Карнавал из масок

Писать письма, будучи Драко Малфоем, было легко — это всегда были холодные распоряжения или светская чепуха. Но писать Гермионе Грейнджер, будучи «Люцианом», оказалось изысканной формой самобичевания. Драко сидел в своем кабинете, и кончик его пера замер над пергаментом. Он пытался изменить почерк, сделать его грубее, но рука, привыкшая к безупречной каллиграфии с пяти лет, раз за разом выводила изящные, острые хвостики букв. В итоге он сдался. Он решил, что Люциан просто будет образованным человеком. Это была первая ошибка. «Дорогая Гермиона, Надеюсь, те чернильные пятна, что остались на ваших свитках после нашей встречи, не слишком усложнили вам жизнь. Признаться честно, я благодарен судьбе за тот скользкий угол у „Флориш и Блоттс“. В Лондоне сейчас так мало искренности, что встреча с кем-то столь... живым, кажется почти невозможной». Гермиона ответила быстро. Её письма были объемными, полными рассуждений о законах и книгах. И Драко, захваченный этой интеллектуальной дуэлью, перестал осторожничать. Он цитировал редкие манускрипты из библиотеки Малфоев, которые Грейнджер не могла знать, но могла оценить. Это была его полуправда: он делился своим интеллектом, скрывая лицо. Спустя две недели они встретились во второй раз. Маленькое магловское кафе на окраине Лондона казалось Драко слишком тесным и шумным. Когда он вошел — в облике широкоплечего Томаса — Гермиона уже ждала его. Она просияла, и Малфой почувствовал, как сердце предательски пропустило удар. Но как только он сел за столик, его истинная натура начала брать верх над актерской игрой. Официант подошел принять заказ. — Нам бутылку белого сухого. Желательно «Шардоне» урожая девяносто четвертого, если у вас найдется что-то приличное, — произнес Драко, даже не взглянув в меню. Гермиона удивленно приподняла бровь. — Ого. Люциан, я думала, мы просто выпьем чаю. Ты так разбираешься в винах? — Привычка... из путешествий по Франции, — выкрутился он, хотя его голос прозвучал слишком высокомерно для обычного аврора. В ходе разговора Драко постоянно ловил себя на том, что ведет себя «по-малфоевски». Когда он нервничал, его пальцы привычно тянулись к манжетам, поправляя их с точностью до миллиметра, хотя на нем была обычная фланелевая рубашка, а не шелковый сюртук. Он держал спину слишком прямо, а его манера цедить слова сквозь зубы, когда он был с чем-то не согласен, была слишком узнаваемой. — Ты знаешь, — Гермиона внимательно наблюдала за тем, как он держит бокал — за самую тонкую часть ножки, как учили в чистокровных семьях. — Ты очень странное сочетание, Люциан. Ты выглядишь как парень, который любит походы и шумные пабы, но в тебе столько... аристократизма. Это кажется почти наигранным. Или, наоборот, слишком естественным. Драко почувствовал, как под кожей прошел холод. Это был момент двусмысленности. — Мы все носим маски, Гермиона, — тихо ответил он, глядя в вино. — Иногда маска настолько срастается с лицом, что ты уже не помнишь, где заканчивается роль и начинается правда. — И какая маска на тебе сейчас? — она подалась вперед, её глаза светились любопытством и чем-то похожим на нежность. — Та, которая позволяет мне сидеть здесь с тобой, — честно ответил он, и это была самая страшная правда в его жизни. Он провожал её до дома через парк. Вечерний туман окутывал деревья, и Драко на мгновение забыл, что он в чужом теле. Он начал цитировать стихи на старофранцузском, обсуждая с ней тонкости перевода «Сказок барда Бидля». Гермиона слушала его затаив дыхание. — У тебя потрясающий почерк, кстати, — вдруг сказала она, когда они остановились у её подъезда. — Я вчера перечитывала твое письмо. Знаешь, у меня в Министерстве есть коллега... Драко Малфой. Мы редко общаемся, но я видела его подписи на документах. У него такие же острые, почти агрессивные буквы. Странное совпадение, правда? Драко ощутил, как земля уходит из-под ног. Ложь давала трещину. Прямая ложь была необходима. — Малфой? Слышал о нем. Кажется, его семья владеет половиной поместий в Уилтшире. Вероятно, нас учили одни и те же каллиграфы, — он вымучил улыбку. — В определенных кругах это стандарт образования. Гермиона кивнула, но в её глазах мелькнула тень сомнения. Она еще не осознала этого, но семя подозрения было посеяно. Они попрощались. Драко вернулся в мэнор, когда луна уже стояла высоко. Действие зелья начало ослабевать еще в камине. Трансформация была мучительной: его широкие плечи сжались, черты лица заострились, превращаясь в бледную, изможденную маску Малфоя. Он подошел к столу и увидел черновик своего письма. Буквы «t» и «r» действительно были идентичны тем, что он ставил на официальных отчетах. — Идиот, — прошипел он, глядя на свои руки. — Ты слишком привык к роскоши, Драко. Ты не можешь перестать быть собой, даже когда от этого зависит твоя жизнь. Он понимал, что Гермиона — самая умная ведьма своего поколения — скоро свяжет детали. Его манеры, его вино, его почерк, его знание истории... Люциан был слишком похож на Малфоя, из которого вытравили яд и ненависть. Драко достал новый флакон оборотного зелья. Оно поблескивало в свете свечей, как жидкое золото. Ему нужно было больше волос Томаса. Ему нужно было больше времени. Но он чувствовал: нити обмана натягиваются до предела. Он лгал ей о своей внешности, но в этой лжи он впервые за двадцать пять лет позволил себе роскошь быть настоящим. И именно эта искренность его и погубит.