It's ok

Всë правда хорошо. Всë замечательно, когда Кацуки, со злостью в глазах оглядывая свой торс, проводит пальцами по шрамам. Недавно отполированное зеркало ситуацию не улучшает, и каждый изъян, каждая деталь, шероховатость, всë видно. Бакуго злобно цыкает и опускает майку, озираясь на Изуку. Он привычно лежит на кровати, пролистывая новую тетрадь с заметками. Не хватает только бубнежа. Всë действительно хорошо. Кацуки никогда не заливает с головой это состояние «что-то не так». Он никогда не думает, что нужно подкачаться ещë, потратить на тренировку больше сил и времени, и, тем более, он никогда не думает о том, что его сил недостаточно. Эти шрамы ведь остались на его теле, потому что злодеи дорвались до него, не так ли? Недостаточно поворотлив, недостаточно сильный, недостаточно. Такими темпами, уступая каким-то говнюкам, он не будет в состоянии спасать людей, он не сможет быть похожим на Всемогущего, и, тем более, превзойти его (по крайней мере, его прайм эру), и, Боже, его совершенно, абсолютно точно не гложет возможная пропасть между ним и Деку, где в спину смотрит далеко не Изуку. Но всë хорошо. Просто сегодня дерьмовый день. Такой же дерьмовый, как и этот зелëный придурок, развалившийся на его кровати, потный и помятый после тренировки, и тихий. Подозрительно тихий. Изуку, словно читая его мысли, встаëт с насиженного (если быть точнее, отлëженного) места и садится у изподножья. Бакуго, снова зло цыкая и пытаясь найти что-то, что можно пнуть по пути к кровати, сразмаху ложится на кровать, закидывает руки за голову и впивается взглядом в потолок, играя жевалками от злости. Настроения нет ни на разговоры, ни на нежности, ни на что-либо ещë, но, вопреки накрывающему раздражению и желанию сидеть дальше в тишине, рот открывается сам собой. — Ты съебнуть из моей комнаты не хочешь, а? О, Боже. Нет, всë хорошо, в самом деле. Он совершенно точно хотел сказать именно это и именно с такой интонацией. Да, именно. Особенно после всех тех долгих разговоров между Кацуки и Изуку, где они, словно нехотя, очень долго рассказывали друг другу о своих чувствах и эмоциях, о том, что они испытывали на протяжение этих долгих лет. Кацуки совершенно точно не признавался Изуку, что ему невероятно тяжело грамотно и корректно выражать свои мысли и ощущения, из-за чего любая эмоция приобретает нотку агрессии, раздражения и ярости, когда слова вылетают из его рта. Кацуки нервничает и стесняется? Он нагрубит, не сомневайтесь. Кацуки не знает, как отблагодарить или извиниться? Смотрите внимательно, в силу вступает сложная распальцовка: он промолчит (лучший вариант) или цыкнет (тоже неплохо), или вовсе ткнëт куда-нибудь в плечо (не так плохо, как могло бы быть), а на следующий день приготовит бенто и молча всучит его вам прямо в руки. Вот и всë. Бакуго совершенно точно не позволил себе рыдать навзрыд, когда Мидория мельком затронул тему средней школы. Кацуки тогда извинялся больше, чем успевал делать вдохов, тонул в воспоминаниях о тех днях, мысленно отвешивая самому себе оплеухи примерно за всë. Изуку тогда долго обнимал его, бережно оглаживая спину и зарываясь пальцами в волосы. Он не сказал ни слова, но его поза, взгляд, уставшая, но от того не менее нежная улыбка, и, Боже, храни его Всемогущий, его прикосновения, — Деку всем видом показывал и доказывал, что не держит зла и что всë в прошлом, и это заставило Кацуки в тот день рыдать ещë больше. Ещë на первом курсе Бакуго учился контролировать себя. Вместо криков и показного раздражения за место настоящих чувств — молчание. «Не умеешь быть добрым — молчи». Арифметика проста, но задача от этого не легче. После войны стало проще позволять себе улыбку, спокойную и добрую, которую так любит Изуку (Кацуки утверждает, что всë дело было в таблетках, которыми его пичкали докторишки; все, кто это слышал, понимающе кивали и улыбались, а Изуку впервые в жизни прямо и без заискиваний назвал его идиотом, но улыбался так, что злиться на это было просто невозможно). И вот теперь всë возвращается на круги своя. Бакуго снова не может найти в себе силы, чтобы спокойно о чëм-то попросить. Да, Боже правый, чтобы он и просить? Нет. Не сейчас. Новая волна раздражения окутала снова, полностью и безвозмездно, обволакивая все мысли, проникая в каждую мышцу. Деку нужно уйти сейчас же, иначе Бакуго снова наговорит всякой херни, ненароком ещë заденет и обидит, а потом будет тихо себя ненавидеть под одеялом в своей комнате и на пушечный выстрел не позволит себе подойти к Деку. К его Деку. Господи. Всë хорошо, честно. — Ну и какого хуя ты ещë тут? — Кацуки снова зло кинул взгляд на Изуку, всë ещë сидевшем у изподножья кровати, внезапно нашедшего что-то интересное в носках Кацуки и, кажется, пытавшимся просверлить в них дырку. Подозрительно тихо сверлит взглядом. Деку в целом за сегодняшний вечер сказал только два слова — «Привет, Каччан». И всë. Он закрыл за собой дверь, плюхнулся на кровать и не менял своего положения около часа, совершенно ни на что не реагируя. Он ничего не сказал, когда Кацуки зло откинул тетрадь, пыхтя над домашкой. Привычного «Каччан, давай помогу?» в спину не прилетело, и Кацуки в какой-то степени был этому рад — он бы просто взорвал что-нибудь, но не признал бы, что не в состоянии справиться с тем, с чем справился Изуку. Да, он знает, что его парень умный и все дела, но, Всемогущий в помощь, ни за что. Его парень сейчас в его комнате, молча сверлит взглядом его носки, не проронил ни слова за весь этот час, и возможно, Изуку тоже что-то гложит, но Кацуки затапливает уже вторая волна раздражения. — Если ты пришëл, чтобы помолчать, то съеби уже нахуй из моей комнаты. Да что же такое. Кацуки закусывает щеку изнутри и мысленно считает до десяти, когда у его ног слышится копошение. Сейчас Деку уйдëт, и у Кацуки будет достаточно времени для самобичевания, с которым он, естественно, поделится только тогда, когда его прижмут к стенке, загонят тупик, поставят под угрозу что-то ценное, и, в общем и целом говоря, это всë придëтся вытаскивать очень долго, аккуратно и муторно, как клещей, вцепившихся в кожу. Вопреки ожиданиям, Изуку садится куда-то в районе щиколоток, упираясь левой рукой в матрас рядом с талией Бакуго, а правой около его плеча, и внимательно всматривается в лицо парня. Конечно он не уйдëт, это ведь Деку. Его Деку. Он не уйдëт, даже если Кацуки умудрится его обидеть, хотя сделать это спустя столько лет общения вряд ли получится. Каким же дерьмом надо быть, чтобы так извертеться и задеть чувства Деку сейчас? Кацуки не хочет проверять. Смотреть на Изуку невозможно. Он слишком яркий даже сейчас, без своей привычной, идиотской, дерьмовой, и вообще какой угодно, но не милой улыбки. Раздражает и притягивает. Изуку сам по себе невозможный, поэтому не удивительно, что у Кацуки просто нет сил на него смотреть. Он открывает глаза и закрывает их снова, всматривается в шрам на лице и отворачивает голову, и всë это в такой угнетающе мерзкой тишине, что становится откровенно плохо. Ему хочется уйти из-под этого допытывающегося взгляда, хочется спрятаться, одеться, словно он лежит голый, прикрыться бронежилетом, как будто его сейчас будут препарировать самые ласковые и добрые руки. Ему одновременно хорошо и плохо от этих глаз, от этого изумрудного недоразумения, которое пробирается во все потаëнные закоулки его разума. Изуку поднимает левую руку, мягко оглаживая щеку Кацуки, и смотрит, смотрит, смотрит. Это уже не смешно. Кацуки не хорошо. Рука медленно соскальзывает с плеча на шею, и Изуку подбирается, садится выше, чтобы было удобнее, и уже двумя руками массирует парню плечи, насколько это возможно в их положении. — Какой же ты красивый, — тихо слетает с его губ. Это не прозвучало легко и бессмысленно, нет. Это прозвучало так, словно весь этот час этот идиот лежал на кровати и думал об этом. Расстягивал эту мысль, крутил на кончике языка, наматывал на свои мозговые извилины, размышлял, разбирал по слогам и буквам, собирал, как конструктор, и в итоге оставил в исходной позиции. Как будто эта фраза может вместить всë. Это прозвучало так искренне и честно, будто бы этим откровением Изуку делится впервые, и, конечно, Кацуки краснеет. Мать его, краснеет. Когда Деку узнал, как легко довести парня до красноты на скулах, а ещё легче заставить его гореть красным чуть ли не до самой шеи, он светился, как ебучая гирлянда. Или солнце. Лучше это ситуацию не сделало, у Кацуки сложилось ощущение, что красным уже горит всë тело, а не только щëки, уши и шея. Кацуки стеснялся этого в первое время, но затем это стало такой органичной деталью, таким прекрасным дополнением, и он никогда не признается, что ему нравится, когда задрот доводит его до алых щëк и дрожи в руках. Нет, ни за что. Изуку сам это прекрасно знает, нет нужды это озвучивать. И Деку этим пользуется. Дерьмо. Руки плавно переходят с плеч на край майки, и Изуку смотрит с таким ожиданием и обожанием, с такой просьбой, так преданно, что у Кацуки просто нет сил. Он отворачивает голову, но всë равно кивает, и Изуку, снова улыбаясь, поднимает майку до груди. Кацуки даже не думал, что успел соскучиться по этой улыбке. Руки Изуку, покрытые шрамами и мазолями, шероховатые и большие и, чëрт возьми, такие тëплые, аккуратно проходятся по торсу парня. Он оглаживает каждый шрам, каждый напрягшийся кубик пресса, снова и снова, как будто не выучил уже всë наизусть. Как будто ему мало. Кацуки видит, как зрачки парня расширяются, и этого слишком много. Деку слишком много, но хочется больше. — Ты только посмотри на себя, Каччан. Какой же ты красивый. Ты бы видел себя со стороны на тренировке, ты невыносимый. Твои удары с каждым разом всë лучше и лучше, ты развиваешься так стремительно. Я боюсь не угнаться за тобой, — голос переходит на шëпот, губы Изуку опускаются на грудь и одаривают поцелуям, сверху вниз, снизу вверх, не обделяя вниманием бока и, Боже. Всë плохо. Кацуки плохо. Руки дрожат, глаза слезятся, и он впутывается пальцами в этот вихрь непослушных локонов, пытаясь то ли оттянуть, то ли притянуть ближе, сильнее, больше. Кацуки всегда мало. И Изуку знает это, он словно всем телом чувствует то, что происходит с Бакуго, поэтому медленно, испытывающе медленно, поднимается дорожкой поцелуев с пресса до щëк. Мягкий, аккуратный след потрескавшихся губ остаëтся на щеке, на второй, на челюсти, кадыке, на лбу, на кончик носа, и вообще до всего, до чего Изуку дотягивается. Он мягко сцеловывает слезинки у краешек глаз и добивает — мягкий поцелуй остаëтся на губах. Целомудрëнный, нежный, простое касание. — Посмотри, какой ты великолепный. Такой прекрасный. Посмотри, как ты красив. Я так тобой горжусь, мне так повезло, что я имею возможность развиваться с тобой, идти с тобой рука об руку. Ты не знаешь, насколько я рад, что могу соперничать с тобой. А эти шрамы, Боже, мне кажется, я могу нарисовать каждый с закрытыми глазами, я их запомнил уже наизусть. Твои шрамы не показатель слабости, Каччан. Это показатель твоей силы, того, насколько ты упрямый и целенаправленный, и, чëрт возьми, как же я тебя люблю, ты такой невозможный, Каччан, — поцелуй увековечивается за ухом, на линии челюсти, на переносице, на точке, где до этого играли жевалки, пока Кацуки пытался подавить свою ярость, — Каччан, мой Каччан, ты восхитительный. Посмотри на меня, пожалуйста. Кацуки даже не понял, что большую часть времени лежал с зажмуренными глазами. Слишком много. Деку было слишком много. Он медленно, словно неуверенно, открыл глаза, и стеклянные, полные неуверенности и слëз алые столкнулись с переполнеными нежности изумрудными. Зрачки Деку были расширенны, кажется, ещё больше, чем помнил Кацуки, но это не важно. Деку считал его красивым. Деку считал его сильным, недосягаемым. Деку, его Деку. Кацуки думает, что скоро его сердце не выдержит происходящего уже второй раз, но от этой мысли становится неожиданно тепло. Изуку всë ещë гладит торс и бока Кацуки, но никакого возбуждения не было — их обоих затапливала невыносимая волна любви и ласки, и, если Кацуки тихо млел от неë, покрываясь мурашками и краснея, то у Изуку, кажется, была жизненная необходимость выплеснуть эту лавину чувств на Кацуки. — Ублюдок, ты лежал тут молча целый час. Ни слова мне не сказал, а сейчас несëшь какую-то хуйню, — голос предательски хрипит и надламывается, но Кацуки всë равно. Он поднимает руки, снова впиваясь пальцами в волосы Изуку и зло всматриваясь в его глаза. Господи, разве могут чьи-то зрачки расшириться ещë больше? Изуку бьëт все рекорды, — не смотри так на меня, придурок. Ты как будто под наркотой. — Не могу, — Изуку прикрывает глаза и поворачивает голову, чтобы поцеловать запястье, не уводя взгляда с лица парня под собой, — я не могу на тебя не смотреть, Каччан. Ты притягиваешь внимание, не только моë. Ты такой яркий, горячий, ты центр вообще всего. Я говорил, что ты красивый? Ты сногсшибательный. Каччан, мне не нужен ни алкоголь, ни наркота, мне хватает тебя. Твоя талия такая узкая и хрупкая, я иногда боюсь, что сломаю тебя, — словно в подтверждение своих слов, Изуку скользит пальцами к талии парня, немного сжимая еë, — а потом я вспоминаю, что это ты. Ты столько раз меня защищал, прикрывал мою спину, помогал мне, столько раз надирал мою задницу в боях, и ты такой сильный, и я не вывожу этот контраст, Каччан. Мне физически плохо, когда ты рядом, а у меня нет возможности на тебя смотреть. На тебя хочется смотреть, глазеть, обнимать, гладить, расцеловывать каждую твою морщинку. Ты такой милый, — и дальше у Кацуки просто отключился мозг. Он совершенно не понимал, что там несëт задрот, он не хотел вслушиваться, потому что это уже слишком. Изуку продолжал расцеловывать его в совершенно разных местах, пока не грохнулся своей тяжелой тушей сверху, загребая парня в объятия и утыкаться носом в шею. Складывалось ощущение, что ещë немного, и это зелëное бедствия начнëт урчать, потираясь о него носом. — Идиот, — беззлобно вздохнул Бакуго, тоже поворчавиаясь, чтобы лежать лицом к Изуку, всматриваясь в изумрудный пожар его глаз и обнимая одной рукой, — Я тебя тоже. Кацуки знает, что Изуку этого не говорил, но ему и не надо. Они оба это знают. Ладонь Изуку перебирается в волосы Кацуки, и его пальцы мягко гладят его голову, пропуская через себя пряди, то наматывая их, то приглаживая. Бакуго успокаивается от этих ласк, от непрекращающегося бубнежа под ухом, от тëплого тела рядом и широкой ладони на спине. Сердце постепенно успокаивается, мысли приходят в порядок, а агрессия и раздражение окончательно уступают место всепоглощающей нежности и любви. Кацуки более, чем доволен. Он прижимается ближе к Изуку, чуть опускаясь потираясь лбом о его грудную клетку, скрытую футболкой с очередной глупой надписью, упиваясь запахом кондиционера и чувством всего этого нечто. Он доволен, разнежен поцелуями и вниманием, обласкан донельзя и постепенно мысли, атаковывающие до этого его голову, становятся такими глупыми и бессмысленными, что становится не по себе. Всë хорошо. Когда Изуку под боком прижимается, как уличный кот, радостный и довольный от одной только мысли, что он рядом с любимым человеком, всë действительно хорошо, и Кацуки никогда не устанет от таких «терапевтических вечеров от Деку».