Синдром отмены

В классе стояла та особенная, вымученная тишина, которая бывает только во время контрольных. Слышно было, как за окном воет ветер в проводах, как скрипит под ногой учительницы половица у доски, как перелистывает страницы учебника одноклассница с первой парты. Минхо сидел и, сгорбившись над своим листком, старательно выводил синей ручкой формулу органического соединения. Линия получалась ровной, почти не дрогнувшей. Он всегда старался писать аккуратно, это успокаивало.  Рядом с ним тяжело дышал и постукивал ногой по ножке парты Сынмин. От него пахло дешёвым одеколоном и мятной жвачкой. Они сидели вместе с сентября, не по дружбе, а по воле классной руководительницы, которая тогда сказала: «Ким, будешь с Ли за одной партой учиться. Глядишь, и в твою голову хоть что-то перепадёт». Сынмин и учился. Учился списывать. Он не был злым или наглым. Он просто был другим. Его мир состоял из футбольных трансляций, скринов с мемами в телефоне и бесконечных разговоров о девчонках из параллели, на которых он вечно залипал в коридоре. Иногда Минхо, слушая его бессвязный лепет на переменах, ловил себя на мысли, что немного ему завидует.  Каково это — жить, ни о чём не переживая? — Мин, — прошипел Сынмин, не поворачивая головы. Голос у него был сиплый от волнения. — Мин, покажи третью. Я вообще не въехал, что там после дегидратации. Поможешь? Минхо медленно и тяжело выдохнул. Он не посмотрел на соседа, только слегка сдвинул свою тетрадь к краю парты. Внутри ничего не дрогнуло. Ни злости, ни раздражения. Была привычная, слегка усталая покорность. Пусть списывает, лишь бы отстал. Он услышал, как Сынмин облегчённо выдохнул и заскрипел ручкой, спешно и коряво перерисовывая буквы и цифры. Звонок прозвенел резко, разрывая тишину. Минхо аккуратно дописал последний коэффициент и отложил ручку. Подождал, пока Сынмин допишет, украдкой глядя в его тетрадь. Потом сложил её, разгладил ладонью и отнес на стол учителя. В раздевалке, на удивление, было пусто. Минхо прошел внутрь и стал глазами искать место, где с утра оставил свои вещи. Висящий на крючке светлый пуховик показался ему сегодня особенно безликим. Он натянул его, чувствуя, как холодная подкладка касается шеи. Замотал шарф — тёплый, вязаный, маминой работы. Шапку не надел. Не любил то, как она сплющивает волосы. Вышел на улицу. Холод ударил в лицо сразу, заставив поежиться и втянуть голову в плечи. Воздух был колючим, промозглым, с отдаленным запахом гари от ТЭЦ. Он засунул руки в карманы и зашагал привычной дорогой домой. Его маршрут занимал минут пятнадцать. Сначала вдоль длинного забора лицея, облепленного обрывками афиш и объявлений «куплю-продам». Затем поворот во двор из пяти панельных девятиэтажек. Здесь даже днём горели несколько окон, слышался плач чьего-то ребёнка и гул трансформаторной будки. Далее длинный кирпичный забор какого-то заводика вдоль дороги, исписанный слоями кривых граффити. Сегодня кто-то свежей краской вывел: «ЗДЕСЬ ВСЁ Х*ЙНЯ». С утра этого здесь ещё не было. Минхо прочёл и быстро опустил глаза. Он шёл и думал. Мысли выстраивались ровно, как строчки в его тетрадях. Завтра контрольная по физике. Задачи на тепловые двигатели. Формулу КПД нужно будет вывести, могут спросить. В субботу надо съездить в «Ленту» за продуктами, мама просила, выдала вчера список. В воскресенье день открытых дверей в университете. Нужно подготовить вопросы, спросить про бюджетные места, про общежитие… И вдруг, словно помеха, в эту стройную цепочку ворвался другой образ. Вчера, после последнего урока, он видел, как его одноклассники — Чанбин, Инчхон и ещё парочка парней вывалились гурьбой из раздевалки. Они что-то кричали друг другу, смеялись на всю улицу, пихались. Собрались куда-то. В кафе вроде бы. Его не позвали. Он бы и не пошёл, конечно. Сидел бы в своей комнате, нарешивал бы варианты по химии, как всегда.  Но… он мог бы.  Фраза отозвалась в груди тёплым, щемящим уколом. Он мог бы пойти с ними. Посмеяться над какой-нибудь глупостью, потупить вместе в телефонах, а не тухнуть в одиночестве. Он мог бы, как все, забить на учёбу хотя бы на один вечер. Мог бы… влюбиться. Просто увидеть кого-то и почувствовать это странное сжатие под рёбрами, о котором пишут в дешевых романах. Он даже не знал, каково это. Но на это у него не было времени, да и возможностей тоже. Он резко тряхнул головой, будто отгоняя назойливую осу. Нет, нельзя так думать. Это глупости. Он должен хорошо учиться, сдать ЕГЭ на максимум, поступить на бюджет, найти достойную работу. Родители вложили в него всё. Мама в прошлом месяце три дня до зарплаты ела только макароны с маслом, чтобы хватило денег на новый, тёплый пуховик для него. Отец брал лишние смены на заводе, приходил затемно, уходил затемно. Их ожидания, их тихая, неозвученная гордость — всё это висело на нём невидимым, но ощутимым грузом. Он привык к этой тяжести, она была частью его. И он нёс её с прямой спиной отличника, не позволяя себе споткнуться. Пятиэтажная хрущёвка с облупившейся краской на подъезде встретила запахом хлорки недавно вымытых полов. Он поднялся на третий этаж, вставил ключ в скважину. Из квартиры тянуло жареной картошкой и лавровым листом. Знакомый, уютный запах детства, который сегодня почему-то вызвал у него лёгкий приступ тошноты. — Я дома, — крикнул он в пустоту прихожей, сгибаясь, чтобы развязать шнурки на ботинках. С кухни донёсся голос мамы, приглушённый шумом воды: — Привет, родной. Как контрольная? — Нормально, — ответил он, ставя обувь на полку так, чтобы носки смотрели ровно в стену. Он прошёл в свою комнату, небольшую, заставленную мебелью. Всё было на своих местах: книги на полке, расставленные по росту и алфавиту, учебники лежали стопкой на столе, компьютер стоял ровно посередине. Никаких постеров, только календарь с расписанием дел на месяц, исписанный аккуратными пометками. Он снял пуховик, аккуратно повесил его на спинку стула. Потом снял джинсы, надел мягкие, потрёпанные домашние штаны и старую серую худи с вытянувшимся воротом. Затем умылся в ванной. Холодная вода освежила лицо, смыла ощущение школьной духоты. На кухне мама стояла у раковины в своем привычном фартуке в мелкий цветочек и, повернувшись спиной к нему, мыла посуду. — Садись, покушай. Суп в кастрюле, ещё горячий, — сказала она, не оборачиваясь. Он налил себе борщ в глубокую тарелку, сел за стол и принялся есть, смакуя каждый кусок мяса и свёклы. Ел молча, уставясь в красную глубину тарелки. — Сынмин опять списывал? — спросила мама, выключив воду и повернувшись к нему. Лицо у неё было уставшее, но доброе. — Ага, — кивнул Минхо, не поднимая глаз. — И что же ты ему всё позволяешь? Самому-то ему трудно будет на экзамене. Минхо пожал одним плечом. — Химию он не сдает, вроде как. Да и отказывать неудобно, мам.   Женщина вздохнула, вытерла руки полотенцем и села напротив него на краешек стула. Смотрела на него каким-то пронзительным, изучающим взглядом. — А почему не гуляешь ни с кем? — спросила она наконец. Голос был тихий, без упрёка. — Все ребята как ребята, а ты один вечно. Отдыхать тоже надо, сынок, нельзя всё время в книгах просиживать. Минхо почувствовал, как кровь ударила ему в щёки. Стало неловко и совсем немного обидно. Обидно, что она этого не понимает. Он ведь один не по своей воле, гулял бы с ним ещё кто-нибудь. Да и сам он для родителей только и старается. — Не тянет меня гулять, — пробормотал он, отодвигая пустую тарелку. — Неинтересно. — Как же неинтересно? — она качнула головой, и в уголках её глаз собрались мелкие морщинки — знак лёгкой улыбки. — Тебе семнадцать лет. Я в твои годы… Ой, да что уж, не буду тебя учить. Просто… подумай, ладно? Хоть иногда надо на улицу выбираться. Он кивнул, не глядя. Встал, помог ей убрать со стола, вытер посуду. Потом снова комната. Раскрытый учебник физики, чистая тетрадь в клетку. Он сел, взял ручку, приготовился писать. Но буквы в учебнике плыли перед глазами, не складываясь в смысл. В голове чётко и навязчиво зазвучал обрывок разговора, подслушанного сегодня утром в туалете лицея. Чанбин, взволнованный, минут пять распинался о том, как в субботу они гульнут, как они вчера закупились и бутылки уже запрятали, сколько девчонок там будет… Минхо отложил ручку, прикрыл глаза ладонями. Под веками заплясали красные круги. Не надо об этом думать. Надо готовиться. Надо, надо, надо. Но это «надо» вдруг потеряло свою железную, неоспоримую силу, стало пустым звуком. А в воображении уже рисовалась живая, соблазнительная картинка: тёмная комната, вспышки света от экрана телевизора, грохот музыки, сдавленный смех. И он — не душный отличник, а просто Минхо. Человек, которого наконец позвали, приняли. Который может наконец согласиться на любую глупость. И эта мысль отозвалась тихим, но назойливым эхом.

* * *

На алгебре Сынмин вёл себя необычно возбуждённо. Он не просил списать, не доставал, просто не мог усидеть на месте. — Мин, — позвал он, пока учительница, спиной к классу, выводила на доске сложное уравнение. — Мин, ты в курсе, что в субботу у Хенджина тусовка? Минхо, не отрываясь от тетради, куда аккуратно переписывал задание, кивнул. — Идёшь? — Не знаю, — честно ответил Минхо. Он почувствовал, как в груди что-то ёкнуло — смесь страха и любопытства. — Да ладно тебе, иди! — Сынмин наклонился ближе. — Там будет ого-го. Музыка, танцы, девчонки… Без тебя мне будет ну очень скучно, правда. Минхо усмехнулся. Киму без него будет скучно ровно до первой бутылки пива и симпатичной девушки под боком, а потом он забудет обо всём на свете. Но его слова были приятны, грели изнутри. — Я подумаю, — сказал он вслух, стараясь, чтобы голос звучал максимально нейтрально. — Да думать там нечего! — парень хлопнул его по плечу так, что Минхо вздрогнул. — Мы собираем деньги на алкоголь. Если идешь, то скинься соткой. Идёт? Сто рублей. Не так уж и много. Карманные деньги, которые ему давали на обед в школе. Он мог просто не пообедать один день. — Идёт, — согласился Минхо, и сам удивился тому, как легко это слово сошло с его языка. — Вот и славно! — Сынмин довольно откинулся на спинку стула, и его лицо озарила широкая улыбка. Вечером, за ужином, под шум телевизора Минхо набрался смелости. — Мам, — начал он, ковыряя вилкой картошку. — Можно я в субботу погуляю? У парня из параллели… день рождения. С ночевкой, наверное. Мама, до этого рассеянно уставившись в тарелку, подняла на него глаза. Сначала в них мелькнуло удивление, потом что-то похожее на радость. Широкая, тёплая улыбка разгладила морщинки у её глаз. — Конечно! — сказала она, голос прозвучал звонко. — Конечно, гуляй. Только одевайся потеплее и на связи будь.  — Спасибо, — выдохнул Минхо. Сердце забилось чаще — от облегчения и от новой, незнакомой тревоги, похожей на предвкушение.

* * *

В субботу Минхо почти всё утро простоял перед зеркалом в своей комнате. Перемерил все немногие «приличные» вещи: джинсы, чёрные брюки, несколько однотипных худи. Остановился на светло-голубой толстовке и светлых, почти новых джинсах. Уже вечером он покрутился перед зеркалом. Отражение казалось ему чужим. Слишком чистым, слишком правильным. Как будто он собирается не на тусовку, а на дополнительное занятие. Он вздохнул, накинул сверху свой верный пуховик, снова обмотался шарфом. В кармане лежали смятые, заветные сто рублей. Он несколько раз нащупывал купюру пальцами, как талисман. Сынмин ждал его у подъезда, подпрыгивая на месте от холода в своих скинни джинсах и короткой куртке, из-под которой виделась какая-то яркая майка. — Бля, ну наконец-то. Погнали, а то пропустим все. — крикнул он, и они зашагали. Квартира Хвана находилась в таком же панельном доме, только район был чуть более обшарпанным. Подъезд встретил их темнотой и стойким запахом кошачьей мочи, перебиваемым хлоркой. Они поднялись на четвёртый этаж пешком. Из квартиры уже доносился глухой, монотонный удар басов — какой-то русский рэп, который Минхо не узнал. Дверь открыл сам Хенджин. На нем была растянутая чёрная футболка с принтом незнакомой Минхо метал-группы, в одной руке у него дымилась сигарета, в другой полупустая банка пива. — О, наши подъехали, проходите. — рявкнул он хриплым, уже подвыпившим голосом, широко ухмыляясь. В квартире было шумно, людно и невероятно душно. Воздух — густой, спёртый, с примесью табачного дыма, перегара и дешёвого парфюма. В гостиной, с которой сняли и скомкали в углу ковёр, кто-то пытался крутить пустую бутылку из-под водки, играя в бутылочку. На балконе, через запотевшее стекло, угадывались две слившиеся фигуры. Хенджин сунул им в руки по бутылке пива. Стекло было холодным и мокрым от конденсата. — С вас по сотке, пацаны, — сказал он уже деловым тоном. Минхо молча протянул свою смятую купюру. Сынмин же уже открутил крышку и сделал несколько больших, жадных глотков. — Ну что, ботаник, пробуем? — поддел его Хенджин, хлопая по спине так, что тот чуть не поперхнулся. — Да расслабься же ты, не на пробнике сидим. Минхо покраснел. Он медленно рассмотрел этикетку. Какое-то дешевое пиво. Стыдливо оглядываясь, он открутил крышку и сделал небольшой глоток. На вкус было горько, с какой-то химической отдушкой. Он сглотнул, почувствовав, как по пищеводу разливается неприятное, но согревающее тепло. Дальше время потеряло чёткие границы. Пришли ещё люди — какие-то парни из параллели и девчонки из соседней школы. Музыка стала громче, кто-то выключил верхний свет, оставив только гирлянды и свет от телевизора. Незнакомый парень поднёс ему стакан с мутной желтоватой жидкостью. — Отвертку будешь? — Минхо поднял на него затуманенный взгляд, якобы задавая вопрос. Тот лишь закатил глаза. — Апельсиновый сок с водкой. Пей, давай.  Минхо взял стакан, пальцы слегка дрожали. Он выпил залпом. На этот раз было сладко, почти приятно, но следом ударила та же обжигающая волна. Голова закружилась, предметы поплыли перед глазами. Он почувствовал, как ноги стали ватными, а тело невероятно лёгким. Он сидел в углу на стуле, прислонившись к стене, и просто наблюдал. Все кричали, смеялись, обнимались, падали. Он был среди них, но чувствовал себя невидимым, прозрачным. Стало душно. Захотелось пойти прочь из этого шума, умыться, прийти в себя. Ванная была маленькой, с облупившейся зелёной плиткой и ржавыми подтёками под краном. Там находились уже двое — Ёнджун и Феликс. Они сидели на холодном кафеле плечом к плечу, и между ними, из рук в руки ходила толстая, небрежно скрученная самокрутка. — О, Минхо зашёл! — Ёнджун ухмыльнулся, его глаза были полуприкрыты. — Что, тошнит уже от их пойла? — Нет, — сказал Минхо, чувствуя, как язык заплетается. — Я просто… умыться. — Да заходи, не стесняйся, — Феликс подтянул ноги, освобождая место у ванной. Он говорил медленно, растягивая слова. — Здесь тихо, размякни немного. Минхо колебался. Он стоял в дверном проёме, одной рукой опираясь о косяк. Он знал, что они курят. Читал статьи в интернете про последствия, про вред и противопоказания. Но сейчас, с алкоголем, бурлящим в крови, все эти статьи казались написанными для кого-то другого, в какой-то другой, нереальной жизни. А здесь, в этой душной, пропахшей дымом ванной, было своё, тихое братство.  Его позвали. Его заметили. Этот жест отозвался в нём теплой волной.  — Ладно, — тихо, почти шёпотом сказал он, закрыл дверь и присел на край ванны. Ёнджун протянул ему самокрутку. — Держи. Затянись, но не глубоко, а то закашляешься. Задержи и потом выдыхай. Минхо зажал её между пальцами, пальцы сильнее задрожали. Бумага была тёплой, почти горячей в месте тления. Он неловко приложил её к губам, втянул в себя дым. Горький, едкий, обжигающий комок ударил в горло, прошёл глубже. Минхо закашлялся, схватившись за грудь. Слёзы брызнули из глаз. Парни засмеялись, но смех их был не злой, а скорее дружеский. — Нормально, для первого раза, — сказал Феликс, забирая самокрутку обратно. — Сейчас полегчает. Минхо вытер слёзы рукавом, отдышался. Сначала ничего не происходило, только горело в груди. Они дальше передавали её по кругу.  А затем пришло оно. Сначала лёгкая, приятная пустота в затылке. Как-будто кто-то вынул оттуда тугой, болезненный комок застывших мыслей. Потом — волна. Медленная, тёплая, невесомая. Она поднялась от кончиков пальцев на ногах, поплыла вверх по ногам, заполнила живот, грудную клетку, дошла до головы. И в этот момент все тревоги, все эти бесконечные мысли о контрольных, об экзаменах и будущем просто уплыли. Отплыли куда-то далеко-далеко, стали маленькими, смешными, неважными. Как мелкие игрушечные кораблики в ванне.  Он позволил себе расслабиться, впервые за долгие-долгие годы. Тут же чуть не соскользнул с края ванны, но вовремя сел обратно. Плечи, которые он всегда держал напряжёнными, распрямились. Челюсть разжалась. И это было блаженно. Он смеялся над какой-то глупой шуткой Ёнджуна, которую даже не полностью расслышал. Потом сказал что-то сам, какую-то абсурдную фразу, и это тоже оказалось до ужаса смешным.  Они смеялись в голос втроём в этой кафельной коробке, и он почувствовал себя своим. Не зубрилой, которого терпят, а просто Минхо. Равным. Принятым. Очнулся он на следующее утро от того, что всё тело ужасно ныло. Он лежал на полу в чужой комнате, под каким-то колючим одеялом, подложив под голову свёрнутую куртку. Во рту стоял противный, горько-сладкий привкус, голова гудела, но не раскалывалась — скорее, была тяжёлой и ватной. Он сел, с трудом разогнув затекшую шею, потёр лицо ладонями. В комнате, кроме него, спал ещё кто-то, закутавшись в пуховик и тихо похрапывая. Минхо тихо встал, нащупал свои ботинки и на цыпочках вышел. На кухне Хенджин, бледный и помятый, заливал кипятком какую-то лапшу в пластиковом стаканчике. — О, ты жив. — хрипло сказал он, помешивая лапшу вилкой. — Как ощущения, ботаник? — Нормально, — ответил Минхо, и голос его прозвучал сипло. — А Сынмин где? — Ушёл уже. У него, говорит, дома строго. В десять утра уже отчитали. Минхо кивнул. Он прошёл в ту же ванную, теперь пустую и откровенно грязную. Умылся ледяной водой, смотря на своё отражение в заляпанном зеркале. Глаза были слегка красными, а лицо осунувшимся. Он не испытал стыда. Была лишь глубокая, всепроникающая усталость и странная лёгкость, как после тяжёлой, но успешной работы. Он оделся и, перед тем как выйти, поблагодарил Хенджина за ночлег, на что тот только махнул рукой. На улице было холодно, но свежо. Минхо шёл домой медленно, вдыхая морозный воздух полной грудью. И думал. Ощущения были противоречивыми. Как-будто он наконец сбросил со своих плеч тяжёлый, невидимый рюкзак, который таскал годами. И ему понравилось. Понравилось не думать. Понравилось чувствовать себя просто частью чего-то, а не ответственным за всё. И тот момент в ванной… тот тёплый, размывающий реальность дым, который сделал мир мягким и уютным.  Он помнил это чувство до мельчайших деталей: вкус на языке, тепло в груди, смех, который шёл из ниоткуда. Оно опасно, он это знал. Но насколько же невероятно было почувствовать себя живым. Дома мама, как ни в чём не бывало, спросила, как погулял. Он ответил, нормально, сделал вид, что устал, и прошёл в комнату. Лёг на кровать, не раздеваясь, и просто смотрел в потолок. В голове не было привычного роя мыслей о долге и уроках. Там была только тишина и это смутное, тёплое, как воспоминание о лете, ощущение от вчерашнего вечера. Он заснул глубоким, беспробудным сном.

* * *

Следующая неделя прошла в каком-то странном, раздвоенном состоянии. Внешне всё было как всегда: уроки, домашние задания, тишина за столом во время ужина. Но внутри устроился чёрт. Навязчивый, тихий, нашептывающий. Мысли о том вечере возвращались в самые неподходящие моменты. Когда он выводил сложную формулу по физике, вдруг всплывало ощущение той самой лёгкости в голове, и цифры начинали плыть. Когда мама спрашивала о планах на выходные, он видел не библиотеку, а ту самую душную квартиру с гирляндами. Он вспоминал, как смеялся. Как было легко. И конечно, он вспоминал тот дым. Не как запретное вещество, а как ключ. Ключ к двери, за которой он на несколько часов перестал быть замкнутым, неловким и стал кем-то другим — более свободным, более весёлым, более… живым. Он старался отгонять эти мысли, хмурился, читал себе нотации. Мол, ты знаешь, к чему все это ведет. Но забыть не получалось. Ощущение было слишком ярким, слишком контрастным на фоне его серых, выверенных до минуты будней. Оно оставило послевкусие, и это послевкусие было слаще любых школьных успехов. Через неделю после вечеринки, на большой перемене, он наконец поймал Ёнджуна. Тот стоял в дальнем конце коридора у окна, уткнувшись в телефон. — Ёнджун, — позвал Минхо, и голос его прозвучал неуверенно, тихо. Тот поднял глаза, на лице мелькнуло ленивое удивление. — А, Минхо. Чего тебе? Минхо подошёл ближе, оглянулся. Рядом толпились старшеклассники, но их не интересовало, о чём говорят двое парней из параллели. — Слушай… насчёт того… что было у Хенджина. В ванной. Ёнджун ухмыльнулся, одна бровь поползла вверх. — Понравилось, да? Видел я тебя, весь светился. Минхо почувствовал, как по щекам разливается жар. Он медленно кивнул, не в силах вымолвить и слова. — А… это… трудно достать? — выдохнул он наконец. Ёнджун засмеялся коротко, сухо. Не со злобой, а с какой-то снисходительностью. — Траву? Да нет, не трудно. Мы у одного знакомого брали. У него, если что, и покрепче есть. Хочешь — номер скину. Только ты осторожнее там, ботаник, — он посмотрел на Минхо оценивающе. — Не увлекайся. А то с первого раза таких, как ты, развозит сильно. Сердце Минхо забилось быстрее, ударив где-то под горлом. «Покрепче» Он даже не хотел представлять, что это. Но сам факт, что есть возможность… Это знание пугало и манило одновременно. — Скинь, — тихо, но чётко сказал Минхо. — Пожалуйста. Ёнджун пожал плечами, как бы говоря «твоя воля». Достал телефон и несколько раз ткнул в экран. Через секунду в кармане Минхо завибрировал его собственный телефон. — Скинул, имя там «XD». Пиши, только не болтай лишнего, понял? — Понял, — кивнул Минхо, усмехнувшись про себя, когда увидел название контакта. Он протянул руку, и они неловко, по-деловому пожали друг другу ладони. — Спасибо. — Не за что, — буркнул Ёнджун и снова уткнулся в телефон, давая понять, что разговор окончен. Три дня этот номер жил в его телефоне как инородное тело, как заноза под кожей. Минхо заострял внимание на нем в списке контактов, когда искал номер одноклассника или репетитора. Каждый раз, встречая взглядом эти буквы, он чувствовал тот же тёплый укол в груди — смесь страха и предвкушения. Он пытался заниматься. Садился за стол, раскрывал учебник, включал таймер. Но буквы расплывались, смысл ускользал. Вместо формул термодинамики он видел ту самую ванную, запотевшее зеркало, улыбку Ёнджуна. Вместо тишины своей комнаты слышал далёкий гул басов и свой собственный, непривычно свободный смех. Ему снова хотелось этого. Не так, чтобы с ума сойти, но… хотелось. Чтобы снова перестать думать. Чтобы снова почувствовать, что он может быть не тем, кем должен, а тем, кем хочет. Хотя он и не знал толком, кем он хочет быть. Просто не тем, кто он есть. На третий день, поздно вечером, когда родители уже давно спали, он дописал последнее уравнение в домашней работе по химии. Рука болела от напряжения, в висках пульсировала усталость. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. В темноте под веками проплывали цветные пятна. И он понял, что устал. Просто смертельно, до дрожи в пальцах, устал от самого себя. От этого вечного напряжения. От этой клетки, стены которой были сложены из «надо», «должен» и «родители». Ему захотелось выйти. Хотя бы на пять минут. Сделать глоток той самой лёгкости. Он открыл глаза. В комнате было тихо, только гудел системный блок компьютера. Он взял телефон. Яркий экран осветил его усталое, бледное лицо в темноте.  Он нашёл контакт «XD». Палец завис над кнопкой вызова. Нет, звонить страшно. Лучше написать. Там можно подумать, стереть, переписать. Он открыл чат. Пустой экран. Мигающий курсор в строке ввода, как зрачок, смотрящий прямо в него. Минхо глубоко вдохнул, задержал дыхание. Потом медленно, с нажимом, начал набирать. «Добрый вечер, я от Ёнджуна. Можно у вас узнать насчёт кое-чего?» Он перечитал сообщение. Звучало глупо, наивно, будто он спрашивал про репетитора или про курсы. Но переписывать не стал. Что-то внутри подсказывало, что любая попытка казаться круче или увереннее будет выглядеть ещё более жалко. Пусть будет так. Правдиво. Он не давал себе времени передумать. Просто нажал «Отправить». Почти мгновенно под сообщением появилась холодная, безликая пометка: «Доставлено». Минхо резко положил телефон на стол экраном вниз, будто испугался, что он моментально завибрирует с ответом. Но ответа не было. Была только гробовая тишина его комнаты, гул компьютера и собственное громкое, отчётливое сердцебиение, стучавшее в висках и в горле. Он сделал это. Пересёк невидимую черту. Минхо сидел так несколько минут, не двигаясь, прислушиваясь к тишине и к стуку собственного сердца. Потом медленно погасил настольную лампу и лёг в кровать, не раздеваясь. В темноте он смотрел на потолок, где свет уличного фонаря отбрасывал мерцающие, пляшущие тени от веток за окном.  Он не знал, что будет завтра. Не знал, ответят ли ему. Не знал, на что он себя обрёк. Но он знал одно: что-то началось. И обратной дороги, кажется, уже не было. Спустя несколько минут ему наскучили бесконечные размышления, и затуманненный разум погрузился в сон. Именно в этот момент экран телефона, лежащего рядом с подушкой, вспыхнул, отсвечивая на потолок. На экране высветилось уведомление. XD: Что вас интересует?