Период раскаяния

18:53. Аэропорт «Большое Савино» встретил его промозглым мартовским дождем, который не шел, а висел в воздухе мелкой, пронизывающей пылью. Джеффри Эпштейн, закутанный в дорогое, но непрактичное пальто, сморщился, выходя на трап. «Пермь. Россия», — пробормотал он про себя без особого интереса. Не Монако, не Париж, не даже Москва. Но у бизнеса, как и у долгов, свои географии. Он приехал не за девушками. Эта часть жизни, казалось, осталась в другой вселенной, за толстым стеклом небытия. Он приехал за тенью. По смутным, пересылаемым через пять анонимных серверов наводкам, здесь, на границе Европы и Азии, один бывший физик из оборонки хранил нечто более ценное, чем девочки-подростки с острова Литл-Сент-Джеймс — чертежи «счетчика» особого рода, устройства, которое могло не считать частицы, а стирать цифровые следы. Навсегда. Эпштейн стал призраком, но даже призраку нужна гарантия забвения. Его «гидом» был Аркадий, молчаливый мужчина с лицом, словно вырубленным из пермской глины. Они ехали по ночному городу, мимо угрюмых бетонных громад, конструктивистских шедевров, похожих на инопланетные корабли, приземлившиеся в грязь. Эпштейн смотрел в окно, и ему чудилось, что эти здания — не дома, а гигантские склепы для какой-то непонятной, ушедшей цивилизации. Его собственная цивилизация тоже рухнула. Теперь он был падальщиком на ее развалинах. Встреча состоялась на заброшенной фабрике, в цеху, где ржавые трубы свисали со сводов, как петли. Физик, нервный, тщедушный человек в потертом свитере, передал флешку и бумаги в обмен на пачку хрустящих пятитысячных купюр. Деньги еще имели власть. И вдруг, среди гнетущей тишины, раздался детский смех. Где-то за стеной, во дворе, играли дети, несмотря на поздний час и слякоть. Звонкий, чистый, абсолютно живой звук. Эпштейн вздрогнул, как от удара током. Он обернулся к запыленному окну, но увидел лишь свое отражение — бледное лицо призрака в темной луже мира. Этот смех был громче любых слов, острее любой мысли. Он был живым укором, звучавшим из того мира, куда дорога для него была навсегда закрыта. «Поехали, — резко сказал он Аркадию, сжимая в кармане флешку, обещавшую цифровое небытие. — Быстрее». Машина уносила его обратно в аэропорт, в его вечное, тягучее бегство. Но он понимал, что сбежал не от правосудия или журналистов. Он сбежал от того смеха. И куда бы он ни летел, на какой бы остров ни прятался, даже в самой совершенной цифровой тьме, этот смех будет преследовать его. Потому что Пермь, этот сумрачный город на краю, показала ему не технологию забвения, а вечное эхо жизни, от которой он сам себя отрезал. Навсегда. А за окном, не переставая, моросил пермский дождь, стирая следы.