Это было давно

— …О, ежели Господь захочет кого наказать самым страшным образом, то лишит не руки, ноги или глаз, а разума! — говорил один старый монах, усаживаясь поближе к огню. Непогода застала паломников в дороге и пришлось остановиться на худом постоялом дворе, где осталась свободной лишь одна каморка около конюшни. Благо всего было их трое: мелкий лавочник с сыном и монах. Хозяйка дала им поесть и вина, да и с собой кое-чего нашлось: сыр, пара луковиц; из сумки лавочника появился кусок вяленого мяса. А где еда и вино, там обязательно заводятся разговоры — так уж заведено у людей. Монаха слушали с любопытством: всякий знает, что монахи по большей части народ учёный. Среди них мало не каждый может загнуть такую басню, какой не услышишь и при дворе у графа. На вид старику перевалило за восьмой десяток — возраст, когда человек уже одной ногой стоит в могиле, а одной рукой держится за свёрток с саваном. Да, вдобавок к старости, монах немного хромал, но так ловко управлялся с большим костылём, что казалось, что он уже родился с ним в руках. — Я, конечно, не был в те годы такой дряхлый пень, как сейчас сидит тут перед вами. О, времена доброго короля Ричарда, упокой Господь его душу! Мне как раз сравнялось лет одиннадцать или двенадцать, точно не вспомню. И двенадцать детей послал Бог моим родителям, и так вышло, что все, кроме одного, дожили до возраста лет. А семья-то наша не из богатых. Отец был рыцарь и получил в наследственное владение кое-какую землицу…да только это один Иисус умел пятью хлебами и двумя рыбами накормить толпу нищих. А покойный батюшка, конечно, никак не мог поделить надел так, чтобы всем хватило. Я-то получился третий с конца, последний сын перед совсем крохотными сёстрами. Тут бы и стать простым бродячим наёмником, только был у отца двоюродный братец. Хороший такой человек, добился многого — занимал среди ордена тамплиеров не самое последнее место. Да слышали ли вы о тамплиерах? — Слышали, братец, кто ж о них не знает, — важно кивнул лавочник: он был грамотен и очень уж хотел показать, что не худого десятка. А его сын, рыжий паренёк лет одиннадцати, молча слушал беседу старших, да пощипывал себя за ухо — так он всегда делал, когда был чем-то увлечён. — Вот приняли меня туда в пажи, служить своему же двоюродному дядьке. Обетов никаких за малолетством я ещё не принёс, но судьбу свою, казалось, решил навсегда. Да и что бы могло измениться? Старый монах замолк, прополоскал немного глотку вином. За крошечными оконцами бесновались дождь и ветер. В щели крепко поддувало, потому лавочник плотнее укутался в плащ. «Экую же дрянную погоду послал Бог! Завтра пойдём, как по болоту…», думал он. — Учение наше шло тяжело: тут розги, там колотушки, а письменным словом учили владеть не меньше, чем мечом. Вставали все до свету, обтирали лицо и тело водой такой ледяной, что тот дождик, который сейчас льёт, показался бы нам тёплым, точно прямо с огня. Пищей тоже не баловали, давали самую простую, пусть и вдоволь; да не потому что рыцари Храма так бедны! Напротив, орден баснословно богат. Нет, нас уже заранее приучали к смирению плоти, всё равно как в простой обители, — тут монах взял с расстеленного платка кусочек сыру и долго, со вкусом его жевал. — Но, впрочем, что я всё о еде да розгах, точно это было вчера? Совсем уж заболтался. История моя пойдёт совсем о другом! И, скажу честно, дорого бы дал, чтобы её не помнить… Мы тогда жили в прецептории Темплстоу под началом Альберта Мальвуазена. Да знаете ли вы, что такое прецептория? Лавочник вновь кивнул и принял ещё более важный вид. На деле, он первый раз услыхал это слово, но, пораскинув мозгами, решил, что оно обозначает место вроде монастыря (в чём был недалёк от истины). — Однажды прибыл к нам в обитель славный рыцарь ордена. Да, когда-то слава его шла по всей Святой Земле, по всем землям французским и английским! Бриан де Буагильбер, своей рукой положивший триста сарацинов, а я так полагаю, что и куда больше трёхсот, потому что, ей-Богу, кто бы стал считать их в битве? Это был господин храбрый, надменный и непреклонный, а богат настолько, что даже его слуги одевались не в пример лучше моего покойного батюшки. Все знали, что он метит в главы ордена. Однако, не покривлю душой, ежели скажу, что рядом с Буагильбером делалось…жутко. Кроме славы, достойной тамплиера, была у него и другая. Чёрная. — Неужели колдун?! — ахнул мальчишка лавочника, да ещё хлопнул себя по ляжкам. Отец же толкнул его локтем в бок и сделал страшное лицо, взывая к порядку. — О, до того ещё дойдёт дело, но нет, речь тогда шла не о колдовстве. Бриан де Буагильбер был человек тёмный, порочный — из всех обетов Храма он не нарушил только касавшиеся верности ордену и доблести. Что же касается питья, соблюдения постов и безбрачия — то беда. Буагильбер не пропускал ни одной, прости Господи, юбки, а уж кубков с вином мог пропустить столько, что другой кто бы уже давно ползал в блевотине как пёс, а ему — хоть бы что. Да и гордыни хватило бы на четырёх царей языческих времён. — И как это, братец, у вас его терпели, эдакого грешника? — полюбопытствовал лавочник. Он и сам догадывался об ответе, но страсть любил слушать истории о пьяницах да развратниках. — Да запросто, ведь Буагильбер был большой друг нашего прецептора, то бишь, настоятеля. Альберт Мальвуазен и сам-то ему не уступал в пороках, только не выставлял их напоказ. О, тот ещё хитрый лис был наш Мальвуазен! Пока одни изнуряли себя постом и молитвой, он затевал с приятелями тайные пирушки. Вино рекой, а женщины… Что тут скажешь! Монах осенил себя крестным знамением, а потом по-простому сплюнул. — Но жутко-то становилось от другого. Как я говорил, Буагильбер был на редкость непреклонный и упорный, да вдобавок гневлив. Стоишь, бывало, поблизости, глянет на тебя своими чёрными глазами — и точно плёткой огрел. Впрочем, ей он тоже орудовал отменно, мне довелось и видеть, и опробовать на себе… — Монах снова замолк, но скоро продолжил: — господин мой, дядюшка, то бишь, ругался с ним. Мол, у вас, брат, свои оруженосцы, слуги — их и наказывайте, что вы походя дерётесь? Тем более, вины на мне не было, служил с учтивостью и не дерзил. А уж если Буагильберу чего надо, считай, достанет из-под земли. Вот он и достал… — Что же, что же? — добрый лавочник уже рисовал в уме самые страшные картины с участием сатаны, чертей и целого сонмища публичных девок. — Еврейку. Да, еврейскую девицу лет так восемнадцати — а сам-то был вдвое старше. Лавочник разинул рот. Чтобы храмовник, рыцарь святой обители — и спутался с еврейкой! Это оказалось страшнее и чуднее самых смелых его предположений. — И не просто раздобыл! Привёз в саму прецепторию. Он так и приехал, пропахший дымом, весь по уши в грязи, точно вырвался из боя (как потом узнали, оттуда и вырвался), а в седле перед собой вёз эту девицу. Звали её Ревекка. Буагильбер сразу же упрятал своё сокровище в дальние покои под охрану — приставил самых надёжных слуг. Мальвуазен тогда велел всем молчать, сказал — у кого длинный язык, тот для начала опробует длинной розги, а потом чего похлеще. — А красивая-то? Ну, девица?.. — прошелестел себе под нос сын лавочника, у которого уже страшно покраснели и щёки, и нащипанные уши. — Да простит меня Всевышний, но да, девчонка была столь хороша, что хоть пиши с неё ангела. Только наши рисователи так не сумеют, где уж им… Даром что черноволоса и черноглаза, а кожа такая белая, я ни тогда, ни потом не видел ничего подобного. Она, конечно, всё время прикрывала лицо вуалью, как принято у еврейских женщин, потому я видел её лишь трижды. — И где ж это? — Лавочник придвинулся ближе. — Первый раз на суде, после — когда однажды говорил с Ревеккой через дверь темницы. Ну, а последний…в тот последний раз всё и случилось. — Значит, и суд был? — А как без него? Некто скоро донёс великому гроссмейстеру. Дескать, в прецептории Темплстоу разврат дошёл до крайности крайностей: рыцарь, причём, такой уважаемый, как Бриан де Буагильбер, держит в помещениях обители любовницу. Да ещё и из некрещёного племени, вдобавок ведьму! Что уже дальше, сатанинский шабаш? Гроссмейстер, понятное дело, и сам скоро явился, и судил-рядил тоже скоро. Но, конечно, это всё была ложь. — Ложь? — Ревекка не стала любовницей Буагильбера. Более того, Буагильбер сетовал: то-то она не хочет с ним быть, то-то не хочет принять его страсть и убраться вдвоём, уж не помню, то ли в Иерусалим, то ли ещё куда. Звал её «моя роза Сарона». Я же откуда всё знаю? Подслушал, пусть оно и грех. — Ну, выходит, не такой он и чёрный душой, этот Буагильбер. Силой не взял, всё уговаривал, пусть бы и еврейку. — То верно, Ревекку он и пальцем не трогал. Но каждый вечер приходил к ней в комнату и они беседовали. О чём? Известно одному Всевышнему. Я услыхал только те жалобы, и то случайно — когда раз, на ночь глядя, шёл мимо по нужде. Страшно стало, ей-Богу, чуть там на месте её и не справил, ту нужду, не во грех будь сказано. Буагильбер ведь когда что говорил своей еврейке, то едва не задыхался. Голос, точно все черти на него насели. Вот как мучался человек! И она тоже, отвечала так тоскливо, слушаешь — и как будто две души некрещёные плачут в глухую ночь. — Ну и страсти! Лавочник перекрестился, а сын его вдобавок сделал знак от дурного глаза. Потому как ночь, в которую паломники собрались у огня, ровно такой и была. Разве что вместо некрещёных душ завывал осенний ветер. — Перед судом из комнаты Ревекки вытащили целую уйму всякого женского добра. Платья дорогих шёлков и тонкой шерсти: новые, она их и не надела ни разу, туфельки разные — тоже неношенные, целые пригоршни украшений. И не те побрякушки из дерева, меди и бросовых камешков, что продают служанкам, нет. Всё — подлинное золото, серебро, самоцветы… Можете смекнуть, откуда это взялось, если девица попала к нам в чём была, без единого узелка пожитков. Гроссмейстер, Лука де Бомануар, приказал все тряпки и прочее такое сжечь, а украшения пустить на благо ордена. Были там и книги, говорят, не менее трёх. Знаешь ведь, как они дороги? — обратился монах к лавочнику. — Правда, очень дороги! Я как-то попросил одного священника учить сына грамоте по Библии, так он отказал — ценная больно книга, ещё замарает, порвёт страницы или изломает переплёт. Не расплатишься. Учили вот на дощечках, — вдруг разговорился лавочник, но тут же смутился: — ты продолжай, братец, продолжай! — Он и те книги тоже велел сжечь, потому как они оказались не божественные. Но люди говорили, что будто кто из братьев их припрятал. Правда или нет, о том я не знаю. — А чем же всё кончилось? Надо полагать, худо? — Весьма! Как я говорил, устроили большой суд. Они очень ловко выдумали, обставили всё, точно несчастная девица — колдунья. Мало того, что соблазнила давшего обеты христианского рыцаря, так ещё и этот страшнейший грех. Мол, лечит людей не честными травами и молитвой, а некой волшбой, иудейскими наговорами, которые читает над снадобьем, и от того снадобья параличные ходят, слепые прозревают. А я б, выходит, случись оно под рукой сейчас, вернулся в юношеские лета! Монах усмехнулся и снова приложился к вину. — На суде Ревекке открыли лицо. Точнее, она сама скинула покрывало, чтобы не сделали это наши братья: руки у них, право, не самые нежные! И, хотите верьте, хотите нет, — много было тех, кто при виде лица и невинного, чистого взора девушки готов был ей простить любой грех, настоящий или вымышленный. И я, признаюсь, был в их числе… Но мне было всего двенадцать лет! Я бы не смог защитить несчастную ни от Буагильбера, который бы пришиб тощего мальчишку одним тычком, ни от любого другого человека в ордене. Да и господин мой — дядюшка — крепко держал меня за плечо в продолжение всего суда. Держит, и ни слова не говорил, но шкурой чуешь: надобно вести себя тихо. — Что ж ей присудили, этой Ревекке? Виселицу или кол? — Пробурчал лавочник, дабы подавить в себе зреющее сочувствие к неведомой девушке. Образ её будто сам собой возникал перед глазами. — Суд поединком и сожжение на костре, ежели проиграет тот, кто выступит за её честь. Точнее, на поединке настояла сама Ревекка. Говорят, Буагильбер сунул ей записку, прося избрать его защитником. — И она, надо полагать, его не выбрала. — Точно так. Ревекка отыскала совершенно другого человека. — Неужто тебя, братец? — усмехнулся лавочник. — Да куда там! Мальчишку, не получившего шпоры? Говорю же, я тогда ни на что не годился по малолетству. Она нашла для этого дела одного знакомого ей ранее рыцаря. Передала ему письмо с калечным нищим. Только вот… Не было никакого поединка. — Как так? Или тот рыцарь струсил? — А тут мы и подошли к самому худому месту. Как оно бывает: что доброе не упомнишь, а беда — ууу, не изгладится из памяти до гробовой доски. Да, было это утром, но уже ближе к полудню. День ещё случился такой солнечный, весёлый, словно не казнь готовили, а гулянку на пасхальной ярмарке. Народ простой валом повалил. Вся прецептория, сколько ни есть, собралась на ристалище. Помню, шли мы, все в чёрном, с нашими рыцарями-братьями, и бил колокол. Ударит — и точно под рёбрами заноет и в груди холодно, как не по дороге идёшь, а пробираешься через ледяную воду. Я в те годы уже видал как казнили людей. Но кого? Ворьё, разбойников. А тут-то обрекли на смерть молодую девицу, одна вина которой была, что еврейка и другая — что слишком красива да умна… — Ну и колдовство тоже. — Да не было его! — с досадой бросил старый монах. Покачал головой и возобновил рассказ. — О чём бишь я… Вот вывели её в одном рубище, посадили около того места, где уже громоздился костёр. Большущий, там бы уместилось с полдюжины человек. Буагильбер, снаряжённый, наверное, в точности как одевался на Святой Земле, выступил верхом на своём вороном коне. Ох и крутого нрава была зверюга, под стать хозяину! Одного Буагильбера и слушался по-настоящему этот Замор: так звали коня. — Ишь, лошадь — и ту не по-людски обозвал, — брезгливо проворчал лавочник. — Буагильбер подъехал к приговорённой и они опять о чём-то говорили. Ничего не услышишь со стороны, но по бледному лицу девушки всякий зрячий бы ясно прочёл — «нет!» И с тех пор бедняжка только сидела да молилась по-своему, не поднимая головы. А у самого Буагильбера лицо тоже получилось — краше в гроб кладут. Я его таким никогда не видел: весь осунулся, глаза ввалились. Он то и дело крутил головой, точно больная собака на привязи, которой ни убежать никуда, ни облегчить муки. Тяжко ему было. Тяжесть эта словно расползлась вокруг, душила. Я всё стоял и думал — что-то будет. Аж само сердце отбивало в груди: бу-дет, бу-дет. Начали с приятелями перешёптываться, ну, промеж пажей и оруженосцев, но наши рыцари кто оплеуху даст, кто пригрозит. Порядок держали крепко! Тамплиеры-то не любят пустословия и галдёжа, у них уж так заведено. — Это — мудро! А у нас как соберётся где народ, как начнёт болтать да руками махать — выходит хуже курятника. Особенно молодёжь, тех точно чёрт тычет колючкой пониже спины! Монах же не глядел на его нравоучения. Он в тот миг словно перенёсся на многие десятилетия назад, был там, в ныне давно покинутой прецептории Темплстоу. Глаза горели желанием излить, выпростать то, что вертелось в голове. — Ждём час, другой — не едет еврейкин защитник. Нет его и всё тут! Дважды гроссмейстер обращался к Буагильберу, мол, условленное время уже истекает, а раз так, то пора начинать казнь. А тот на него смотрит, и страшно смотрит. Будто Бомануар его собрался сжигать, а не Ревекку. Молит: ещё, господин, хоть сколько дай, хоть вон пока та тень добежит до столба! Заклинает Иисусом и Святой Девой. Вышел тут наш лис Мальвуазен, сразу — шасть к другу и давай лопотать тихонько, лить мёд в уши. Он ведь уже раз улестил его, уболтал не защищать Ревекку. Мне потом рассказывал один из бывших оруженосцев Мальвуазена, какие разговоры велись за день-другой до казни у прецептора и Буагильбера, какие проклятия неслись, что за угрозы звучали. Только лис наш мог убедить человека в чём угодно, даже продать родную мать за три зелёные медяшки. Вот и на сей раз вылез. Пока он разорялся, гроссмейстер встал со своего места и торжественно объявил: «Всякое время уже истекло, а раз защитник Ревекки из Йорка не явился на поле боя, то моей властью поединок признаётся несостоявшимся. И да пройдёт казнь должным образом». — …И сожгли? — севшим больным голосом произнёс парнишка лавочника, до того довольно долго хранивший молчание. Левое ухо уже налилось багровым. — Э, сынок, пожалей-ка ухо! А то ещё останешься вовсе без него. Тереби лучше вон тот пучок соломы, раз уж так хочется. Надо будет дать тебе мази… История эта, слава Богу, давно минула, хоть и гадкая, как чёрт знает что. Нет, вышло не совсем так, как хотел старый гроссмейстер Бомануар. Сразу после его слов из многих глоток грянул боевой клич Храма. У меня-то голосу не достало орать, вот как у тебя сейчас. Но, по счастью, там бы и сам премудрый царь Соломон не разобрал, кто кричит, а кто просто открыл рот — столько нас столпилось вокруг. Ревекку потащили на костёр, привязали; она, бедная, только и делала, что пыталась прикрыть лицо руками. Может, плакала… Взялись поджигать дрова — а отчего-то не выходило. Всё это время Буагильбер стоял себе подле коня, об руку с нашим прецептором. Лицо держал каменное, как у покойника. Я всё дивился его бессердечию. И тогда, и особенно после, как вырос. Ты же, думал, живой человек, ты ж любил её! Пусть и грешно, но любил, это в тебе — от Бога! Потому как дьявол — будь он неладен — не может никого любить, только творить одну похоть. А Буагильбер, хоть тёмный душой человек, а удержался от похоти с еврейкой. Но вот разгорелся костёр. Дым повалил такой, что ничего не разглядеть. И я рад был этому и ещё вдобавок нарочно косился и жмурился, точно полудурок, чтобы не увидеть, как пламя сожрёт черты Ревекки, её белую нежную кожу, чёрные волосы и умные глаза. А оно уже достало края её рубища, да, наверное, вовсю лизало ноги. И Ревекка закричала. Что тут сделалось! Поначалу-то я не понял, а потом по воплям над головой и тому, как заругался дядюшка, сообразил открыть глаза. Впереди на ристалище корчился Мальвуазен с разбитым лицом — Буагильбер не дал себя больше держать и саданул его со всей силы кольчужной перчаткой. А сам Буагильбер уже был около костра. Полез прямо в огонь, и не смотрел, что уже вовсю занимаются на нём плащ и сюрко с алым крестом Храма. Так, смахнул пламя, точно муху, отодрал кусок юбки, да и всё. Он бы тогда, полагаю, и самого Вельзевула ухватил за рога! — Вот безумец! — разом выдохнули лавочник с сыном. И непонятно было, чего больше в их словах — ужаса или восхищения. — Верно, безумцем он тогда и был. Безумный пришёл спасти свою Ревекку, а мы, разумные, кто её туда поместил — смотрели. Старый Бомануар даже сказать ничего не успел, сидел, вытаращившись, точно увидал перед собой всех чертей Ада. И никто из нас не знал, что делать. Один слуга у костра сунулся было с дрекольем — куда там! Буагильбер его тут же и прирезал. А Ревекку таки вытащил из огня, сумел. Помню, держал её на руках, словно святую реликвию; рубище то тлело и он его содрал, а наготу девичью прикрывал как попало ладонями. У Ревекки прекрасные её волосы частью были опалены ближе к концам, там, где достигали голеней, а вот ожогов я почти не углядел, разве что на ступнях. Сам Буагильбер держался хорошо, хотя и тоже лишился части волос и на щеке его алело страшное пятно. «Отпусти нас, чем хочешь молю, отпусти!», — хрипел он, повернувшись туда, где сидел гроссмейстер. А наши рыцари уже смекнули, стали сбиваться плотнее, пустили вперёд себя стражу при оружии. Ристалище окружили так, что не выйти. Пожелай обезумевший храмовник прорываться боем, ему пришлось бы рубиться со всей прецепторией. Вот только он и не мог — Ревекка от боли и дыма лишилась чувств и висела у него в объятьях, точно мёртвая; даже в седло не взобраться. Но тогда — я знаю — она ещё была жива… — А что же?.. — А случилось, что некий глупый стражник, увидев, как достойный рыцарь ордена вконец потерял рассудок и упорно цепляется за, как все считали, ведьму, вздумал его от той ведьмы избавить. И даже не стал ожидать приказания Бомануара. Старый монах замолчал. Спутники его тоже затихли и ждали, когда же и чем он окончит свой рассказ. Слышнее прежнего стало, как играет в щелях ветер. Где-то в тёмном уголке, попискивая, возились мыши. — Мы лишь увидали, как в груди Ревекки обозначилось что-то тёмное, длинное и услышали страшный крик. Это вопил Буагильбер. Не дай вам Бог, добрые люди, когда-нибудь услыхать эдакий крик. Придурковатый стражник выстрелил в Ревекку из арбалета, умудрился попасть в сердце и тем уже бесповоротно её убил. — Господи Иисусе, — только и сказал лавочник. Его сын шмыгнул носом и стал утираться собственным рукавом. А монах, прошептав молитву, потянулся за вином, но нашёл, что уже всё выпил. — Я тоже так сказал вслух. Дико было видеть, как всего за один миг эта беззащитная девушка погибла там, где только что была спасена. А гроссмейстер, тем временем, собрался прервать молчание. Он, должно быть, решил отдать приказ вязать безумца Буагильбера или же хотел осудить того дурня, выстрелившего без разрешения, но едва раскрыл рот, как со стороны въезда на ристалище послышался шум. Кто-то пытался пробиться через толпу, а стражники всё их оттесняли. Среди этих людей оказался старик-еврей, отец Ревекки. Едва узнав, что с ней случилось, он лишился чувств. Лишь Всевышний знает, удалось ли ему когда-нибудь оправиться. А другой человек был… Один юноша, тот самый рыцарь, что должен был выступать защитником несчастной девушки. Звали его Уилфред Айвенго, известный так же как Рыцарь Лишённый Наследства. Он едва стоял на ногах: бедняга, как потом поведали, только-только оправился от тяжёлых ран. Вот воля провидения! По дороге сюда, уже недалеко от Темплстоу, под Айвенго пала лошадь и остаток пути он проделал пешком, превозмогая боль и слабость. Торопился изо всех сил и — опоздал. — Эх! Ежели б не та лошадь, то всё бы вышло иначе! — уверенно сказал лавочник: — когда конь верный, крепкий то трудно сбиться с дороги или запоздать. — Конечно, и не только из-за коня. Ведь рыцарь уже не раз побеждал Буагильбера и в молодечестве ему ничем не уступал. А вот душой, поговаривают, был куда чище покойного Бриана де Буагильбера… — Как, и этот тоже упокоился?! — Увы, да. Когда явился Айвенго, то Буагильбер потерял последние капли рассудка. Он уложил осторожно, точно спящего ребёнка, тело Ревекки на песок и укрыл, как мог, клочьями своего плаща. После разогнулся и — спаси нас Матерь Божия! — что за жуткие у него были глаза. Не яростные, а… Как бы сказать, словно стоял перед нами живой труп. Нет, хуже, страшнее! В этих глазах не осталось ничего, даже следа от человека. В бешеном псе больше разума и жизни! А потом он всех нас проклял. — Свят-свят! Что ж ты нам такое говоришь к ночи, братец! Лавочник уже троекратно осенил себя крестом, а сам думал: «Вот как дико живут эти тамплиеры! Вроде, Божьи люди, а послушаешь — и точно беса за хвост подержал!» Его сын ничего не подумал, он сидел, вперившись в монаха. — Рад бы я был, окажись это досужая болтовня, бабья басня… Но оно случилось в самом деле. Бриан де Буагильбер стоял от меня ярдах в пятнадцати, а то и десяти, смотрел своими мёртвыми глазами и говорил. Спокойно, будто об ужине. «Проклинаю весь ваш орден, от тебя, Лука де Бомануар, до самого мелкого слуги, отныне и до того дня, когда сойдёт в могилу последний тамплиер». — И Бог его не покарал за эти страшные слова?! — Нет, Бриан де Буагильбер покарал себя сам. В тот миг, когда рыцарь Айвенго, будучи в гневе и тоске от гибели Ревекки, подбежал к нему, Буагильбер бросился на Айвенго с мечом. Тот отбивался и всего лишь на третьем ударе безумцу пришёл конец. — Не понимаю… Ведь ты, брат, говоришь, что Айвенго, пусть и бравый рыцарь, был слаб после ран и долгой дороги. Так как же он смог победить этого грешника Буагильбера? — По воле Божьей и по воле самого грешника. Тот поддался так, чтобы угодить под меч. — Да, когда уж связался с грехом и не покаялся, то так и погибнешь, дело решённое! — сплюнул лавочник и спросил: — а дальше-то что было? — Неразбериха! Кто там только ни объявился: и король Ричард со своими людьми, и евреи, поднялся такой шум — не приведи Господь. И так оно пошло, что король, подозревавший заговор, велел арестовать Мальвуазена, у которого уже не хватало зубов, да и нос поменял форму на неподобающую прецептору. Слово за слово, гроссмейстер крепко обиделся на короля Ричарда, собрал нас всех, как наседка собирает цыплят, и приказал музыкантам играть марш, который обыкновенно играли, когда выступали в поход. И мы отправились — в чём были, голодные, не захватив никакого имущества. Дядюшка потом сказал: «Дела, конечно, творились страшные, но я не рад был оставить в этой дыре свои книги и новые, только что разношенные под ногу сапоги!» О проклятии старались не припоминать. Разве может слово безрассудного грешника повредить рыцарям Храма?.. Тут монах перевёл дух. — Вот только я думал иначе. Судьба бедной Ревекки не выходила из моей головы. Что стало с её телом? Должно быть, его забрали для погребения евреи. А уж кто хоронил Буагильбера, я и представить не могу. Шли дни, один за другим. В новой прецептории всё было иначе, но казалось, закроешь глаза и — вот она. Ревекка. То живая, с сияющим даже сквозь вуаль взором, то гибнущая в пламени и дрожащая в руках безумного рыцаря. То мёртвое тело, завёрнутое в обрывки обгоревшего плаща. Виделся мне и Буагильбер: порой ночью очень не по себе было идти тёмными переходами. Чудилось: вот отделится от стены высокая тень, и окажется вовсе не тенью, а им, и глаза будут те самые, как в день, когда он нас всех проклял. Ох, Господи!.. — Постой, брат, погоди… Так ты ведь не тамплиер, а простой монах, а всё туда же, гроссмейстеры да пер…пец…монастыри эти тамплиерские! Как же я сразу не понял! Наплёл тут с три короба, сына перепугал, бесов и проклятия поминаешь без повода, — вдруг недобро сощурился лавочник. У него так и чесались кулаки. — А я разве говорил, что тамплиер? Нет, добрый человек, я должен был им стать, да только вот не стал! Удивлённое молчание было ему ответом. — По милости Божией, через пару месяцев после всей этой мерзости я очень скверно сломал ногу. А какой из хромоножки рыцарь? — хлопнул себя монах по колену: — но этого было мало! Слова о проклятии всё не выходили из головы. И не стало во мне никакой решимости. Уж как изворачивался, полного дурачка из себя изобразил — всё, лишь бы дядя упросил убрать меня из ордена и отдать в простой монастырь. Землю был готов есть, лишь бы более никогда не видеть рядом их — тамплиеров. Что ж, с тех пор так и живу. Сколько мне тех лет осталось, а, поворотясь назад, рад, что убрался оттуда. И сожалею лишь об одном: что никак не помог Ревекке. — И вот что ещё не сходится… Ты говорил, что видел Ревекку три раза, и второй был в темнице. А кто ж тебя, тогда мальчишку, пустил к ней в темницу? — Это потому и случилось, что я ещё был мал, не вошёл в мужской возраст. Да к тому же, гроссмейстер с Мальвуазеном рассудили, что раз дядя, он же мой господин с Буагильбером — недруги, то мне можно доверять: такой-то невинный мальчишка, прислужник честного рыцарь, непременно вызнает все ведьмины секреты. Никаких таких секретов я, конечно, не узнал. И видел-то её лишь через щёлку в двери. Стыдно сказать, помня о том, что Ревекка лечит людей, я тогда спросил у неё совета, чего бы такого выпить от живота. Потому что наши лекари всё больше лечили пиявками либо кровопусканием, от чего я подолгу не мог таскать ноги. И, верите ли, — помогло! А потом так вышло, что я и сам стал одним из лекарей в своём монастыре. Дай-ка мне, наконец, своё ухо, парень, а то на него смотреть страшно! — заключил монах и полез в свою сумку за мазью. Малое время спустя, когда все уже легли спать, сын лавочника, ёжась от холода, выскользнул наружу. Облака уже рассеивались, на мокрой траве блестел свет далёкой луны. Мальчик смотрел на луну и думал об удивительной, жуткой истории, которую только что услышал, и о девушке, по имени Ревекка, жившей Бог знает, как давно. — Хоть ты и была не нашей веры, а… помилуй тебя Боже, — произнёс он шёпотом. Ухо больше не болело.