Mayday

Mayday, mayday

Do you copy me?

I'm feeling incomplete

In the world you made for me

Каток пах так же: холодным металлом, чистящими средствами и водой, скопившейся в ковриках на входе. Жене казалось, что последние два года время летело, разрушая и затачивая всё на своём пути. А Хрустальный этой участи избежал, замуровавшись во временах, когда Медведева носила смешные хвостики и только учила двойные. Поэтому желания рассматривать всё и ностальгировать не было. Хотелось стереть из себя не Канаду, доброту Орсера и бронзу. И работать, чтобы доказать: она не изменилась, не испортилась и не постарела. Фигуристка сразу пробежала к катку, шнуруя коньки и слушая эхо их ударов о бетон - будто оно принадлежало кому-то другому. Завтра Женя очень пожалеет о том, что без растяжки пошла прыгать. Но сегодня необходимо было чувствовать. Лёд был свежим, ровным, без единого следа и вмятины. Первый прыжок получился хорошо. Второй - лучше. К четвёртому её лёгкие горели, а глаза щипало. Медведева каталась быстро; мышцы вспоминали технику до того, как мозг успевал вмешаться. В этом повторении было облегчение: разгон, отрыв, вращение, приземление. Вновь, вновь и вновь. Старые привычки в этих стенах возвращались быстрее воспоминаний. То, как она вела плечами во время вращений. Положение ног при заходе на лутц, от которого Медведеву отучили в Крикете. Заметив это, она дёрнула ноги во время прыжка - злобно, перекрутив вращение, и едва спасла приземление острым ударом, звук которого разнёсся по всему катку. «Правильно. Пусть слышат», - подумала Женя, уже набирая скорость для нового захода. Без паузы, воды и воздуха. Она была здесь не для спокойствия и контроля. Перед ней поставили ультиматум: тренируешься в Хрустальном со старым тренером или не тренируешься вообще. И не тренироваться было невозможно. В этот раз прыжок повалился. Слишком ранний заход и резкий удар ладонями об лёд пробежали по телу подобно шоковой волне. Фигуристка посчитала до трёх и поднялась, не оглядываясь. - Заново, - прошептала она. Ноги затрясло, но Женя это проигнорировала. В попытке пересилить прыжок Медведева заставила себя разогнаться, набрать высоту - будто лёд можно было запугать, подчинить, принудить. Но приземление вышло кривым. Она почувствовала, как пот, холодный и леденящий, скопился у основания шеи. - Хватит. - Слово прорезало тишину катка с точностью скальпеля. Фигуристка застыла посреди разгона, лезвием конька вырезая дугу, прежде чем остановиться. Она знала этот голос лучше, чем свой собственный. Он не смягчился со временем, а наоборот, заострился, укутавшись в панцирь монотонности и равнодушия. Медведева развернулась. Тутберидзе стояла на противоположном конце катка со скрещенными руками и идеальной осанкой. Она не пыталась приблизиться, по привычке ожидая, что к ней подойдут ближе или сломаются пытаясь. Женя продолжила раскатку, стараясь отъехать как можно дальше от тренера. За последние два года они говорили лишь единожды. Разговор вышел механическим, скупым и по делу - будто они обе пытались не сказать слишком многого, поэтому решили не говорить ничего. Но Этери, пусть и по просьбе Федерации, приняла её обратно. А это знание было всем. - Я сказала: хватит, - повторила Этери почти гавкнув, выдавливая гласные с силой аллигатора, вцепившегося в добычу. - Я ещё не закончила, - ответила Женя. - А тебя спрашивали? - холодно поинтересовалась блондинка. Наконец она подъехала ближе, целенаправленно и запредельно близко. Медведева чувствовала тепло её тела в холодном воздухе, видела острый взгляд, блуждающий по лицу, и заметила, что эти алмазно точные руки с пальцами пианистки сейчас немного тряслись. - Ты больше не можешь мне указывать, - сказала фигуристка спокойным голосом и в тот же момент возненавидела то, как репетированно это звучало. Возвращаться к формальному «вы» после всего, что между ними было, казалось абсурдом. - Я буду тебе указывать, когда ты пытаешься себя травмировать, - отрезала тренер. - Что ты сейчас и делала. Неоднократно. - У меня были тренировки и тяжелее, - фыркнула Медведева. - Я знаю, - вздохнула Тутберидзе. Это звучало хуже любой критики, хуже десятков показных интервью и оскорблений, выкрикнутых, написанных и вмятых ими друг в друга. Раньше Женя могла переносить такие нагрузки. Теперь - нет. Тишина растянулась между ними, полная неозвученного и нежеланного. Глаза Этери обвели её тело, осанку, отметив лёгкую дрожь в коленях, каталогизируя все недостатки и победы с одинаковой точностью. В карих глазах промелькнула гордость. Враждебность. И что-то похожее на сожаление, быстро затоптанное словами: - Тебе не нужно ничего доказывать. - Какая щедрость, - Женя рассмеялась резко и горько. - Ты вернулась, - сказала Этери. - Это уже что-то значит. - Она ухмыльнулась. Улыбка эта была больше похожа на оскал. - Я здесь, потому что мне некуда было больше идти, - вздохнула фигуристка. - И ты, Этери Георгиевна, это прекрасно знаешь. Обращение прозвучало как плевок. Они обе помнили, что всего пару лет назад оно звучало как «Тери», легкое и с придыханием. И это отравляло обеих. - Осторожно, Женечка. Не. - Слова прозвучали слишком близко, и Медведева отвела взгляд. - Вон со льда. Разогрейся. Нормально начинаем через пятнадцать минут, - сказала тренер, уже идя к своему привычному месту за бортиком. - Нормально? - с обидой переспросила Женя. - Да. С планом, а не с самоистязанием. Хотелось поспорить. Крикнуть, что это её право - выбирать боль. Что она выжила вдали, в другом месте, и была желанна, чествуема и любима, при этом не будучи чьим-то продуктом. Вместо этого Медведева просто кивнула. Вышла со льда и, с кричащими от боли мышцами , дошла до скамейки. Тремор в теле, пережившем слишком большую нагрузку, теперь был очевиден, и фигуристка попыталась привести дыхание в норму. На другой стороне катка Этери наблюдала за ней с напряжением, граничащей с уважением. Или недоверием. Эти чувства всегда сплетались в ней в единый комок. Журналисты называли это воссоединением века. Чудом. Но Женя понимала, что её возвращение в родные стены, к Тутберидзе, которая с семи лет учила её всему: как кататься, краситься, скрывать слёзы и любить, было отнюдь не примирением. Они могли существовать под одной крышей, могли молчать и делать вид, что последние два года не разорвали их. Но это было не воссоединением, а просто прекращением огня. Медведева отпила воды, отказываясь смотреть на женщину, сидящую за бортиком. Она обязательно посмотрит на неё позже. Только не сейчас. *** Они обосновались в рутине как люди, пережившие катастрофу и отказывающиеся признавать наличие руин. Тренировки начинались в девять каждое утро. Первой всегда приходила Этери, а пять минут спустя - Женя, будто пунктуальность была для них ещё одной границей. Они приветствовали друг друга дипломатичными кивками и молчанием. Молчание это, казалось, пропитало собой каждый угол «Хрустального». Меньше фигуристов, меньше родителей, меньше амбиций, раздающихся эхом по льду. Пандемия свела всё к необходимому минимуму, оголяя пространство и души. И в этой оголённости напряжению было некуда деться. Они говорили только о катании. - Твой заход слишком быстрый, - Останавливала Этери её на секунду. - Ось прыжка плывёт, - говорила она посреди прокатки. - Заново. Тутберидзе перестала кричать. Раньше каждая, даже самая продуктивная тренировка сопровождалась повышенным голосом. Не со злости, а от желания достучаться. Теперь злость тренера жила в отказе отрывать от Медведевой взгляд, в скрупулёзном подсчёте вращений и трате выносливости. «Ещё секунда - и ты сломаешься», - читала фигуристка во взгляде карих глаз, сверлящих из любой точки катка. Женя, конечно, замечала это. Но просто кивала и продолжала пытаться. И кивки эти не оставляли ни намёка на неповиновение. Она не задавала вопросов, не шутила, не жаловалась, даже когда старые травмы напоминали о себе посреди каскада, который ещё пару лет назад давался без задержек. Когда Этери говорила взять перерыв, Женя отдыхала. Когда нет - работала за троих. Но они обе знали: это была лишь передышка. Избегание прошлого посредством утопления его в логистике, набросках хореографии и музыке. Их разговоры о будущем были лишь теорией, гипотетической возможностью соревнований и выступлений, на которую обе всерьёз не рассчитывали. Но иногда, всего на секунду, казалось, что не было ни перелома, ни Карениной, ни серебра Пхёнчхана, ни двух лет Орсера и тихой взаимной ненависти. Тутберидзе скорректировала угол её приземления до того, как произошла ошибка, подняв руку в знакомом жесте, и Медведева остановилась, не достигнув захода. Фигуристка приспособилась автоматически - тело отреагировало быстрее, чем разум. И на мгновение они вернулись к старым Жене и Тери, точно знающим друг друга каждой клеткой тела. Но такие моменты быстро проходили. Иногда Этери обращалась с другими фигуристками с чем-то вроде милости и понимания. Медведевой доставалось лишь безжалостное внимание. Каждый удачный прыжок был расчленён на ошибки. Каждая слабость - записана. А похвала, если и выскальзывалась, то клинически холодно. - Это было приемлемо, - однажды сказала блондинка после тренировки, где Женя с филигранной точностью приземлила всё. Фигуристка просто кивнула, пытаясь удержать сердце от ускорения. Ей не должно было быть приятно. Они никогда не говорили о 2018. Но он всё равно жил между ними - незримый, не покидающий ни один их разговор, взгляд или вздох. - Нам нужно быть реалистами, - сказала однажды Этери во время разминки. - Насчёт чего? - спросила Женя, не отрывая взгляда от собственных ног. - Насчёт темпа, - ответила Тутберидзе, и её голос прозвучал почти как сомнение. - Хорошо, - ответила Медведева. Спокойно. Слишком спокойно. - Поменяем темп. Ночью тренер переписала весь план тренировок и не назвала никому причины. И точно не упомянула, что заметила, как Женя после тренировок крючится от боли. Они почти не касались друг друга. Это было в новинку. Раньше на каждом занятии Этери поправляла её осанку пальцами на рёбрах, направляла вращения руками на талии или стояла достаточно близко, чтобы её ноги касались Жениных. Их тела были родными, знакомыми друг другу на уровне подсознания. Теперь дистанция оберегалась как святыня, а когда касаний было не избежать, они происходили мгновенно и оставляло обеих с незримыми ожогами. Но они не переставали замечать друг друга. Тутберидзе отслеживала усталость фигуристки так же, как раньше отслеживала её настроение. Медведева отмечала, когда тренер замолкала, как она задерживалась после занятий, как смягчался её взгляд на полсекунды, когда она думала, что никто не смотрит. Однажды утром Женя совершила прыжок, которой изменила после ухода. Более рискованный заезд, более аккуратное вращение. Что-то, чего не было в их общем словаре движений. Этери сразу это заметила, но никак не прокомментировала. Просто спокойно сказала: - Добавь это во вторую половину. - Хорошо, - ответила фигуристка, взглянув лишь мельком. В тот момент они ближе всего подошли к откровенности. К концу недели их отношения выглядели почти изящными. Не мир. Не доверие. Действующее соглашение, основанное на старых знаниях и новой сдержанности. Они общались друг с другом с осторожностью людей, имеющих дело со взрывчаткой, которую сами таковой не считали. И если бы кто-нибудь спросил, Этери и Женя назвали бы это прогрессом. На самом деле это было не так