История, придуманная адептом

      Дорого ли можно продать историю, придуманную Адептом?       Давным-давно, высоко в небе сияли три луны. Под их серебристым светом раскинулось древнее царство Лангань. Оно было домом божественной посланницы, что благословила эти земли мягким ветром и щедрыми дождями. В благодарность — её чтили как Богиню.       Никто не предполагал, что волею Судьбы луны окажутся разрушены, и царство Лангань будет лежать в руинах. Божественная посланница не смогла смириться с такой судьбой и даровала древнему царству защиту. Однако, за неповиновение воли Небес, в качестве наказания её заключили в небесную тюрьму.       Но даже самый суровый приговор Небес не вечен. Прежнее воплощение было воскрешено, а вера людская — возвращена. Из тумана забвения и детских басен вновь проступил лик Адепта Белой Лошади, и слухи о её сказочности постепенно рассеялись, как утренний туман под солнцем.       И темницы не вечны. В ночь, когда небо Ли Юэ расцвело рукотворными созвездиями, а море отражало путь из тысячи огней, оковы пали. Души её три части встретились, слились воедино. Цзы Бай вернулась.       Повелителю Камня было неспокойно в этой праздничной суете. Моракс разучился прощаться, ибо его бытие измерялось эпохами. Но куда более чужды ему были теперь простые, людские чувства: та робкая надежда, что сжимает сердце, тот страх сызнова утратить то, что только что обрёл. Века сделали его мудрым, но и очерствили.       Она узнала его — да, конечно. Её шафранный взгляд, мельком остановившийся на нём в момент воскрешения, осветился смутным знакомством. Но Адепт узнала лишь его лицо, подобное высеченной из яшмы печати, и его статус, отлитый в каменных скрижалях истории. А то, что лежало между ними в эпоху трёх лун — тихие беседы в садах Ланганя, споры о природе долга, тепло плеча, касавшегося другого под серебристым светом — всё это, казалось, кануло в бездну её раздробленной памяти.       Горы, что мирно спали к северу от шумящей гавани, стали клеткой его невысказанной печали. Здесь царила тишина иная, древняя и глубокая. На небольшом возвышении, у чаши чистого горного пруда, сидела она. Сотни морских фонариков, поднявшихся из города, отсюда казались роем нежных светлячков, медленно плывущих к звёздам. Они отражались в неподвижной воде пруда, и кто знает, чем отдавались в глубокой памяти величественной Белой Лошади.       Наверняка знакомыми, но тихими:       «Сияет ночь и вечна луна, нам девой нить шелкопряда дана».       «Мерцает ночь и радужна луна, нам девой лоза для плетенья дана».       «Собираем плоды, готовим вино и владычице нашей подносим его».       «Чиста, словно небо, красотою полна, среди тёмной ночи сияет она».       Тихо, беззвучно, Моракс появился сзади. Его длинный силуэт лёг на траву, не потревожив созерцательного покоя, что витал над этим местом.       — Праздник в самом разгаре, — голос Чжун Ли прозвучал низко и размеренно, подземным гулом каменных пластов. — Гавань полнится весельем, яствами и историями. Почему же ты покинула её так рано, Цзы Бай?       Адепт не обернулась. Её взгляд, казалось, был прикован к самому высоко летящему фонарику, пытавшемуся дотянуться до бледного диска луны.       — Гавань Ли Юэ… — начала она, отрывая взгляд от неба и следя за отражением фонарика в тёмной воде пруда. — Прекрасна. Шумная, живая, пахнущая морем, но чужая. Каждый камень этого города кричит о тысячелетиях, которых я не видела. Здесь же тишина. И камень подо мной — камень, а не страница из летописи, которую я обязана прочесть.       Златоглазая откинулась назад, приняв полулежащую позу, опершись на локоть. Её фигура, облачённая в лёгкие, струящиеся ткани, казалась призрачным пятном на фоне тёмного склона. Чжун Ли молча сделал несколько шагов вперед, останавливаясь рядом — манера держаться была непоколебимой.       — Я помню, — голос Цзы Бай приобрёл внезапную, хрустальную чёткость, лишённую прежней раздвоенности. — Помню свинцовую тяжесть небес, когда они обрушились на Лангань. Помню привкус праха на губах и крики. Помню, как проигнорировала совет Небесного Порядка, что предупреждал о неизбежности, о том, что мне следует отринуть любую надежду, а я видела только людей у своих ног. И я отдала им всё, что у меня было — время.       Белая Лошадь замолчала, взгляд её стал отсутствующим, устремлённым куда-то сквозь время и пространство.       — Владычица Времени не стала меня уничтожать, но само забвение, оно — белое пятно. Тысячелетия, Моракс, — Цзы Бай, поджав губы, вздохнула ещё раз, переводя взгляд на притихшего рядом Чжун Ли. — Цивилизации, что рождались и умирали. Твой путь, твои войны, твоя гегемония. Я смотрю на свои руки и не знаю: та ли это рука, что благословляла посевы? Та ли это душа, что, как рассказывают жители, сражалась с богом и заслужила имя Златоглазой Серебристой Лошади? Кто я теперь и как соединить моё одиночество, мой гнев и мою человечность воедино?       — Ты помнишь наш поединок? — прерывая одинокий монолог, спросил Чжун Ли, и в уголке его уст дрогнула тень мягкой и почти неприметной улыбки.       Цзы Бай задумалась, светлые брови её нахмурились, образуя на переносице легкую складку сосредоточенности и — пух! — женское лицо озарилось вспышкой ясного, почти гневного узнавания.       — А, — вырвалось у Цзы сухо и саркастично. — Это когда ты, всемогущий Моракс, разорил меня в пух и прах? Поверь, подобное унижение даже тысячелетнее забвение не в силах стереть до конца.       Чжун Ли тихо хмыкнул, медленно покачав головой. Его тёмные волосы, обрамлённые янтарными концами, колыхнулись от ночного бриза:       — Драгоценная Цзы Бай, не так всё было. И после я научил тебя той технике.       Цзы Бай фыркнула, а плечи её дёрнулись в легкой, почти девичьей ужимке. Светловолосая активно закивала, передразнивая его степенную манеру: «Не так всё было».       — Может и не так, — вздохнула Бай, и сарказм в голосе сменился тихой задумчивостью. — Странно. Я помню унижение от поражения, но не помню урока после него.       Тишина опустилась между ними, густая и звонкая, наполненная лишь шепотом далёкого праздника и журчанием родника, питавшего пруд, и длилась ровно несколько ударов сердца, отмеряемых вечностью.       — Память будет возвращаться постепенно, — легко улыбнулся Чжун Ли, провожая взглядом парящие по округе осыпавшиеся лепестки лилий. — Помочь тебе вспомнить, если пожелаешь, будет моей прямой обязанностью.       — Почему… — начала Цзы Бай, не поднимая на него взгляда, а разглядывая собственное отражение, расплывающееся на тёмной воде. — Почему ты освободил одну из трёх частей моей души? И какой она была?       Чжун Ли не спешил с ответом. Его взгляд был прикован к её профилю, освещённому отражённым светом фонарей.       — Мне посчастливилось отыскать твою человечную часть, — произнёс тот наконец, непривычно тепло и хрупко. — Она помогала мне во время Войны Архонтов, покоряя не только долины, но и горы. И позже именно она стала той Златоглазой Серебристой Лошадью, одной из Восьми Адептов, которую сейчас почитают жители гавани.       — Значит, это правда, — прошептала Цзы Бай. — Я совсем этого не помню. Я была такой же, как раньше?       — В тот раз, — поправил её Чжун Ли с лёгкой усмешкой, — ты была даже более человечной и менее благостной. Ты обожала пугать одиноких путников в горных ущельях, являясь им в тумане, рассказывая истории о прошлом.       Цзы Бай замерла. Потом, беззвучно, перевернулась на живот, свесившись с камня над самой гладью пруда. Её пальцы, тонкие и бледные, коснулись холодной воды, нарушив отражение луны и фонариков, разбив его на мерцающие золотые осколки.       — Дорого ли можно продать историю, написанную Адептом? — спросила та вдруг отрешенно, разговаривая с собственным отражением. — Я помню это.       — Это зависело от слушателя. Одни платили испуганным вздохом, другие — горстью ягод или пучком целебных трав, — ответил Чжун Ли, и в его голосе зазвучала знакомая ей, но почти забытая нота — лёгкой, почти неуловимой игры. — А некоторые простой благодарностью за то, что в долгой дороге их напугали не разбойники, а некто далекий и величественный.       Цзы Бай фыркнула, поднимая брызги воды кончиками пальцев. Её золотистые глаза на миг окрасились в опасный красный:       — Как практично. Я, значит, была не только воительницей, но и бродячей сказительницей. И ты, оседлавший всю геополитику континента, снисходил до того, чтобы слушать эти байки?       — Я их коллекционировал, — невозмутимо ответил Моракс, сделав ещё шаг и опустившись на один из соседних валунов. — Подобно тому, как коллекционируют редкие сорта чая или изысканную керамику. Каждая твоя история была уникальным артефактом, в котором угадывались осколки Ланганя и твоего гнева.       — Гнева, говоришь? — Бай откинулась на спину, уставившись в звёздное небо, где фонарики уже начинали редеть. — Должно быть, во мне его накопилось достаточно, не только в одной из трёх частиц души. А ты, коллекционер, не боялся, что одна из этих душ возьмёт да и вышибет тебе мозги какой-нибудь особенно «уникальной» историей?       — Одна уже пыталась, — он кивнул в сторону гавани, где мерцали последние огни. — Та, что освободила горы от Тао Доу. Цзыцяо была неугомонной и горделивой, в то же время расчетливой и хитрой — мне следовало полагаться на неё и многому научиться.       Цзы Бай повернула к нему голову. В её взгляде, прищуренном, плавала уже далеко не ирония, а жгучее, огненное любопытство.       — Научиться? Владыке Камня у мятежной призрачной кобылицы? Ты что, тогда совсем обеднел на интересные знакомства?       — Напротив, — глаза мужские мягко сузились. — Это обогатило мой опыт. Наблюдать, как ярость и боль, такие неприсущие человеческой части души, преобразуются в мастерство, не менее ценно, чем наблюдать за формированием горного хребта.       — Ты говоришь о ней. О той, что была с тобой. А что со мной? — тяжело вздохнув, Цзы Бай прикрыла глаза, спрятав меж белоснежных ресниц проступающий голубой цвет.       Чжун Ли смотрел на неё неотрывно, изучая каждую черту, такую родную и знакомую, и одновременно такую непривычную и раздробленную.       — Все три части были тобой, Цзы Бай. И я знал, что без одной единой не будет.       — А ты? — вопрос вырвался резко подувшим ветерком сквозь щели в горах. — Я заметила, что годы изменили тебя и ты не остался тем монолитным, недвижным Владыкой, богом Войны. Я чувствую, что имя Небесной Звезды тебе теперь чуждо.       Чжун Ли медленно поднялся с камня, тихо хмыкнув себе под нос. Подойдя к краю пруда, тот золотистыми глазами своими очертил мелкие камушки, что секунду назад хрустели под ногами.       Камни тоже меняются. Под воздействием ветра, воды и времени. Они покрываются патиной, обрастают мхом, в них появляются трещины, которые заполняются новыми минералами. Они не становятся другими, а остаются собой. Со всеми своими рубцами, царапинами и накопленной памятью.       — Всё, что меня связывало с тем именем давно обратилось в отголоски былых воспоминаний, — обернувшись, Чжун Ли склонил голову на бок. — Например, я ясно помню о том, как одна богиня, забыв о своём достоинстве, спорила с Небесной Звездой о форме облаков, уверяя, что они должны быть остроконечными, ибо так ей благовиднее.       Цзы Бай замерла, сдерживая резко выступившую на губах ухмылку, но всё же Великая Белая Лошадь не сдержалась, позволив себе тихое и хриплое покашливание. Скрестив руки на груди, Цзы Бай легко задрала подбородок ввысь, мимолетно уточнив:       — И чьи облака в итоге плыли над Ланганем?       — Над Ланганем, — тихо сказал Чжун Ли, — всегда плыли твои облака.       — Ещё бы, — наконец позволив себе едкую усмешку, Адепт поднялась с камня, легко, словно пёрышко, спустившись рядом с ним на землю. — Но ты не ответил на мой вопрос, Моракс. Что стало с тобой за эти тысячелетия?       — Что стало со мной? — Чжун Ли слегка склонил голову, и в его обычно неподвижных чертах мелькнуло нечто, напоминающее иронию, смягчённую глубинной усталостью. — Гномон, отмерявший эпохи, остановил свои стрелки. Ли Юэ более не нуждается в правящем Архонте. Его законы, его контракты, его процветание — теперь в руках народа.       Он сделал паузу, давая женщине время переварить услышанное, просочиться словам в её сознание. Спустя пару секунд он дополнил:       — Я теперь работаю консультантом в похоронном бюро «Ваншэн».       Цзы Бай медленно, преувеличенно широко раскрыла глаза.       — Ты… что? — голос её сорвался на высокой ноте, лишённый всякого сарказма, наполненный чистым, необузданным неверием.       — Консультантом в похоронном бюро, — невозмутимо повторил Моракс, и в уголках его губ заплясали знакомые смешки. — Знание древних обрядов, церемоний и погребальных традиций оказывается весьма востребованным в современном обществе.       Цзы Бай замерла, пытаясь нащупать в словах, сказанных легко и непринужденно, подвох, великую вселенскую шутку. А потом — рассмеялась. Полновесным, хрипловатым, немного диковатым хохотом, вырвавшимся из лёгких, сотрясающим плечи и заставляющим запрыгать отсветы фонариков в её влажных от внезапной веселости глазах.       — Моракс! Бог Войны! — выдохнула Адепт, давясь смехом. — Тот, чьё имя заставляло содрогаться континенты! Ты даёшь советы, как правильно подбирать ритуальные венки и заказывать поминальные обеды?! О, это великолепно! Это лучше любой истории, которую я могла бы сочинить!       Чжун Ли наблюдал за её смехом, и в каменной груди что-то дрогнуло, словно ледяная наледь, сковавшая источник, дала первую тонкую трещину. Этот смех — подлинный, не сдержанный, не проклятый памятью о боли, — был драгоценным.       — Я предлагаю экспертные услуги по организации достойного прощания, — уточнил тот с подчёркнутой серьёзностью, лишь усиливавшей комизм. — Это почётно и требует глубокого понимания традиций, баланса между пышностью и умеренностью, уважения к усопшему и утешения живым.       — О, конечно, конечно! — Цзы Бай вытерла тыльной стороной ладони уголок глаза. — Баланс, умеренность, это всё так важно, но чтобы до такой степени… — женщина покачала головой, выдыхая. — И что, тебе это нравится?       Мысленно отмечая, как быстро её насмешка сменилась любопытством, как вновь проступила та самая, знакомая ему настойчивость, Моракс легко кивнул.       — Это даёт определённую… перспективу, — сказал он, глядя на последние фонарики, тонущие в ночи. — Я много с кем прощался.       — С кем же было прощаться больнее всего? — спросила Цзы Бай, и голос, ещё недавно звонкий от смеха, притих, став похожим на шорох шёлка по камню.       Чжун Ли не ответил сразу. Его взгляд, устремлённый в темноту, казалось, видел не горный пейзаж, а череду бесчисленных ликов, канувших в Лету.

«С тобой».

      — Горечь утраты нельзя измерять и сравнивать, драгоценная Цзы Бай, — ответил Моракс сдержанно. — Каждое прощание — уникальная трещина в ландшафте памяти. Одни зарастают мхом забвения, другие же… остаются открытыми ранами.       Переводя дух, Чжун Ли сознательно старался увести непринужденную беседу двоих давних друзей в более приземленное, спокойное русло, дабы не позволять ни себе понадеяться на скорое просветление женской памяти, ни ей наткнуться в разговоре на нечто непонятное и далекое. Он то её никогда не забывал, и не думал забывать до самой смерти, если бы Белая Лошадь не вернулась. И жил он долго, очень долго, и эти воспоминания были одними из личных наказаний.       — Тебе необходима адаптация, Цзы Бай, ведь мир сложен и ярок. Я бы рекомендовал тебе чаще спускаться в город, но торопить тебя не стану.       Она оторвала взгляд от созвездий, поворачиваясь к размытому на периферии силуэту всем телом, и лёгкие ткани её одежды закружились вокруг, подобно дымке.       — А меня… для чего-то нужно торопить? — голос её прозвучал негромко, такой, недоверчивой сталью ритуального кинжала. Она сделала шаг ближе, сокращая расстояние, которое Моракс так тщательно выстраивал.       Чжун Ли почувствовал, как воздух между ними сгустился, наполнился статикой давно забытых споров и молчаливых договорённостей. Отвел взгляд, обратив его к тёмной глади пруда.       — Ты многого не помнишь. И в своём нынешнем состоянии ты немного…       — Не в себе?! — Цзы Бай оборвала его. Её пальцы, удивительно сильные для таких изящных рук, обхватили его подбородок и резко повернули мужское лицо к себе.       В её глазах, широко распахнутых, не осталось и следа золотистого свечения. Они горели ровным, глубоким багрянцем, словно раскалённые угли под пеплом. В этом взгляде читалась не просто обида, а древний, неистовый гнев божества, чьё достоинство поставлено под сомнение.       Чжун Ли не отстранился. Внутри всё замерло и затихло. От этого прикосновения, такого дерзкого и такого знакомого. От этого взгляда, в котором сквозь ярость проглядывала бездна боли, которую он хотел бы знать лучше, чем очертания собственных невзгод. Моракс чувствовал, как под его кожей, под слоями камня и вековой сдержанности, что-то живое и забытое содрогнулось, пытаясь пробиться наружу.       — Тебе нужно время, чтобы свыкнуться, — произнёс тот ровно, без тени упрёка или страха. — И теперь у тебя этого времени достаточно. Вся вечность, если пожелаешь.       Что-то дрогнуло во взгляде сменяющих цвет глаз. Багровое пламя отхлынуло, уступая место исконному, драгоценному золоту. Цзы Бай замерла, словно впервые осознав, что нахально держит бывшего Архонта и давнего друга за подбородок. Взгляд упал на собственные пальцы, прикасающиеся к чужой коже, на резкую линию его скулы, почему-то смутно знакомую с такого близкого ракурса. Гнев сменился глубочайшим, ошеломлённым замешательством.       В груди Чжун Ли ёкнуло — коротко, остро, — кристалл, пронзивший толщу породы. Вспышка надежды, такой яркой, почти обжигающей изнутри. Но Повелитель Камня не дрогнул, не изменился в лице — лишь продолжал смотреть на неё, улавливая каждую перемену в выражении долгожданного лица.       — Цзы Бай?       Не ответила, продолжив сверлить взглядом. Жёсткая хватка смягчилась, превратившись в невесомое поглаживание. Кончики её пальцев медленно провели по линии его челюсти и смотрела Адепт уже не в его янтарные глаза, а на губы, чётко сложенные в тонкую линию.

Вспомнила?

Неужели вспомнила?

      — Ох, — выдохнула она наконец со всей вселенской усталостью и горькой иронией. — Это могла бы быть самая дорогостоящая история, написанная Адептом.       Почувствовав, как под её прикосновением его собственные мышцы чуть напряглись, ожидая, Моракс глубоко вздохнул. Его сердце, веками бившееся с размеренностью метронома, сделало один невнятный, сбившийся с ритма удар.       — Цзы Бай?       Она вновь не ответила. Её золотые глаза, всё ещё полные тумана, медленно поднялись с губ, чтобы вновь встретиться с его взглядом. В них не было и вспышки узнавания, не было и ясности. Но была глубокая, бездонная задумчивость и странная, тревожащая нежность, смешанная с болью. Цзы Бай лицезрела сквозь Чжун Ли, в самое нутро той многовековой скалы, которой он был, медленно убирая руку от его лица подальше.       И не могла понять, о чём она забыла. И почему это «что-то» так настойчиво не хочет выбираться наружу.       Его рука — широкая, тёплая, с шероховатой поверхностью перчаток — мягко, но неотвратимо накрыла отступающую женскую кисть. Моракс не стал удерживать силой, лишь не дал ей исчезнуть, прижав ладонь обратно к своей щеке.       — Зачем ты пытался меня вернуть? — выдохнула Цзы Бай, прикрыв глаза. — Столько лет, Моракс? Я слышала это от того золотоволосого путника, что сопровождал меня сегодня по набережной.       Чжун Ли молчал. Его глаза, обычно подобные полированной яшме, были прикрыты, а длинные тёмные ресницы отбрасывали тень на нижнее веко. Вдыхал воздух, словно пытаясь вобрать в себя сам момент, её близость, мимолётную реальность её прикосновения. Молчание затягивалось, становясь густым и звонким.       — Не скажешь сейчас — не говори никогда, — произнесла Цзы Бай, и в голосе снова зазвенела знакомая острая нота, но на сей раз приглушённая усталостью.       И тогда он заговорил. Не открывая глаз, всё так же прижимая её ладонь к своей щеке.       — Я скучал, — слова вышли тихими, простыми и оттого невероятно тяжёлым. — Ты была мне нужна. Любому мне.       Моракс открыл глаза. Янтарные глубины встретились с её золотыми, и в них не было ни сдержанности, ни мудрой отстранённости. Была лишь обнажённая, неприкрытая тысячелетиями правда. Цзы Бай замерла, поражённая. Не словами — они были лишь звуками, — а тем, что стояло за ними: тем потоком немой, каменной тоски, который вдруг прорвался сквозь.       — Ты сказал, — её собственный голос стал тише, — что помочь мне вспомнить будет твоей обязанностью. Если я попрошу.       Он лишь кивнул, едва заметно.       Цзы Бай сделала шаг вперёд, сокращая последние сантиметры, отделявшие их. Свободной рукой она медленно, почти нерешительно, коснулась его плеча, ощутив под тонкой тканью твёрдую, несгибаемую мускулатуру. Её взгляд блуждал по его лицу, по знакомым и чужим чертам, ища что-то — опору, ответ, ниточку, за которую так хотелось ухватиться.       — Так помоги же вспомнить кое-что.       Её губы коснулись его с той же осторожностью, с какой пальцы недавно касались воды в пруду. Первое прикосновение было лёгким, вопросительным, почти несуществующим — лишь дуновение морского ветерка. После Адепт отступила на миллиметр, и золотые глаза, широко раскрытые, смотрели прямо, ища реакции, узнавания, отпора. Увидев в них лишь тихую, всепоглощающую преданность и боль, Цзы снова закрыла глаза и прижалась к нему уже по-настоящему.       Этот поцелуй был воспоминанием, начертанным не в разуме, а в самой плоти, в самой душе. Её губы, мягкие и прохладные, двигались против его с неуверенной, но настойчивой нежностью. Поцелуй, стирающий века разлуки. В нём была горечь утраченных лун Ланганя и сладость обещания, данного когда-то под ними. В нём была ярость расчленённой души и тишина каменного ожидания.       Чжун Ли ответил. Медленно, с почти благоговейной осторожностью. Его руки поднялись, одна коснулась женской белоснежной щеки, вторая легла на талию, притягивая ближе, не спеша, давая ей возможность отступить. Но Цзы Бай не отступала. Наоборот, она прижалась к нему всем телом, и тонкая дрожь, пробегавшая по ней, теперь исходила откуда-то из глубин, от трёх душ, наконец-то единых в одном простом, человеческом порыве.       Он целовал её как человек, тосковавший тысячелетия. Он целовал её как бог, вспоминающий, что такое нежность. Он вкладывал в этот поцелуй все несказанные слова, все одинокие рассветы, все поиски в древних свитках, все отчаянные надежды и всю свою каменную, непоколебимую веру в то, что этот миг однажды настанет.       Далекие огни гавани, последние фонарики, пение цикад — всё растворилось, обратилось в фон для этого немого диалога. Существовали только они: Адепт Белой Лошади, чьи воспоминания были разбиты, и Владыка Камня, чья память была вечным бременем. И в этой точке соприкосновения их губ время, наконец, потеряло над ними власть.

***

      Цзы Бай отложила перо, фыркнув себе под нос:       — Ну, нет, — сдувая выбившуюся белую прядь с носа, та обернулась к сидящему рядом мужчине. — Она кажется крайне дешёвой.       — Разве?       Придвинувшись к ней ближе, Чжун Ли заглянул через женское плечо на кусок пергамента, пробежавшись глазами по строкам. Не найдя в написанной истории ничего дешёвого, бывший Повелитель Камня пожал плечами, положив подбородок на женскую макушку.       — Одна дама из Инадзумы познакомила меня с таким жанром произведений, как «фанфики», — Цзы Бай, повертев в руках пергамент, откинула его на комнатный столик. — Вот это довольно похоже.       — Действительно? — удивившись, скорее поддельно, чем искренне, Чжун Ли мягко улыбнулся, придвигаясь к Адепту ближе. Широкая мужская грудь накрыла изящную женскую спину. — Мне тоже стоит ознакомиться?       — Тебе ещё рано такое читать, — проворчала Цзы, оборачиваясь к нему. — Ладно, чего уж поделать?       Цзы Бай потянулась к высокому бамбуковому фонарю, стоявшему на краю стола, но кончики её пальцев лишь скользнули по резному краю. Прежде чем она успела подняться, Чжун Ли легко перевалился вперед и дотянулся первым, подавая фонарик. Их пальцы встретились на тёплом бумажном абажуре — мимолётное прикосновение, ставшее за эти годы таким привычным, но оттого не менее волнующим.       Она бережно свернула исписанный пергамент в аккуратную трубку и шелковой лентой привязала к каркасу фонаря.       — Как мило, что в этом году, помимо огней, решено запускать и написанные от руки истории, — заметила Цзы Бай, расплывшись в довольной улыбке.       Чжун Ли, сидя за её спиной, склонился и тёплым дыханием коснулся женской шеи, вызывая мурашки.       — Это разве не ты предложила? — прошептал тот, прищурив один глаз.       Цзы Бай резко развернулась, поймав его взгляд. На её губах играла самая дерзкая и лукавая ухмылка:       — И что?       Ответом стал поцелуй. Чжун Ли обнял её за талию, прижимая к себе, а женские руки обвили его шею, пальцы вплелись в волосы у затылка. Это был поцелуй, в котором не было больше ни боли прошлого, ни страха будущего. Только настоящее — тёплое, живое, наполненное смехом.       Из-за двери, ведущей в сад, донёсся звонкий, почти требовательный голос управляющей похоронным бюро:       — Госпожа Цзы Бай, господин Чжун Ли? Вы идёте? Праздник вот-вот начнётся!       Они оторвались друг от друга, и лоб касался лба, губы были разомкнуты в тихих, счастливых улыбках. Они переглянулись — и рассмеялись. Тихо, заговорщицки, как двое детей, пойманных на шалости, которую не хочется прекращать. На зов за дверью они так и не ответили.       Хоть и потом пришлось объясняться, почему они её игнорируют.       И если бы кто-то спросил, дорого ли можно продать историю, придуманную Адептом, то лишь ночные праздничные небеса, принявшие этот свиток, знали истинный ответ. Она не имела цены в море или славе. Её стоимость измерялась веками тоски, тяжестью разлуки и безмерной лёгкостью этого мгновения — когда Чжун Ли и Цзы Бай стояли плечом к плечу, наблюдая, как их общая, самая дорогостоящая история уплывает в звёздную высь, чтобы стать частью вечного праздника морских фонарей.