? К этому... пустоголовому примату? Он почти не кричал. Он шипел. Каждое слово было выточенным лезвием, облитым кислотой. — Ты не имеешь права так говорить! — вспыхнула Мелисса, и её собственный гнев, долго копившийся под грузом тайн и ожидания, прорвался наружу. — Ты уехал! Не сказал куда, не сказал зачем! Прислал цветы с загадками и приказами! А я что? Я должна сидеть и ждать, глядя в твоё тёмное окно? У меня есть своя жизнь! Пусть и скучная, пусть и непонятная, но она есть! И ты не можешь просто ворваться и... — Твоя жизнь СО МНОЙ! — он крикнул. По-настоящему крикнул, и этот звук, вырвавшийся из его всегда сдержанной груди, был ужасающе грубым, обнажённым. Он ударил кулаком по рулю, и машина вздрогнула. — Разве ты не чувствуешь? Разве этот камень, хаос в твоих пальцах, который утихает только от МОЕГО прикосновения - разве это не кричит тебе об этом? Мы связаны! На атомном уровне, на уровне боли и памяти, которой у тебя нет, но которая есть у меня! Ты только моя! Он выпалил это, задыхаясь. В его глазах, впервые ясно видимых без очков в звёздном свете, бушевало безумие. Не то чтобы он сошёл с ума. Нет. Это было безумие абсолютной, всепоглощающей убеждённости. Он верил в каждое произнесённое слово как в аксиому. Мелисса отпрянула к дверце, охваченная леденящим ужасом. «Ты моя». Эти слова звучали как приговор и клеймо. — Я ничья, — прошептала она, но голос её предательски дрогнул. Это была ложь, которую оба понимали. — Лжёшь, — прошипел он. Он двинулся к ней. Не быстро, а медленно, неотвратимо, заполняя собой всё пространство салона. Его запах – парфюм, холодный металл и теперь ещё дикая, животная ярость – обволакивал её. — Ты вся дрожишь. Не от страха. Ты чувствуешь это сейчас так же сильно, как и я. И она чувствовала. Покалывание в её руках вспыхнуло яркой, болезненной волной, будто в ответ на его всплеск эмоций. В ушах загудело. Это было физическое доказательство его правоты, и это было невыносимо. — Отстань, — выдохнула она, отворачиваясь к окну, к тёмному лесу, к любому спасению. Но он не отстал. Его рука схватила её за подбородок и резко, но не грубо, развернула к себе. — Смотри на меня, — приказал он, и в его голосе уже не было ярости. Там была требовательная, жгучая боль. — Смотри и скажи, что не чувствуешь ничего. Скажи, что его тупое лицо значит для тебя больше, чем это. И прежде чем она успела что-то вымолвить, что-то возразить, он накрыл её губы своими. Это не был нежный поцелуй. Это не было вопросительным прикосновением. Его губы были твёрдыми, требовательными, почти болезненными в своей настойчивости. В нём не было ни капли сомнения, ни миллиметра отступления. Он целовал её так, будто хотел стереть с её губ привкус чужого смеха, чужой лёгкости, вдохнуть в неё частицу своей тёмной, безумной уверенности. Мелисса замерла, парализованная шоком. Её разум кричал, она не знала, что делать. Но её тело отозвалось. Волна жара, в тысячу раз сильнее той, что пробегала при их случайных касаниях, смыла покалывание и заменила его огнём. Её губы сами приоткрылись под натиском его. В её груди что-то оборвалось и рухнуло, освобождая место чему-то дикому, тёмному и отчаянно желанному. Он почувствовал её ответ - лёгкий, неосознанный. И его поцелуй изменился. Стал глубже, но оставался все таким же жестким. Отчаяние в нём сменилось чем-то в разы более опасным - торжествующим, почти хищным, собственническим. Его рука переместилась с подбородка на её щёку, пальцы вцепились в её волосы, притягивая её ближе, стирая последние остатки дистанции. Она была потеряна. Ей это нравилось. Больше чем что-либо в ее жизни. Она ждала этого момента. В поцелуе была ярость, ревность, боль, тайна и та самая чудовищная связь, о которой он кричал. И против всей логики, против всего страха, она тонула в этом. Потому что это было единственное место, где она чувствовала себя по-настоящему живой. И где он, этот ледяной монолит, наконец трескался, открывая бурлящую магму внутри. Он оторвался так же внезапно, как и начал. Они оба тяжело дышали. Их лбы соприкоснулись. В салоне, кроме их прерывистого дыхания, стояла полная тишина. Даже лес за окнами замер. — Видишь? — прошептал он, и его голос снова стал низким, хриплым, но уже без крика. В нём звучала усталая, бездонная убеждённость. — Ничего другого не существует. И никогда не будет. Мелисса не могла говорить. Она могла только чувствовать жар на своих губах, дрожь в коленях и оглушительный гул в ушах, который теперь звучал в унисон с его дыханием. Он был прав. И она была влюблена. В этого монстра, в эту тайну, в эту боль. И это знание было страшнее всего, что с ней происходило до сих пор. Она больше не знала, где грань между ними. Она знала только, что всё изменилось. Навсегда. Он откинулся на своё сиденье, провёл рукой по лицу. Казалось, буря в нём схлынула, оставив после себя пустоту и ту самую, знакомую ледяную сдержанность. — Я отвезу тебя домой, — сказал он, заведя мотор. Теперь он снова был тем самым Генри - контролирующим, нечитаемым. Но Мелисса уже знала, что скрывается под этой маской. И знала, что отныне и она сама, и всё, что между ними, уже никогда не будет прежним. Поцелуй поставил точку. Или многоточие. Она боялась думать, что именно. Но уже не могла представить своей жизни без этого.