Иноземка

«От лица Асти»

845 год. Трост. Ломбард.

Трост встретил меня мелкой, противной моросью. Серое небо нависало над городом, как тяжёлое одеяло — мокрое, промозглое, придавливающее к земле все звуки, все краски, все надежды. Оно было не просто серым — оно было мёртвым. Таким же мёртвым, как лица беженцев, которые бродили по улицам, не зная, куда идти и что делать. Дождь издавал уже надоедливые звуки. Он не был сильным — тем, что смывает грязь с мостовых и приносит облегчение. Он был мелким, противным, липким. Он забирался под воротник, за шиворот, заставлял ёжиться, но не давал прохлады — только сырость и раздражение. С каждой каплей он становился всё сильнее. Будто небо решило вылить на землю всю свою тоску за один день. Вода стекала по воротнику моего плаща, собиралась в маленькие лужицы на плечах, капала на лицо, смешиваясь с тем, что я не позволяла себе назвать слезами. Лужи отражали мутные силуэты прохожих. Люди торопились по своим делам, закутавшись в потрёпанные пальто, прижимая к груди свёртки с провизией, хлебом, дешёвым тряпьём. Они шли быстро, опустив головы, не глядя по сторонам. Каждый сам за себя. Каждый спасает то, что может. Никто не смотрел по сторонам. Всем было плевать. В Тросте, как и в любом приграничном городе, люди давно научились не замечать чужих проблем, своих хватало… Вот и сейчас они проходили так же мимо беженцев, которые сидели под кровлями домов и укрывались от дождя как могли. Людей было много… очень много… Видимо, на этих не осталось мест в специальных лагерях, которые правительство организовало в спешке, — слишком мало навесов, слишком мало одеял, слишком мало еды. Поэтому они и блуждали по улицам Троста, как тени, как неприкаянные души, которым не нашлось места среди живых. Всех беженцев отправили именно сюда. Тут было основное скопление. Это было их временное убежище. Дети, женщины, мужчины, старики и бабушки — все, кто смог спастись после падения Шиганшины. Все, кого не съели титаны, не раздавили обломки, не затоптала паникующая толпа. Я смотрела на них, и внутри всё переворачивалось. Маленькая девочка лет пяти сидела на ступеньках чужого дома, прижав к груди грязную куклу с оторванной рукой. Её платьице было мокрым, волосы слиплись, на лице — полосы от слёз и грязи. Она не плакала. Она просто смотрела в пустоту, и этот взгляд — пустой, детский, потерянный — резал душу острее любого клинка. Рядом с ней — старуха в рваном платке, перебирающая чётки сухими, костлявыми пальцами. Губы её шевелились — она молилась. Молилась о том, чтобы закончился этот кошмар, чтобы вернулись её дети, чтобы боги сжалились, но боги молчали или их не было вовсе. Мужчина средних лет сидел на своём узле с пожитками и смотрел в одну точку — пустыми, стеклянными глазами. Его рука лежала на плече мальчика лет двенадцати. Сын, единственное, что у него осталось. Жена пропала. Дочь пропала. Дом разрушен. Он даже не знал, есть ли куда возвращаться. Тяжёлое зрелище. Было очень тяжело смотреть на их лица. На эту смесь страха, усталости, отчаяния и — у некоторых — уже полного отсутствия каких-либо эмоций. Пустота. Такая же пустота, какая была во мне последние две недели. Я отвела взгляд. Я смотрела вперёд, на серую стену дома, на мокрую брусчатку, на свои сапоги, которые хлюпали по лужам. «Я помогу вам, чем смогу. Хотя бы кому-то, но помогу» Эта мысль была единственным, что держало меня на ногах. Я уже подходила к месту, в которое направлялась. Ломбард располагался в торговом квартале, недалеко от рынка. Здание притулилось между лавкой мясника и забегаловкой, из которой пахло кислым супом и дешёвым табаком — запах въелся в стены, в мостовую, в сам воздух этого квартала. Внешне ломбард не был особо привлекательным. Пожелтевшая вывеска с тремя золотыми монетами болталась на одной петле, готовая сорваться при первом сильном порыве ветра. Краска на ней облупилась, буквы стёрлись — невозможно было прочитать название, если бы я не знала его заранее. Дубовая дверь с массивным замком выглядела так, будто охраняла не вход, а вход охранял её. Тяжёлая, неудобная, с ручкой в виде львиной головы — патина покрывала бронзу зелёным налётом времени. Стены — тёмно-серые, с облупившейся штукатуркой, из-под которой проглядывал старый, потрескавшийся кирпич. Кирпич был красным когда-то, но от времени и сырости стал бурым, почти чёрным — цвета запёкшейся крови. Запах сырости и пыли ударил в нос, как только я переступила порог. Тяжёлый, спёртый воздух — как в подвале, где годами никто не проветривал. И ещё что-то — дешёвые духи, которыми хозяйка пыталась перебить запах плесени. Розовая вода или что-то подобное, приторное, душное. Она только смешала их в тошнотворный коктейль, от которого начинала болеть голова. Внутри ломбард выглядел получше, чем снаружи. Высокий деревянный прилавок с решёткой до самого потолка отделял посетителей от хозяйской территории. Решётка была кованой, с замысловатыми узорами — листьями и цветами, — но за ней угадывалась сталь. Сталь, которая не пропустит никого, если хозяйка не захочет. Деревянные стеллажи, забитые вещами, тянулись вдоль стен. Они были сделаны из тёмного дуба, массивные, с резными ножками, когда-то дорогие, но теперь покрытые пылью и паутиной. Вещи лежали неровно, кое-как — будто их сгружали наспех, не разбирая. Драгоценности — кольца, серьги, броши, диадемы, подвески. Мерцали в тусклом свете масляных ламп, бросая блики на потолок, на стены, на лицо хозяйки. Золото сверкало, даже когда лежало в пыли. Дорогие ткани — шёлк, парча, бархат — но выцветшие. Когда-то яркий шёлк теперь напоминал осенние листья, потерявшие свою зелень. Парча с золотыми нитями потускнела, нити истёрлись, местами лопнули. Бархат выцвел и облез, обнажая грубую основу. Были даже книги в кожаных переплётах, с потёртыми корешками и выцветшими буквами на титульных листах. Я насчитала штук двадцать — «История стен», «Трактат о титанах», «Ботаника для лекарей» — старые, пыльные, никому не нужные. И хозяйка злая, толстая, с безобразной улыбкой. Она сидела за прилавком, как паук в центре паутины. Её тело — грузное, обвисшее — занимало почти весь стул, широкий табурет, сколоченный специально под её размеры. Платье — тёмно-бордовое, с кружевами и оборками, — трещало по швам, обтягивая её бока. В очках с толстыми линзами, которые делали её глаза неестественно большими и похожими на рыбьи. Стекло поблёскивало, отражая лампы, и за ним мелькали быстрые, цепкие зрачки. По ней было видно — она та, кто считает каждую монету и никогда не упустит своей выгоды. Она была не бедна, но и не сильно богата — денег на хорошую жизнь у неё хватало, но излишеств она себе не позволяла. Я подошла к прилавку и достала из сумки мешочек с украшениями. Мешочек был кожаным, тёмно-коричневым, с потёртостями на уголках и выцветшей тесьмой. Я развязала тесёмку — пальцы слушались, хотя внутри всё дрожало — и высыпала содержимое на потемневшее от времени дерево. Золото засверкало даже в этом тусклом свете. Кольцо с бриллиантом — чистая вода, камень весом не меньше пяти каратов, в старинной оправе, с гравировкой на внутренней стороне. Брошь из агата в серебряной оправе — камень переливался серыми и белыми полосами. Черепаховый гребень — искусная резьба, каждая деталь проработана с любовью. Золотая цепь — тяжёлая, массивная, каждое звено скреплено вручную. Жемчужное ожерелье — жемчуг ровный, круглый, одного размера — редкость по нынешним временам. Браслет из гладкого золота — без камней, без гравировки, лаконичный и дорогой. Три пары золотых серёг с аметистом и янтарём. Янтарь. Тёмно-золотистый, с красными прожилками, как пламя. Камни были неправильной формы, но от этого только красивее. Женщина наклонилась вперёд. Её глаза — огромные за линзами — забегали по вещам, цепляясь за каждый камень, за каждый изгиб металла. Она пыталась вычислить меня. Понять, откуда у такой молодой девушки могли оказаться подобные драгоценности. Она вертела головой, как птица, и её двойной подбородок колыхался при каждом движении. — Откуда у вас столько украшений, мисс? — спросила она, прищуриваясь. В её голосе сквозило подозрение — острое, как запах уксуса. И зависть — густая, липкая, как тот самый запах её дешёвых духов. И какая-то неуверенность. Она боялась продешевить, но боялась и переплатить. Жадность и страх боролись в ней, и страх, кажется, проигрывал. — Подарили, — кротко ответила я. Мне сейчас было совсем не до расспросов этой женщины. Мне нужны были деньги. И побольше, желательно. Если она думает, что я их украла — пусть так и думает. Мне плевать. Моя совесть чиста. Все эти украшения мне дарили люди, которым я была небезразлична. Мужчины, которые хотели завоевать моё расположение. Женщина хмыкнула — коротко, гнусаво, как свинья, которой недодали еды — и стала осматривать ювелирные украшения под лупой. Она крутила каждое изделие в пухлых пальцах, подносила к глазам, что-то бормотала себе под нос — то ли оценивая, то ли просто ворча. Лупа блестела в её пальцах, отражала жёлтый свет масляной лампы, висящей под потолком. Камни под лупой казались огромными, их грани увеличивались, бликовали, вспыхивали огнём, которого у них не было. Я ждала скрестила руки на груди. Смотрела на неё сверху вниз, хотя она и сидела, а я стояла. Взгляд у меня был тяжёлый — такой, от которого у новобранцев подкашивались колени, а у бывалых солдат перехватывало дыхание. Я специально не моргала, создавая давление. Ей должно быть некомфортно. Чем быстрее она закончит, тем быстрее я уйду. — Десять тысяч золотых цена данным изделиям, — наконец сказала она, поднимая на меня глаза. Она смотрела мне прямо в лицо — проверяла реакцию, но я не дрогнула. Только бровь чуть приподнялась. Я про себя усмехнулась, но виду не подала. Десять тысяч. Она решила обмануть меня и ободрать. Поставить самую низкую цену, как будто перед ней стояла наивная дурочка из благородной семьи, которая понятия не имеет о настоящей стоимости вещей в своих руках. Жадность пересилила страх. Плохой признак. Для неё. Ломбард в Тросте — это не то место, где по достоинству и качественно оценят ювелирные украшения. Трост особо ничем не отличался от Шиганшины. Было побольше заведений, побольше людей, город выглядел немного лучше — чище, ухоженнее, но особенно ничем он и не отличался. Ну, насчёт людей — пожалуй, отличался. Здесь они были хитрее, умнее и коварнее. В Шиганшине я мало видела людей, которые так и хотят ободрать тебя до нитки, а тут — на каждом углу. Каждый второй готов продать родную мать за лишнюю монету. Каждый третий — ударить в спину, если это сулит выгоду. Я глубоко вздохнула. Выпрямила спину. Расправила плечи. Посмотрела на женщину в упор — так, чтобы она видела только мои зрачки, и больше ничего. — Двадцать тысяч золотых, — сказала я. Голос был ровным и спокойным. В нём не было угрозы — только уверенность, только знание и сила, которую не купить за деньги. — Мисс, ну что вы, какие двадцать тысяч, здесь же… — не успела она договорить. Я перебила её, без крика и поспешности. — Здесь находится золотое кольцо из чистого золота с бриллиантом. Брошь из агата в серебряной оправе. Черепаховый гребень. Золотая цепь. Жемчужное ожерелье. Браслет из гладкого золота. И всё это в идеальном состоянии. Я уже молчу про три пары золотых серёг с аметистом и янтарём. Я сделала паузу. Посмотрела на неё. На её расширившиеся глаза, на дрогнувшие губы, на то, как она сглотнула — тяжело, с трудом. — Если вы не способны по достоинству оценить данные изделия — нам не о чём разговаривать. Я начала неспешно и спокойно собирать украшения обратно в мешочек, каждое движение было плавным. Я не спешила, давала ей время подумать — и испугаться, что упустит выгоду. — Мисс, двадцать тысяч — я даже не знаю… — женщина заёрзала на стуле. Её пухлые пальцы забегали по прилавку, комкая край скатерти. Она покраснела — не от смущения, от напряжения. — Двадцать две тысячи, — сказала я, даже не поднимая головы. — Мисс… — Двадцать пять, — продолжила я, аккуратно завязывая мешочек. — Я могу и до бесконечности считать. Я подняла на неё глаза. В этот раз — с той самой тяжестью. С тем самым взглядом, который заставлял мужчин в два раза больше меня отводить глаза первыми. Взглядом, которым я видела насквозь, который говорил «Не пытайся меня обмануть». В моих глазах — тёмных, глубоких, как бездонный колодец — не было злобы. Была только правда. И уверенность, что я добьюсь своего. — В ваших интересах забрать данные украшения по цене, которую я предлагаю. В столице за эти изделия можно купить хорошую торговую лавку на рынке. Тем более, смотря на ваши украшения, я не вижу ни одного, который будет сделан из янтаря, а янтарь у нас слишком уж ценится. Женщина побледнела. Краска отхлынула от её щёк, оставив их серыми, почти пепельными. Губы её сжались в тонкую нитку — без кровинки. На лбу выступили мелкие капельки пота, которые она тут же смахнула дрожащей рукой. Она поняла. Я не торгуюсь. Я ставлю условия. — Как скажете, — пробубнила она наконец. Она пересчитывала монеты долго. С какой-то болезненной медлительностью. Будто надеялась, что я передумаю. Будто каждая монета, переходящая из её рук в мои, отнимала у неё часть души. Жадность… болезненная, первобытная жадность. Она отсчитывала золотые кругляши, складывая их в стопки по десять. Пальцы её дрожали, иногда монеты падали и звенели по дереву, и она ловила их с неловкостью, почти с отчаянием. Три кожаных мешка тяжело легли на прилавок. Маленькие, но увесистые. Они глухо стукнули о дерево, и монеты внутри звякнули — основательно, весомо, многообещающе. Она вручила их мне с таким выражением, будто съела собаку и запила её уксусом. Губы были плотно сжаты, ноздри раздувались, в глазах — тоска. — Спасибо, — сказала я, беря мешки. Взвесила их в руках. Какие тяжёленькие. Двадцать пять тысяч золотых. Цена украшений, которые дарили мне на память, на счастье, на любовь. Цена моей прошлой жизни. Я выскочила из заведения, даже не оглянувшись.

Улица Троста.

Дверь за мной захлопнулась с глухим стуком, и я снова оказалась под дождём. Холодные капли ударили по лицу — по щекам, по лбу, по губам. Я даже не зажмурилась. Я смотрела на серое небо, и мне казалось, что я вынырнула из болота на свежий воздух. Стоило бы, конечно, перепроверить монеты — взвесить, пересчитать, проверить, не обманула ли она меня. Но я была уверена: она бы не посмела меня обмануть. Мой взгляд — тот самый, тяжёлый — засел в ней надолго. Она будет ещё неделю вздрагивать по ночам, вспоминая его. Я на быстрых парах помчалась к дому Генри. Генри — мой давний знакомый. Ну как мой — скорее, Копера, который позже стал и моим. Он живёт в Тросте уже много лет. Хороший и надёжный парень, не из тех, кто бросает друзей в беде. Мы познакомились через Копера — они были друзьями детства. Росли в одном районе Шиганшины, играли в одних дворах, дрались с одними мальчишками. Когда я вместе с Копером пошла в Разведкорпус, Генри переехал в Трост — у него были другие планы, но связь они не теряли. Он знает про меня много. Знает про мою карьеру. Знает про Копера. Знает про Эрвина. Знает про то, что случилось две недели назад — падение Шиганшины, моё возвращение к клинку. Генри работает в Стехесе. В какой-то службе, которая собирает информацию для правительства. Советником какого-то важного буржуя. Имя которого я даже не пыталась запомнить — все эти жирные крысы из столицы для меня на одно лицо. Многие его там уважают. Не за деньги — за ум. Он умеет слушать. Умеет молчать. Умеет добывать информацию там, где другие не рискнули бы сунуться. Он узнаёт про все приказы из столицы быстрее, чем их отдают. Вот и сейчас — когда я узнала, что завтра многих отправят за стену Марии сражаться против титанов — я сразу же с ним связалась. «Операция по возвращению стены Марии». Благородное название для самого отвратительного из всех приказов, которые я когда-либо слышала. Правители — эти сытые, перепуганные крысы в Сине — решили проблему перенаселения и нехватки провизии самым простым способом. Отправить лишние рты за стену. Не в сражение за свободу — на утилизацию. От этой мысли меня тошнило. Этих людей отправляют на смерть. Пятьдесят тысяч человек. Я уверена — вернутся единицы, не больше. Те, кому просто повезёт, а остальные… останутся там, за стеной, среди грязи и крови. Их даже некому будет похоронить. Многие дети останутся сиротами. Многие жёны — вдовами. Многие матери — без сыновей, хотя и женщин не пожалеют — отправят всех. Останутся только дети, если останутся… И никто не скажет им правды. Никто не признается, что их родных просто списали, как старых лошадей, которые больше не могут тянуть повозку. Я уже подходила к знакомому дому.

Трост. Дом Генри.

Дом Генри стоял в тихом переулке, вдали от шумных улиц и вечно орущих торговок. Переулок был узким, мощённым булыжником, с редкими лужами и парочкой фонарей — старых, кованых, с мутными стёклами. Высокое здание из серого камня, с резными ставнями и массивной дубовой дверью. Окна были узкими, с арочными перемычками, как в старинных особняках. На ставнях — резьба: виноградные лозы и гроздья, почти стёршиеся от времени. На окнах — цветы в горшках. Герань, красная, как капли крови. И ещё что-то белое, мелкое, пахнущее сладко. Генри говорил, что их посадила его мать, много лет назад. Теперь он сам за ними ухаживает — поливает, пересаживает, разговаривает, когда ему грустно. Я постучала кулаком — три удара, коротких и отрывистых. Дверь не открылась. Ждала. Секунда. Другая. Третья. Уже хотела стучать второй раз, но внутри щёлкнул замок — громко, уверенно. Дверь приоткрылась. В щели показалось лицо Генри. Выглядел он помято. Тёмные круги под глазами — фиолетовые, почти чёрные, как у человека, который не спал несколько ночей. Небритая щетина на подбородке — светлая, рыжеватая, колючая. Рубашка не застёгнута на две верхние пуговицы, воротник расстегнут, видны ключицы. Карие глаза — уставшие, но внимательные — смотрели на меня с какой-то странной смесью облегчения и тревоги. — Может, впустишь? — спросила я. На улице моросил дождь. Холодный, осенний, противный. Вода стекала с моего капюшона, капала на порог, собиралась в маленькие лужицы, а он стоял и уставился на меня как на экспонат в музее. — Дорого мне обходятся твои «впустишь», — сказал он наконец, отходя в сторону и пропуская меня. Я шагнула через порог. Внутри пахло деревом — старым, тёплым, чуть сладковатым. И старыми книгами — кожа, бумага, плесень, но плесень приятная, не та, что в подвалах. И ещё — свежезаваренным чаем. Генри всегда заваривал его, даже если не спал всю ночь. Мятный, терпкий, с ложкой мёда. Я чувствовала его запах, и он немного успокаивал. Я прошла по коридору. Половицы скрипели под ногами — Генри обещал починить их уже года три, но всё никак не находил времени. Стены были увешаны старыми картами и гравюрами. Карта Стен — огромная, во всю стену, с пометками и стрелками. Карта территории за стеной — пустая, белая, с редкими пятнами исследованных мест. Портреты каких-то важных людей, которых я не знала — в париках, с медалями, с напыщенными выражениями лиц. Я свернула в его кабинет.

Дом Генри. Кабинет.

Комната была просторной, с высокими потолками и тяжёлыми шторами из тёмно-зелёного бархата. Шторы были задвинуты — дневной свет не проникал, только жёлтый свет настольной лампы и красные угли в камине, который почти догорел. Огромный письменный стол из тёмного дуба, заваленный бумагами. Папки, свитки, письма, черновики — всё вперемешку. Генри никогда не был аккуратным, в отличие от Эрвина. Генри был творческим хаосом. Настольная лампа с зелёным абажуром — медная, старая, с потёртостями — отбрасывала тёплый, уютный свет. Она освещала стол и его окрестности, оставляя углы комнаты в тени. Камин не горел — осень ещё не успела войти в полную силу, и в комнате было не холодно, а просто прохладно, но я всё равно поёжилась — дождь промочил меня до костей. Я скинула чёрный капюшон. Черные, как уголь, волосы рассыпались по плечам — влажные, тяжёлые, сосульками свисающие вдоль лица. Они прилипали к щекам, ко лбу, к шее. Я провела рукой, откидывая их назад, но они снова падали. Генри последовал за мной, облокотился на косяк. Скрестил руки на груди. Его поза была расслабленной, но в глазах — напряжение. — Есть ещё какие-нибудь новости? — спросила я, поворачиваясь к нему. — Больше ничего не говорили, — коротко и по делу ответил он. Генри не любил пустых слов. Я вздохнула и подошла к окну. Отодвинула край шторы — тяжёлой, неудобной, пахнущей пылью — и выглянула на улицу. Там было серо, мокро и пусто… Люди попрятались по домам, спасаясь от дождя. Только редкие фигуры торопились по своим делам — закутавшись в плащи с головой, прижимаясь к стенам, пряча лица от ветра. Дождь моросил — мелкий, бесконечный, унылый. Фонари горели тускло, разбрасывая жёлтые круги на мокрую брусчатку. Их свет отражался в лужах, расплываясь, искажаясь. — Сколько детей останутся сиротами? — спросила я, не оборачиваясь. Я хотела хоть как-нибудь им помочь. Хотя бы кому-нибудь. После того, как их родителей, бабушек и дедушек отправят за стену Марии, очень многие дети останутся одни. — Больше двадцати тысяч, — сказал Генри. Я закрыла глаза. Двадцать тысяч… Число ударило по сознанию, как пощёчина. Я представила их — маленьких, испуганных, голодных, которые не понимают, куда ушли мама и папа, которые ждут их у дверей, всматриваясь в темноту, которые будут плакать по ночам, прижимая к груди единственную оставшуюся игрушку. — Знаешь, — сказал Генри тихо, и в его голосе зазвучала усталость, — правительство уже подготовило приюты, но их хватит от силы на треть. — А остальные? — Остальные… — он замолчал. Не договорил. Я знала, что будет с остальными. Их либо скинут в Подземный город, как преступников, либо даже заморачиваться не будут и оставят на улицах, где они все умрут от голода и холода или от болезни, где в конце любого из «либо» их будет ждать смерть. Медленная, болезненная и одинокая. Я подошла к его столу. Кинула мешки с золотом на столешницу. Они упали с глухим стуком — один, второй, третий. Монеты внутри звякнули — глухо, тяжело, обнадёживающе. — Значит, хотя бы некоторые выживут, — выдохнула я. — Сколько там? — кивком показал на мешки Генри. — Двадцать пять тысяч золотых. — Ты же понимаешь, что это очень мало. — Знаю. Я кинула на мешки раздражённый взгляд. Денег и правда было мало… Очень мало… Капля в море… Крошка… Почти ничто… Чтобы обеспечить жизнь хотя бы до подросткового возраста одному ребёнку, потребуется не менее пяти тысяч. На двадцать тысяч детей нужны были сотни тысяч, а у меня — двадцать пять. Генри подошёл к мешкам. Поднял один, подкинул на ладони — оценивая вес. Поймал. Золото звякнуло — сухо, деловито. — Хоть какая-то польза от твоих ухажёров, — с сарказмом сказал он. Я скривилась. — Мне плевать хотелось на их подарки, — ответила я. — Они такие же пустые, как и они сами. — Даже на серьги Эрвина? — с ухмылкой на лице спросил Генри. — Ты ведь не продала их? Я замерла. Краска чуть прилила к щекам — не от смущения, от злости. Глаза сузились. Он знал. Конечно, знал. Он знает всё, что произошло между нами. Он всё и про всех знает — это его работа. Знает от и до. Бесит. Но я не могла злиться на него по-настоящему — он был другом. Единственным, кто остался из прошлой жизни. — Не продала, — ответила я сухо. Генри усмехнулся. Коротко, тепло, без насмешки. Поставил мешок обратно на стол. — Ты же скучаешь по нему, — сказал он, и в голосе не было вопроса. Было утверждение. — Так почему не прощаешь? — Потому что не могу. Я отвела глаза. Посмотрела в сторону — на карту, на лампу, на свои руки, лежащие на столе. Я врала. Я давно его простила, но просто не могла вернуться. Не могла заставить себя переступить через эту грань. Просто не могла. Генри подошёл ближе. Остановился в шаге от меня. Его тень упала на стол, на мешки, на мои руки. — Он извинялся и сожалел, — сказал он, и в голосе послышалась защита Эрвина. Мужская солидарность. Бесит. — От его извилений ничего не изменится, — сказала я, так и не глядя на него. — Астя. Генри подошёл ко мне. Поднял мой подбородок — пальцами, твёрдо, но не грубо. Его ладонь была теплой, сухой, с мозолями на пальцах — от пера, от оружия. Он был выше меня. Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с его карими глазами. В них — не осуждение. Не насмешка. Только усталая, взрослая мудрость. — Не отталкивай дорогих тебе людей, — сказал он тихо. — Ведь придёт день — и ты будешь об этом сожалеть. Он отпустил меня. Его рука опустилась, пальцы разжались. Отошёл к окну. Встал спиной ко мне, глядя на улицу, где всё так же моросил дождь. Я осталась стоять посреди кабинета, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое, тёплое, похожее на слёзы, но не слёзы. Может, я правда дура? Зачем я отталкиваю от себя дорогого мне человека? Мы прошли с ним многое… Но почему всё так тяжело? Я посмотрела на мешки с золотом. На свои руки, которые ещё помнили тяжесть клинка. На дверь, за которой начинался другой мир — мир, где не было места жалости. — Мне пора, — сказала я. Генри кивнул, не оборачиваясь. — Удачи тебе, Астя. С чем бы ты ни решила бороться. Я надела капюшон. Вышла в коридор. Открыла дверь.

Улица Троста.

Я направлялась к своему временному жилищу в Тросте. Почему не «дому»? Потому что это не дом. Дом — это что-то родное, куда хочется возвращаться всегда. Где пахнет знакомыми духами, где на столе ждёт ужин, где в кресле сидит кто-то, кому ты нужен. Мой дом в Шиганшине был разрушен. А мой второй дом — Разведкорпус… Это тяжело описать словами. Я боялась туда возвращаться. Хотя очень хотела. Безумно хотела. Там остались люди, которых я считала семьёй. Ханджи — с её безумными идеями и огромным сердцем. Мик — надёжный, как скала. Флагон — осторожный, но верный. И Эрвин… Я запретила себе думать о нём. Но чем сильнее я запрещала, тем больше он лез в голову. Дождь не прекращался. Холодные капли стекали по капюшону, падали на лицо, смешиваясь с тем, что я не позволяла себе назвать слезами. Улицы Троста были пустыми. Фонари горели тускло — через один, с перегоревшими лампами, с мутными стёклами. Их жёлтые круги дрожали на мокрой брусчатке, расплывались, искажались. Где-то далеко лаяла собака — тоскливо, надрывно, как будто чувствовала что-то, чего не чувствовали люди. Где-то плакал ребёнок — тихо, убаюкивающе, и женский голос напевал колыбельную. Песня была старой, из детства, и от неё становилось ещё больнее. Я шла быстро, опустив голову. Сапоги хлюпали по лужам. Вода затекала за голенища, но я не замечала холода. Внутри горело что-то другое. И тут я почувствовала это спиной. То самое чувство, которое никогда не подводило. Шестое чувство разведчика, которое спасло мне жизнь больше раз, чем я могу сосчитать. Чей-то взгляд. Кто-то смотрел на меня и следил. Волосы на затылке встали дыбом. Ладони мгновенно вспотели — не от страха, от готовности. Сердце забилось быстрее, но дыхание осталось ровным. Глубокий вдох. Выдох. Мышцы напряглись, центр тяжести сместился. Я резко обернулась. Высокая тень метнулась за угол здания. Исчезла в темноте переулка. Я не успела разглядеть лица — только силуэт. Широкие плечи. Длинные ноги. Быстрое, почти бесшумное движение. Капюшон, скрывающий голову. Кто-то, кто знал, как двигаться незаметно. Кто это? Кому я сдалась? Я напряглась. Мышцы мгновенно стали жёсткими, готовыми к бою. Ноги чуть согнулись в коленях, центр тяжести сместился вниз — поза, из которой можно в любой момент рвануть вперёд или уклониться от удара. Но лицо осталось спокойным. Маска, которую я носила годами. Ни один мускул не дрогнул. Я пошла дальше. Не оборачиваясь. Не подавая виду, что заметила слежку. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Больше я никого не видела. Странный человек смылся быстро — понял, что его заметили, и дал дёру. Умный. Осторожный. Не новичок. Странно это всё. Я подходила к дому.

Трост. Временное жилище Асти.

Невысокое здание в конце тихой улицы. Серые стены, покрытые трещинами и мхом. Тёмные окна — без штор, без света. Старая черепичная крыша, с которой свисали сосульки грязи. Дверь — крашеная, но краска давно облупилась, обнажив потемневшее дерево. Я посмотрела на ручку. Провела пальцами — едва касаясь. Открыта… Замок был взломан. Следы от отмычек — едва заметные царапины вокруг скважины. Профессионально… не новичок работал. Кто-то, кто знал, что делал. Инстинкт разведчика никогда меня не подводил. В доме кто-то был. Воры? Нашли у кого воровать. Поздно пришли. Всё, что можно было продать, я уже продала сама. Я достала кинжал. Металл тускло блеснул в свете уличного фонаря — короткая, удобная рукоять из чёрного дерева, лезвие с узким долом для крови. Не новое оружие, но верное. Клинок, который прошёл со мной через десятки боёв. Я знала его вес — ровно столько, чтобы рука не уставала. Его баланс — идеальный, под мою хватку. Его холод — родной. Медленно открыла дверь. Петли не скрипнули — я смазывала их месяц назад. Тишина. В доме было тихо. Очень тихо. И темно — шторы затянуты, лампа не горит. Только слабый серый свет с улицы пробивался сквозь щели, выхватывая из мрака силуэты мебели — стол, стул, шкаф, кровать. Я шагнула внутрь. Стараясь ступать бесшумно — сначала носок, потом пятка, перенос веса плавный, без рывков. Дыхание — ровное, через нос, беззвучное. И тут я почувствовала запах. Отдалённый, но узнаваемый. Мята и табак. Дорогой табак — не тот, что курят в дешёвых кабаках, не самокрутки из газетной бумаги. А тот, что продают в столице, в лавках для богатых. Сладковатый, чуть дымный, с привкусом чего-то неуловимого. Я не курю. Значит, курил кто-то другой. Кто-то, кто вошёл в мой дом без спроса. Кто-то, кто ждал меня в темноте. Я медленно двинулась вперёд, вдоль стены, держа кинжал наготове — лезвием вперёд, рукоять в правой руке, левая прикрывает корпус. Сердце билось ровно — адреналин уже вошёл в кровь, но руки не дрожали. Я была в своей стихии. Тьма не пугала меня. Тьма была моим союзником. И тут я заметила его. Кто-то сидел на стуле в углу комнаты. Расслабленно и уверенно, как будто имел на это полное право. Нога закинута на ногу. Руки скрещены на груди. Красный огонёк сигареты мерцал в темноте, выхватывая из мрака силуэт. Широкие плечи. Длинные ноги. Спокойная, почти ленивая поза. Капюшон натянут низко, скрывая лицо. Я не вздрогнула. Мышцы по всему телу мгновенно напряглись, готовые к взрыву. Но лицо осталось маской спокойствия. Я подходила медленно. Не скрываясь — он и так знал, что я здесь. Один шаг. Второй. Третий. Тень не шевелилась. Только огонёк сигареты — вдох, и он стал ярче. Выдох — и погас. А потом — всё случилось в долю секунды. Тень сорвалась со стула. Движение было стремительным, почти неуловимым. Я не успела даже моргнуть — а тень уже оказалась рядом. Кинжал выбили из моей руки. Удар пришёлся точно в запястье — больно, остро, жгуче. Кость хрустнула — не сломалась, но отозвалась тупой, гудящей болью. Оружие со звоном упало на пол и укатилось куда-то в темноту — в угол, под кровать. Я ответила — удар в солнечное сплетение. Но тень увернулась, будто знала, куда я буду бить, ещё до того, как я сама это поняла. Завязалась драка. Я не видела лица. Человек был выше меня, шире в плечах, на нём был капюшон, скрывающий черты — только подбородок и губы. Света в доме не было — только редкие блики с улицы, пробивающиеся сквозь щели в шторах. Но он был безумно сильным и ловким. Уворачивался от каждого моего удара с какой-то пугающей лёгкостью. Блок. Уход. Атака. Я ушла в сторону, пропуская его кулак мимо головы — воздух свистнул у виска. Ответила локтем — в грудь, но мимо — он отклонился, как тростник на ветру. Развернулся, пытаясь схватить меня за плечо — я нырнула под руку, выскользнула. Мы танцевали этот танец в темноте. Быстрый, смертоносный, молчаливый. Ни звука — только дыхание, только скрип половиц, только глухие удары. Я слышала, как колотится его сердце — или моё? — не разобрать. Я успела заметить — по мускулатуре, по очертаниям, по ширине плеч — мужчина. И он был опытный. Кто-то, кто прошёл через десятки таких же тёмных комнат, через десятки таких же схваток. Но и я была не промах. Он точно так же не мог по мне попасть. Моя реакция — результат тысяч часов тренировок, сотен боёв, десятков смертельных ситуаций. Я двигалась быстрее, чем думала. Тело знало, что делать, даже когда разум ещё только оценивал обстановку. Но всё-таки он попал по мне. Видимо, не такой я и уж не промах, раз по мне попали. Я пропустила удар — скользящий, по рёбрам. Не сильный, но достаточно точный, чтобы сбить дыхание. Воздух со свистом вырвался из лёгких, и в следующую секунду меня прижали к стене. Моё запястье — то самое, по которому он ударил в начале — оказалось вывернуто и прижато к холодной штукатурке. Камень был холодным, шершавым, он впивался в спину, в лопатки, в позвоночник. Другая рука держала нож у моего горла. Холодный металл коснулся кожи — чуть выше кадыка, на сонной артерии. Я замерла, ее потому, что испугалась. Потому что поняла: этот человек знал, что делал. Каждое его движение было точным. Он не оставил мне ни одного шанса на атаку. — Ну здравствуй, легендарная Кеп, — сказал мужской голос, но его я не узнала. Слышала его впервые. Такой холодный, стальной и безэмоциональный. Голос человека, который видел смерть так часто, что она перестала вызывать в нём какие-либо чувства. Голос человека, для которого клинок был продолжением руки.

Некоторые время спустя.

Тёплый свет разлился по всей комнате, выхватывая из темноты лица, мебель, разбросанные вещи. Я сморгнула — глаза привыкали к свету. И только сейчас смогла разглядеть незнакомца. Он был одет в простую, но дорогую одежду — тёмные брюки из плотной ткани, светлая рубашка с закатанными рукавами, открывающими жилистые, сильные предплечья. Вены вздувались под кожей, мышцы перекатывались при каждом движении. На ногах — высокие чёрные сапоги, начищенные до блеска, без единого пятнышка грязи. Растрёпанная чёрная чёлка падала на лоб — влажная от дождя, сосульками свисающая на глаза. Я перевела взгляд на его лицо. Бледное. С резкими, словно высеченными скульптором чертами. Высокие скулы — острые, выдающиеся. Прямой, чуть с горбинкой нос — сломан когда-то, сросся правильно, но шрам остался, едва заметный, на переносице. Тонкие губы — плотно сжатые, без тени улыбки. Без тени эмоций вообще. Аккуратная, небритая щетина — тёмная, жёсткая, подчёркивающая линию челюсти. В ней — ни капли небрежности, только строгий, мужской порядок. Черты, которые в ином контексте можно было бы счесть красивыми. Даже очень красивыми — правильные, симметричные, почти идеальные. Но сейчас это была маска. Маска абсолютной, леденящей оценки. Серве глаза. Цветом — промозглого зимнего неба над Тростом. Цветом — закалённой стали после ковки. Цветом — ледяной воды в глубине колодца. В них не было ни злобы, ни любопытства, ни усталости. Была только пустота. Пустота, готовая вобрать в себя любую информацию и ничего не отдать взамен. На нём был зелёный плащ Разведкорпуса. Эмблема Крыльев Свободы — на обоих плечах. Плащ был безупречно чист. Ни пятнышка грязи — хотя на улице лил дождь. Ни брызг крови — хотя он явно был в деле. Ни потрёпанности после долгой дороги — ни одной складки, аккуратный, почти педантичный, как будто он только что достал его из шкафа. Судя по описанию, это был… Леви Аккерман. Тот самый. Сильнейший воин человечества. Капитан Разведкорпуса. Человек, о котором ходили легенды. Которого боялись титаны. Которого уважали солдаты. Которого я никогда не видела в лицо — но слышала о нём достаточно. Представляла я его по-другому. Я думала, он будет ниже. По слухам, в оригинале он был невысоким, коренастым, с вечно недовольным выражением лица. Крепкий, плотный, как бык. Но этот… этот был высоким, на голову выше меня. Широкоплечим, но не массивным — скорее, поджарым, как хищник, готовый к прыжку. Длинные руки, длинные ноги — всё в нём было вытянутым, стремительным, смертоносным. Слухи очень исказили реальность, единственное попадание - это недовольное лицо. Он не расслабился. Я видела — его мышцы всё ещё были напряжены, готовые к новой атаке, если я попытаюсь что-то сделать. Он осматривал меня без стеснения, оценивающе и пристально. С головы до ног — от сапог до макушки. И обратно — по лицу, по фигуре, по позе. И в этих стальных глазах что-то дрогнуло. Микроскопическая трещина. Вспышка чего-то, что могло быть удивлением. Или разочарованием. Или даже лёгким раздражением. Он ожидал увидеть измождённую валькирию. Закалённого ветерана со шрамами на лице и ненавистью в глазах. Солдата, чей внешний вид кричал бы о его прошлом. Кто-то вроде него самого — с налётом смерти на лице и пустотой в глазах. Вместо этого перед ним стояла девушка. Почти девочка. Лицо с тонкими, почти кукольными чертами. Чистая, бледная кожа — без шрамов, без ожогов, без следов боёв. Аккуратный, чуть вздёрнутый нос — задорный, почти ребяческий. Пухлые, будто надутые губы — нежные, розовые, как у тех, кто не знал свиста пуль. Высокие скулы, обрамлённые волнами тёмных, длинных шелковистых волос, выбившихся из-под капюшона. Они падали на плечи, на грудь, на лицо — влажные, тяжелые, как струи дождя. Лицо ангела со старой церковной фрески, случайно забредшее в этот мир грязи и крови. Такая нежная, хрупкая, обманчивая красота. Если бы не глаза. Когда его взгляд встретился с моим, эта иллюзия рассыпалась в прах. В моих глазах — больших, тёмных, как беззвёздная ночь за Стеной — не было ничего от ангела. Там лежала сталь. Холодная, отполированная до зеркального блеска, закалённая в горниле потерь и пропитанная ядом предательства. Сталь, готовая в любую секунду превратиться в лезвие. Этот контраст — неземная, хрупкая внешность и смертоносный, профессиональный взгляд солдата-убийцы — явно ударил его с неожиданной силой. На миг в его безупречном самообладании появилась брешь. Я почти физически ощутила, как его мозг пытается свести эти две несводимые картинки в одну. Я стояла перед ним. Ростом я невысокая. Даже выпрямившись во весь рост — расправив плечи, запрокинув голову, встав на цыпочки — я едва доставала ему до подбородка. Он возвышался надо мной, как каменная глыба, но я сделала это так, будто мой рост не имел никакого значения. Я расправила плечи. Подняла подбородок. Сложила руки на груди — расслабленно, почти лениво. В моей позе была не вызов — непоколебимая, почти царственная уверенность. Уверенность того, кто знает себе цену, даже если мир её забыл. В этот момент казалось, что это я смотрю на него сверху вниз. С высоты моего опыта. Моих потерь. Моего абсолютного, бесповоротного презрения ко всему, что он олицетворял. — Ты была неплоха, — сказал Леви, отходя к окну. Он говорил ровно, спокойно, как будто оценивал чужую работу — без эмоций, без пристрастия. Но в голосе — лёгкое, едва уловимое уважение или любопытство. Я не могла разобрать. Он остановился у окна, повернулся ко мне спиной. Его тень упала на пол, длинная, вытянутая. — Я бы даже сказал — хороша. Ты даже превзошла мои ожидания. Он осматривал помещение. Мои вещи. Разбросанные бумаги на столе — старые письма, пустые конверты, черновики ответов, которые я так и не отправила. Пустые чашки — на дне одной засохшая чайная заварка. Всё, что составляло мою жизнь последние две недели. — Капитан Леви Аккерман, — произнесла я. Мой голос был низким для девушки. Ровным, с лёгкой хрипотцой, оставшейся от долгих команд, от крика в бою. Он звучал мелодично, но в этой мелодичности не было ни капли тепла. — Он самый, — ответил Леви, поворачиваясь ко мне. Он ходил по комнате, рассматривая, что у меня есть. Книги на полке — старые, потрёпанные, с выцветшими корешками. Пузырьки с лекарствами на подоконнике — валериана, пустырник, мелисса. Карту на стене — мою старую карту, с пометками, с маршрутами, с крестиками там, где мы теряли людей. Красных крестиков было много. — Что же надо самому капитану в моей тихой обители? — сказала я, не отводя от него взгляда. — Или заблудился? Он проигнорировал колкость, как игнорируют лай дворовой собаки. Сделал один чёткий шаг вперёд. Его тень, отбрасываемая лампой, накрыла меня с головой. Поглотила в своей темноте. В комнате стало тесно от его присутствия — воздух стал плотнее, дышать тяжелее. Он умел создавать давление одним своим существованием. — Капитану Леви от тебя ничего, — сказал он. — А вот Эрвин хочет поговорить. Моё сердце пропустило удар. Эрвин. Я не позволила эмоциям отразиться на лице. Ни один мускул не дрогнул — ни веко, ни уголок губ, ни ноздря. Но внутри — внутри всё сжалось. Грудную клетку сдавило невидимыми тисками, дыхание перехватило. Я помнила его голос. Помнила его глаза. Помнила его руки, которые когда-то накрывали мои, успокаивая, когда я кипела от злости. — Передай своему хозяину, что нам не о чем разговаривать. — Ошибаешься. — Разговаривать с его цепным псом я тоже не собираюсь, — выплюнула я. В голосе — яд и презрение. Всё, что я накопила за две недели. Всё, что копилось в тишине, в одиночестве, в бесконечных ночах, когда я смотрела в потолок и думала о нём. Леви не дрогнул. Только чуть склонил голову набок, как будто рассматривая что-то интересное. — Цепной пёс… мило, — протянул он. — Эрвин говорил, что ты за словом в карман не полезешь. Он обернулся ко мне. В серых глазах — ни тени обиды. Только холодное любопытство. — Что тебе от меня надо? — спросила я. — Я уже говорил — мне от тебя ничего. — Тогда что ты тут делаешь? — На это я тоже уже ответил. Меня послал Эрвин, чтобы я вернул тебя туда, где тебе и место. — Я не поеду с тобой никуда. Он остановился. Повернулся ко мне всем корпусом. И я вдруг поняла — игра в слова закончилась. Сейчас начнётся что-то другое. Что-то, к чему я не была готова. — Мне надоел этот детский сад, — сказал он. Он сделал шаг ко мне. Не угрожающий — просто сокращающий расстояние. Но от этого шага по спине побежали мурашки — от шеи до копчика, холодные, как прикосновение смерти. — Ты думаешь, ты особенная? — спросил он. Его голос оставался прежним — плоским, безэмоциональным. Но теперь каждое слово било не в бровь, а в глаз. Находя самые глубокие, самые больные места. — Что твоя личная драма даёт тебе право сидеть тут, пока других, обычных людей, гонят на смерть? Я открыла рот, чтобы ответить, но он не дал. — В Шиганшине ты проявила себя как командир. Ты смогла спасти множество жизней. Ты смогла направить гарнизон в нужное русло. Он говорил быстро. Жёстко. Каждое слово — как удар плетью. — Завтра жителей Марии отправят на смерть. Умрут в десять раз больнее и глупее. Потому что таких, как ты, которые реально умеют воевать и командовать, нет рядом, чтобы их прикрыть, научить, вытащить за шкирку из пасти. — Замолчи… — прошипела я сквозь стиснутые зубы. Зубы скрипели. Челюсть свело. Скулы заходили ходуном. И тут случилось то, что, должно быть, шокировало его ещё сильнее. Моё кукольное лицо исказилось. Губы оттянулись, обнажив ровные белые зубы. Брови сошлись в резкой, злой складке — между ними пролегла глубокая морщина. Глаза сузились до щелей, из которых било чистейшее, неразбавленное пламя ярости. Превращение было мгновенным и пугающим. Ангел стал фурией. В тот же миг моя рука — быстрая, точная, натренированная — схватила кинжал, лежавший на столе. Короткий, отточенный до бритвенной остроты клинок просвистел в воздухе, описывая идеально прямую траекторию. Он летел прямо в точку между его бровей. Убийственный выпад. Быстрый, как мысль. Точный, как моя ненависть. Леви не дрогнул. Он не отпрянул. Не уклонился. Не пригнулся. Он даже не моргнул. Его серые глаза оставались прикованными к моим. Абсолютно спокойные. Бесстрастные. Как у мертвеца. Нож пролетел в сантиметре от его правого виска, разрезая воздух с тонким свистом, и с глухим, окончательным стуком вонзился в деревянную дверцу подвесного шкафа, около которого он стоял. Ручка замерла, слегка подрагивая. Он знал. Он видел в моих глазах не слепую, убийственную ярость. А проверку. Я не хотела его смерти. Не в этот момент. Я хотела увидеть, как он отреагирует. Увидеть, чего стоит эта легенда из плоти и крови под давлением. Сломается ли его ледяное спокойствие? Я замерла на долю секунды. Мои тёмные глаза расширились от неподдельного, почти детского удивления. Ни крика. Ни испуга. Ни даже намёка на рефлекторную реакцию. Абсолютный, пугающий контроль над собой и над ситуацией. — Плохой выстрел, — констатировал он тем же ровным голосом. — Для легенды. И тогда он двинулся сам. Это не было атакой. Это было движение стихии. Один резкий, стремительный шаг вперёд — и расстояние между нами исчезло. Его длинная, жилистая рука метнулась с такой скоростью, что превратилась в размытый силуэт. Он схватил меня. Не за запястье, как я ожидала. Выше. Его пальцы — сильные, цепкие, как стальные капканы — впились мне прямо в локоть, чуть ниже сустава. Большие пальцы надавили на нерв, посылая в мозг волну онемения. Хватка была жёсткой. Безжалостной. Он сжал с такой силой, что кости хрустнули под давлением, посылая в мозг острую, унизительную волну боли. Я вскрикнула. Коротко. Сдавленно. Но он уже притянул меня к себе. Моё тело — лёгкое, податливое — налетело на его. Я оказалась в ловушке. Он был огромен. Его тень, его присутствие, его сила — всё это поглотило меня полностью. Мне пришлось запрокинуть голову далеко назад, чтобы снова встретиться с его взглядом. Так близко я видела каждую деталь его лица. Тонкие морщинки у глаз — лучики, которые появляются у тех, кто много времени проводит на ветру. Лёгкую тень щетины на подбородке — тёмную, жёсткую. Шрам на подбородке — едва заметный, старый, давний. Абсолютную пустоту в серых зрачках. Мои тёмные глаза, полные ярости и боли, буравили его, пытаясь найти хоть какую-то слабину. — Хватит играть в обиженную принцессу, — прошипел он, наклонившись ещё ближе. Его дыхание — пахнущее холодным металлом, дорогим табаком, перемешанным с мятой, и чем-то неуловимо чистым, как свежевыпавший снег — обожгло мою кожу. Голос его был тише шёпота, но каждое слово било, как молот по наковальне. Вдалбливая смысл прямо в череп. — Твоё место не в этой вонючей конуре, где ты жалеешь бедную себя. Я видел, на что ты способна. Я знаю, на что ты способна. Я попыталась вырваться. Дёрнулась — резко, с силой. Упереться ногами в пол, используя его же хватку как точку опоры. Использовать хоть какую-то технику — рычаг, болевой, уход. Бесполезно… его хватка была нечеловеческой. В его силе не было злобы — только холодная, неумолимая эффективность. — Ты ненавидишь Эрвина? — продолжал он, не ослабляя давления. — Отлично. Сохрани эту ненависть. Возьми её с собой. Но направь туда, куда надо. Не на него. На тех, кто на самом деле разнёс эту стену. На тех, кто сейчас, в эту секунду, решает, кого отправить на смерть. Он замолчал на секунду. Его серые глаза впились в мои. — Сидеть здесь, зализывать раны и ненавидеть одного человека, пока мир горит — удел слабых. И вдруг — в глубине его глаз вспыхнуло что-то новое. Не гнев и раздражение, а вызов, почти азарт. — Так кто ты, Астия Ровис? — спросил он. — Слабак? Или ты всё-таки та самая «Кеп», которая может вогнать в глотку страха даже гарнизонных идиотов и вытащить их из ада живыми? И он отпустил меня. Так же резко, как и схватил. Оттолкнул почти от себя — как ненужную вещь, как пустую шкатулку. Я отшатнулась, пошатнулась, едва удержав равновесие — каблуки сапог заскрежетали по деревянному полу. Сделала два шага назад, натыкаясь на стул — спинка ударила по пояснице, чуть не опрокинув. Рука немела, горела огнём. Я инстинктивно схватилась за локоть, пытаясь растереть онемевшие, гудящие мышцы. Красные следы от его пальцев уже проступали на коже — пять ярких, пунцовых полос. В глазах бушевала буря. Унижение от физической слабости — от того, что меня, лучшего солдата Разведкорпуса, какой-то капитан уделал так легко, будто я была зелёным новобранцем. Ярость от его слов, от его тона, от его ледяного презрения. И проклятое, неоспоримое, гениальное понимание. Он говорил моими же мыслями. Теми самыми, что копошились в задворках сознания все эти две недели. Теми, что я давила, засыпала песком забвения, топила в ненависти к одному человеку, лишь бы не видеть всей картины. Он взял эту смутную, неоформленную правду. Обернул её в грубую, неудобную, уродливую упаковку. И швырнул мне прямо в лицо. Не оставив места для возражений. — Я не пойду к нему, — выдохнула я наконец. Но в моём голосе уже не было прежней, несгибаемой стали. Была усталость. Глухая, всепоглощающая усталость после вспышки гнева. — Ты не идёшь к нему, — отрезал он, разворачиваясь к двери. Спиной ко мне — как будто я уже перестала быть угрозой, как будто я была не страшнее комнатной мухи. Он подошёл к шкафу. Выдернул мой нож лёгким, точным движением — без усилий, будто вытаскивал вилку из масла. Осмотрел лезвие, пробежался пальцем по острию, оценивая заточку. Проверил, нет ли зазубрин. И затем, не оборачиваясь, швырнул нож через всё помещение. Он просвистел в воздухе — и с глухим звуком вонзился в стол. В сантиметре от свечи. Лезвие вошло в дерево ровно, под прямым углом, и замерло, чуть подрагивая. Пламя свечи задрожало, но не погасло. — Ты идёшь со мной, — сказал он. Голос прозвучал как приговор. Не терпящий возражений. Он повернулся ко мне. В серых глазах — никакой жалости. Никакого сочувствия. Только сталь. — Потому что если пролом стены повторится, нам понадобятся все. Все, кто умеет не просто красиво умирать, а заставлять других не умирать. Он направился к двери. На пороге остановился. — Одевайся. Через пять минут мы выезжаем. Он вышел. Дверь осталась широко открытой. Ночной воздух — холодный, влажный, пахнущий дождём и пеплом — хлынул внутрь. Свеча не погасла — пламя метнулось, но выстояло. Я осталась стоять на том же месте — посреди комнаты, сжимая онемевший локоть, глядя на открытую дверь, в темноту ночного Троста. И только теперь, когда его не было рядом, дрожь, которую я сдерживала всем телом и волей, вырвалась наружу. Руки затряслись — мелко, противно, неудержимо. Плечи пошли ходуном. Губы задрожали, зубы застучали — тихо, почти неслышно, но он отдавался в висках, в челюсти, в каждой косточке. Это была не дрожь страха. Это был адреналин. Живой, ядрёный, забытый за две недели спячки. Он бил по венам, заставляя сердце колотиться, а ладони — потеть. Он требовал выхода — дракой, движением, криком, но я стояла. Я посмотрела на свои руки. На них не было сегодняшней крови — я успела отмыться до скрипа, жёсткой щёткой, почти сдирая кожу, но в ладонях, в запястьях будто намертво встроилось в мышечную память ощущение. Отдача от удара клинком по титаньей шее — вибрация, проходящая через кости. От натяжения троса — жилы на предплечьях вздуваются, как струны. От толчка газа — тяжесть в солнечном сплетении, на секунду перехватывающая дыхание. Знакомое. Проклятое. И до ужаса живительное. «Заставлять других не умирать». Он бросил мне это как последний аргумент. Как козырь, который невозможно перебить. Чёрт. Чёрт возьми. Чёрт побери всех их. Он был прав. Этот высокомерный, стальной, бездушный ублюдок был чертовски прав на все двести процентов. Я закрыла глаза. Сделала глубокий вдох — носом, полной грудью, до звона в лёгких. За окном всё так же моросил дождь холодный и бесконечный. Но в груди — там, где две недели была только пустота — снова затеплилось что-то живое. Что-то, что заставляло вставать по утрам и идти дальше. Даже когда не хотелось. Даже когда казалось, что всё кончено. Возможно, Генри был прав. Возможно, я и правда дура. Но сегодня… сегодня я перестаю ею быть. Моё сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Я чувствовала его удары — частые, громкие, как набат. Я стояла посреди комнаты, прижав руку к локтю — там, где пальцы Леви сжимали мою руку с такой силой, что, наверное, останутся синяки. Кожа горела, пульсировала, под ней наливались багровым пять отпечатков — его след. Боль была острой, но почему-то приятной. Она была живой и настоящей. Я сделала глубокий вдох. Он ушёл и сказал «пять минут». По нему видно — не шутил. Такие, как он, не шутят. Я заставила себя двинуться. Ноги слушались плохо — после схватки мышцы дрожали мелкой, противной дрожью. Адреналин уходил, оставляя после себя пустоту и слабость. Но я не могла позволить себе раскиснуть. Не сейчас. Не перед ним. Собирать было нечего. Все мои вещи остались в Шиганшине. Переехав сюда, я ничего и не успела себе купить — да и не хотела, зачем мне это было надо? Единственное, что я сохранила и смогла забрать, это то, что мне было дорого и что нельзя купить ни за какие деньги. Память. Возможно, Леви был прав. Возможно, моё место и правда было там. Среди тех, кто носил эти крылья. Среди тех, кто умирал за правду. Среди тех, у кого не было ничего, кроме долга. Я подошла к трюмо. Старое, с потускневшим зеркалом, в котором отражалось моё бледное лицо — осунувшееся, с синими кругами под глазами. Открыла верхний ящик. Он скрипнул, заедая на полпути — я дёрнула сильнее, и он поддался. Там, под стопкой старых писем и засохшей чернильницей, лежала бархатная шкатулка. Тёмно-синяя. Маленькая. Потёртая по углам — бархат вытерся до ниток, кое-где проглядывал картон. В пряжке засохла грязь — та самая, с дороги из Шиганшины. Я взяла её в руки. Тяжёлая. Не из-за содержимого — из-за воспоминаний. Открыла. Внутри, на выцветшей атласной подкладке — когда-то белой, а теперь серой, с жёлтыми пятнами — лежали серьги. Золото. Аметисты. Камни были небольшими, но чистыми — глубокий, тёмно-фиолетовый цвет, который переливался в свете лампы, вспыхивал, гас, вспыхивал снова. Маленькие, скромные, но такие красивые. Свет от уличного фонаря, пробивающийся сквозь щель в шторе, упал на камни. Они засветились фиолетовым — глубоким, тёплым, как глаза человека, который их подарил. Я закрыла шкатулку. Не продала. Генри был прав. Я не смогла. Потом подошла к окну. Отодвинула штору — грубую, пыльную, пахнущую дымом. На улице было темно. Фонари горели тускло — через один, с перегоревшими лампами, с мутными стёклами, за которыми едва копошился жёлтый свет. Их круги дрожали на мокрой брусчатке, расплывались, искажались. Дождь не прекращался — мелкий, противный, бесконечный. Как сама осень. Как сама жизнь. И в этом дожде, под фонарём, стояла тёмная фигура. Капитан Леви. Он не прятался и не курил. Не прислонился к фонарному столбу, не скрестил руки на груди. Просто стоял — прямой, неподвижный, как статуя. И смотрел на дверь моего дома. Ждал. Пять минут ещё не прошло — но он уже был на месте. Я усмехнулась. Какой пунктуальный. Я надела плащ — зелёный, Разведкорпуса, который тоже лежал в шкафу, аккуратно сложенный, с пришитыми крыльями. Плащ был старым, потрёпанным, со следами крови, которую так и не удалось отстирать до конца — бурые пятна на воротнике, на рукавах, на подоле, но он был моим. Капюшон натянула на голову — глубоко, почти до глаз, так, чтобы только нос торчал. Оглянулась в последний раз. Комната была пустой. Чужой. Я не оставляла здесь ничего, что могло бы назвать домом. Только пыль и воспоминания. Прощай. И я вышла.

Улица Троста.

Дверь за мной захлопнулась. Замок щёлкнул — сухо, деловито, будто закрывая главу. Воровать здесь было нечего — пустые стены, пустые полки, пустая жизнь. Положила камень под порог — мелкий, серый, почти незаметный. Хозяйка знала, что тут я долго не задержусь, поэтому не удивится, когда меня не будет. Леви всё так же стоял под фонарём. Когда я вышла, он повернул голову. В серых глазах — никакого интереса. Только ожидание. — Пять минут сорок секунд, — сказал он. — Я говорил — пять. — Я девушка, — ответила я. — И что? — Мы всегда задерживаемся. — В первую очередь ты солдат, — сказал он ровно, без тени эмоций. — И должна всегда соблюдать дисциплину. — Дисциплину? — усмехнулась я. Её-то я никогда не соблюдала. Всегда говорила что захочу и с кем захочу, всегда делала что хочу — но естественно, в пределах разумного. Эрвин закрывал глаза. Другие командиры — тоже. Я была слишком ценной, чтобы выгнать, но для наказаний никто никогда не отменял… но это пустяки. — Её самую, — сказал он, оценивая меня взглядом. С головы до ног — и обратно. — Ты не мой командир, чтобы я тебя слушалась и выполняла твои приказы, — сказала я, приближаясь к нему. — Я ещё пока не в Разведке, не забывай. Бесил и причём жёстко. Надоел. Раскомандовался — капитан зазнайка. — Пока не в Разведке, — сказал он мне, делая акцент на слове «пока» Я смотрела на него раздражённо. Бесит. Строит из себя невесть кого. Никогда не буду подчиняться ему, хоть будь он сам королём. Мы ещё несколько секунд смотрели друг на друга — серые глаза в карие, карие в серые. Никто не отводил взгляд первым. Никто не хотел проигрывать. Затем он развернулся и сказал: — Пошли. Он зашагал вперёд, не оглядываясь. Я улыбнулась, в гляделки все же выиграла. Затем пошла следом за ним. Лошади ждали нас у обочины — две тёмные фигуры, привязанные к фонарному столбу. Они фыркали, били копытами, парили над лужами — белый пар вырывался из ноздрей, смешиваясь с дождём. Дождь стекал по их спинам, по гривам, по мордам — они стояли неподвижно, только иногда переступали с ноги на ногу. — Наши? — спросила я. — Да, — коротко ответил Леви, отвязывая поводья. — Я не видела их тут, — сказала я. Правда, как он успел? У меня было пять минут, а он успел уже лошадей привести. — Я хорошо играю в прятки, — сказал он. Я лишь цокнула, хренов пряточник. Леви легко запрыгнул в седло — без всяких усилий, будто делал это тысячу раз. Одно плавное, отработанное движение, и он уже сидел на лошади, как влитой. Я тоже забралась на свою лошадь — выше, крупнее, чем те, к которым я привыкла. Пришлось подтянуться на руках, закинуть ногу, устроиться. Лошадь фыркнула, покосилась на меня — белок глаза блеснул. — Тише, — сказала я, погладив её по шее. — Тише, красавица. Леви уже тронулся. Я пришпорила свою — и мы поехали.

Трост. Дорога до Разведкорпуса.

Мы ехали по узким улочкам, между серыми стенами, под низким, давящим небом. Дождь моросил — не сильный, но противный. Стучал по капюшонам, по сёдлам, по брусчатке. Капли разбивались о камни и разлетались мелкими брызгами, оседая на сапогах, на брюках, на мордах лошадей. Фонари мелькали мимо — жёлтые круги, в которых танцевали капли. Свет их был тусклым, каким-то больным — в этом городе не заботились о фонарях с тех пор, как построили стены. В городе было тихо. Слишком тихо для обычной ночи. Окна домов были тёмными, ставни заколочены. Люди боялись. После падения Шиганшины все боялись. Каждый шорох казался шагами титана. Каждый стук — ударом по воротам. Каждая тень — чудовищем. Мы выехали на главную улицу. Здесь было светлее — фонари висели чаще, горели ярче. Но людей всё равно не было. Только редкие патрули — солдаты гарнизона, промокшие, уставшие, с опущенными копьями. Их плащи облепили тела, шлемы съехали на глаза. Они провожали нас взглядами. Кто-то козырнул, заметив плащи Разведкорпуса. Кто-то просто смотрел — с усталостью, с надеждой, с завистью. Я отворачивалась. Мы ехали молча. Леви — впереди. Я — за ним. Дождь забирался за воротник, холодными пальцами щекотал шею. Лошадь подо мной тяжело дышала, её бока ходили ходуном, пар вырывался из ноздрей. Я смотрела на спину Леви. На его прямой, несгибаемый позвоночник. На то, как он держал поводья — уверенно, расслабленно, будто родился в седле.На лёгкое покачивание плеч в такт шагам лошади. Он не похож на легенду. Он был слишком… обычным. Слишком реальным. Без ореола героя, без пафоса, без театральности. Просто человек, который делал свою работу. Но я видела его в бою. Я знала, на что он способен. Мои ребра оценили. Он хорошо меня уделал. И это знание пугало меня больше всего. — Ты всегда такой молчаливый? — вдруг спросила я. Голос звучал ровно, как будто спросила, не будет ли дождя завтра. — Ты всегда такая разговорчивая? — парировал он. Я не ответила. Но мне показалось — или уголок его губ чуть дёрнулся? Неужели улыбаться умеет? Мы ехали дальше. Город кончился внезапно. Дома расступились, улицы стали шире, фонари — реже. Впереди темнели ворота — массивные, обитые железом, с заострёнными пиками поверху. Створки были приоткрыты — ровно настолько, чтобы пропустить всадника. Стена Троста возвышалась над городом — серая, мрачная, огромная. Она давила. Всегда давила. Я ненавидела Стены. Но без них мы бы все уже умерли. Стражники у ворот козырнули, увидев наши плащи. Их копья блеснули в свете фонарей — жёлтые отсветы пробежали по металлу. Никто не остановил, не спросил документов. Плащи Разведкорпуса были пропуском везде — даже в столицу. Мы выехали за город.

Дорога до Разведкорпуса. Стена Розы.

Здесь было темнее. Фонарей не было. Только редкие звёзды, пробивающиеся сквозь облака — робкие, бледные, почти невидимые, — и тусклый свет луны, тонкий серпик, едва различимый на чёрном небе. Дождь здесь был сильнее. Ветер — холоднее. Я поёжилась, запахнула плащ плотнее, подтянула капюшон. Дорога была грязной — после дождя она превратилась в месиво из глины и воды. Копыта лошадей чавкали, увязая по бабки. Грязь летела из-под копыт, оседая на брюках, на плащах, на мордах лошадей. Время от времени лошади спотыкались, и я вцеплялась в гриву, чтобы не вылететь из седла. Мы ехали через поля. Здесь росли пшеница и рожь — высокие колосья, уже пожелтевшие к осени, клонились к земле под тяжестью зёрен. Ветер гнал по ним волны, и они шумели — тихо, убаюкивающе. — Долго ещё? — спросила я. Я уже подзабыла эту дорогу до Разведкорпуса. Я не появлялась тут два года. За два года всё так изменилось. — Час, — ответил Леви. — Если будем двигаться в том же темпе. Мы снова замолчали. Дорога тянулась бесконечно. Ветер выл в ушах — тоскливо, протяжно, как голос погибших. Дождь хлестал по лицу — холодный, жёсткий, неумолимый. Лошади устали — я чувствовала, как тяжело они дышат, как спотыкаются всё чаще. Их бока ходили ходуном, из ноздрей вырывался пар. Я думала. О прошлом. О настоящем. О будущем. О детях, которых я не смогу спасти — двадцать тысяч сирот, нищих, голодных. О деньгах, которых всегда мало — двадцать пять тысяч против сотен необходимых. О Генри, который остался в Тросте, чтобы помогать тем, кому никто больше не поможет — он делал это безвозмездно, ночами, тайком. О Эрвине. Что я скажу ему? «Здравствуй»? «Я вернулась»? «Я всё ещё зла на тебя»? Я не знала. Я боялась этой встречи больше, чем любой битвы. — Ты дрожишь, — сказал Леви. Я подняла голову. Он смотрел на меня через плечо — его профиль, острый, резкий, вырисовывался на фоне серого неба. — Замёрзла, — ответила я. — Нет. Ты боишься. Я хотела возразить. Сказать, что он ошибается, что я не боюсь ничего, что во мне нет страха. Но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Я боялась не смерти, не дороги. А того, что ждало меня в конце. Того, что придётся смотреть в глаза человеку, который меня предал. Которого я всё ещё любила. Которого я ненавидела. Леви отвернулся. — Эрвин не монстр, — сказал он. — Каким бы ты его ни считала. Я промолчала. Эрвин не монстр. Я знаю это. Я помню его. Я помню, каким он был — добрым, заботливым, терпеливым со мной, когда другие сходили с ума. Но сейчас? Он изменился. Пост командора Разведкорпуса изменил его — власть, ответственность, бесконечные смерти, бесконечные потери. А вместе с ним изменилась и я. Сможем ли общаться, как раньше? Смогу ли я простить его? Не знаю. Сейчас я ничего не знаю. Сейчас он стал для меня чужим. И тем человеком, кто использует людей как разменную монету. Лошади шли дальше. Дождь не прекращался. Я смотрела на его спину — прямую, напряжённую — и думала. Что с тобой сделала эта жизнь, Леви Аккерман? Кого ты потерял? Почему ты стал таким? Почему в твоих глазах нет ничего, кроме пустоты? Но я не спросила. Не моё дело. Мы ехали под дождём, и каждый думал о своём. Я ехала назад в Разведкорпус. Но на этот раз — на моих условиях. Без иллюзий, без веры в светлое будущее. С холодным, как этот ночной воздух, расчётом. С одной-единственной, чёткой целью. Чтобы каждый солдат, каждый человек, который окажется рядом со мной в аду, имел максимально возможный шанс выйти из него живым. Чтобы моя личная боль, моя ярость, моя ненависть стали спасать тех, кого ещё можно спасти.

Территория Разведкорпуса.

Мы остановились у ворот Разведкорпуса. Того самого, где я провела столько времени. Он не изменился. Выглядел таким же, каким я его помнила. Огромные каменные стены — серые, массивные, сложенные из блоков, каждый из которых весил больше тонны. С правой и левой части главных ворот стояли башни — высокие, круглые, с бойницами и зубцами. Внутри них мерцал тусклый свет — караульные не спали. Заметив нас, они отворили ворота. Тяжёлые створки, обитые железом, распахнулись с глухим скрипом, пропуская нас внутрь. Мы стали заезжать. Перед моим взором растекалось здание Разведкорпуса — огромный каменный замок. Который был разделён на три части: левое, центральное и правое крыло. Центральное — самое высокое, с башней и шпилем, на котором развевался флаг с крыльями свободы. Левое и правое — поменьше, но такие же массивные, с узкими окнами и черепичными крышами. Флаг колыхался на ветру — зелёный, влажный от дождя, но всё ещё видимый. Перед зданием раскинулся огромный плац, где мы бегали до посинения. Серые каменные плиты, выщербленные тысячами сапог, блестели от дождя. Лужи отражали тусклый свет фонарей и редкие звёзды. С правой части раскинулся плац для фехтования мечами и полоса препятствий. Я видела бревенчатые стены, канаты, рвы — всё, на чём учили летать. Чуть дальше виднелась огромная длинная конюшня — длиной почти во всю левую стену территории Разведкорпуса. Оттуда доносилось фырканье лошадей и редкое ржание — они не спали, чуяли кого-то чужого. С правой части находился плац для рукопашного боя и плац для марш-бросков с грузом. Я вспомнила, как таскала на себе мешки с песком, пока ноги не подкашивались. Как дралась с Миком, пока костяшки не сбивались в кровь. Вся территория освещалась, хоть и стояла ночь. Фонари горели ровным, жёлтым светом — их было много, они висели на столбах, на стенах, на воротах. Было светло, как днём. Хоть на улице было холодно, но почему-то мне было тепло. Воспоминания так и нахлынули на меня. Я чувствовала себя так, как будто не уходила. Как будто эти два года были сном. Как будто я всё ещё была той Астией — весёлой, дерзкой, «Кеп», которую все любили. Из мыслей меня выдернул Леви. Он слез с коня — легко, без единого звука — и отдал поводья подбежавшему конюху. Мальчишке лет шестнадцати, с веснушками и испуганными глазами. — Нас ждут, — сказал Леви. Я слезла с коня — неуклюже, с трудом, потому что ноги затекли. Отдала его конюху. Тот меня с интересом рассматривал — с любопытством, с восхищением. Он был молодой, ему было очень интересно рассматривать меня — он смущённо это делал, опуская глаза, когда я смотрела на него. Я тоже ему улыбнулась. — Прекращай заигрывать с солдатами, — сказал стоявший Леви, смотревший на эту картину. Я закатила глаза. — Не нуди, — выпалила я и пошла к нему.

Разведкорпус. Первый этаж. Столовая.

Зайдя внутрь, я почувствовала этот запах. Запах дома и родного места. Тут пахло жизнью — деревом, воском, старой бумагой и ещё чем-то неуловимым, что я не могла определить, но что узнала бы из тысячи других запахов. Тут пахло постоянной работой — в этом здании никогда не было тихо, всегда кто-то ходил, говорил, писал, тренировался. Тут пахло семьёй. На первом этаже стояла полная тишина — все спали. Мы пошли к огромной двойной лестнице на второй этаж, которая находилась в столовой. Столовая была огромной — с высокими потолками, длинными столами из тёмного дуба, скамьями, на которых помещалось по двадцать человек. На стенах висели флаги Разведкорпуса и картины старых командиров — выцветшие, потрескавшиеся, смотревшие на нас с осуждением. Еле уловимо я почувствовала запах ужина — картофель и подливка. Запах уже почти выветрелся, но я всё равно его учуяла. С правой части доносились звуки — там находилась кухня. Скорее всего повар делает заготовки на завтрак. Стук ножа, шипение масла, тихое бормотание.

Разведкорпус. Второй этаж.

Мы поднялись по лестнице — ступени скрипели под ногами, — и перед нами была огромная комната. Общая зона. Тут обычно собирались солдаты Разведкорпуса. Зеленые плащи мелькали между диванами, между столами, между книжными полками. Здесь стояли диваны — старые, потрёпанные, с вылезшей обивкой, но удобные. Столы — деревянные, с потёртыми столешницами, исцарапанными за многие годы. Книжные полки — забитые книгами, журналами, картами, которые никто не разбирал. Слева этой комнаты стояла дверь, которая вела в спальни девушек-разведчиков. Где у них там была огромная комната с душевыми и умывальниками. С правой части общей зоны вела дверь в спальни парней-разведчиков — точно так же с душевыми, с койками, с тумбочками. Всё очень даже удобно, я считаю. Можно поговорить, если захочешь, в общей комнате с кем хочешь — и отдохнуть в спальне. И парни, и девушки не пересекаются, когда ходят в душ. В общей комнате не было никого. Был уже отбой. Мы прошли через общую комнату — мои сапоги тихо ступали по деревянному полу — и вошли в коридор. Прямо располагался тот самый кабинет человека, с которым я не хотела видеться. Кабинет Эрвина. Рядом находилась и его комната. Которая, наверно, покрылась пылью. Как помню, он очень редко в неё заходил отдыхать — только когда я уже его пинками отправляла, а он бурчал. Мы остановились у той самой двери. Я стояла и не могла пошевелиться. Меня как будто парализовало. Я помнила, как сама выгнала Эрвина из своего дома в Шиганшине. Как приставила кинжал к его груди и пообещала убить, если вернётся. А сейчас пришла к нему сама. Дура… Леви как будто прочитал мои мысли — или просто увидел моё лицо — и сказал: — Мы можем зайти к нему завтра. Голос — холодный, безэмоциональный, но как будто с добротой. С той самой добротой, которую не видно, но чувствуешь. — Нет, — сказала я. Если пришла, нужно решать всё сейчас. Сейчас или никогда. Я сама открыла ручку его двери и зашла вместе с Леви.

Разведкорпус. Кабинет Эрвина.

Эрвин ждал в своём кабинете. Он стоял у окна, спиной к двери, словно вглядывался в саму ночь, пытаясь разглядеть в ней контуры завтрашнего кошмара. Его фигура — высокая, прямая как струна — вырисовывалась на фоне тёмного стекла. Руки были скрещены за спиной — привычная поза командира, когда он думает о чём-то тяжёлом. В кабинете было тихо. Только редкие капли дождя стучали по стеклу и моё дыхание — сбитое после подъёма по лестнице. Когда мы вошли, он обернулся. Его лицо было привычной маской командира — непроницаемой, высеченной из гранита воли. Скулы заострились, на лбу пролегли морщины, которых раньше не было. Глаза — синие, как всегда — смотрели спокойно, без удивления, без радости. Но в синих глазах, когда они встретились с моими, я увидела не триумф победителя, вернувшего беглую овцу. Я увидела ту же усталую, давящую тяжесть, как тогда, когда он пришёл ко мне в Шиганшину. — Леви. Астя, — кивнул он, будто моё двухлетнее отсутствие и сегодняшнее возвращение были рядовыми событиями в расписании. — Рад, что с вами всё хорошо. — Давай ближе к делу, — отрезала я, останавливаясь посреди комнаты. На безопасном расстоянии и от него, и от Леви, который пристроился около стены, скрестив руки на груди, приняв роль немого судьи. — Ты же очень ценишь своё время, поэтому давай без торжественных речей. О чём ты хотел поговорить? Он не отреагировал на яд. Не дрогнул ни единым мускулом. Просто обошёл стол и сел в кресло — своё кресло, командирское, с высокой спинкой и деревянными подлокотниками. Жестом указал на стул напротив. Я проигнорировала приглашение, оставаясь стоять. Пусть между нами будет эта дистанция. — Твои действия в Шиганшине были… впечатляющими, — начал он, и в его голосе прозвучала не лесть, а сухая констатация факта. — Ты спасла несколько десятков жизней, которые были бы неизбежно потеряны. — Я знаю, — мои слова вылетели резко, как щебень. — Если хочешь сказать спасибо, не стоит. Я делала это для себя и потому что это мой родной город. Я здесь, потому что… — я бросила взгляд на Леви, который с видом глубочайшей скуки изучал деревянную ручку дивана, — потому что меня убедили, что мои навыки смогут спасти много жизней. Он кивнул. Не обиделся. Не стал спорить. — Я хочу предложить тебе одну должность… — начал он, но я его перебила. — Как быстро-то я поднимаюсь по карьерной лестнице, — выпалила я. — Если ты думаешь, что моё отношение можно купить, то ты ошибаешься. — Ты не дослушала, — сказал он. Я подняла бровь. Что же он задумал? — Я не предлагаю тебе место в основном отряде, — сказал он неожиданно. Голос был ровным, без намёка на провокацию. — По крайней мере, не сейчас. Я предлагаю тебе должность куратора и по совместительству инструктора в кадетском корпусе. Готовить новое поколение. Учить их не только убивать титанов, но и тактическому мышлению. И, что важнее всего — выживанию. Я замерла. Секунду. Две. Потом рассмеялась. Это был короткий, сухой, горький звук, в котором не было ни капли веселья. — Детей предлагаешь нянчить? — сказала я. — Малышей, которые ещё сопли жуют? — Ты сама ненамного их старше, — спокойно, без упрёка, парировал он. И эти слова обрушились на меня. — Тебе двадцать. Ты сама такой же ребёнок. Только твоё детство у тебя отобрали, и теперь ты пытаешься отыграться на всём мире. Но гнев — плохой учитель. Опыт — хороший. А твой опыт сохранения жизней в условиях хаоса… он бесценен. Из угла донеслось тихое фырканье Леви, но он не вмешался. Я чувствовала, как по моему лицу проходят волны — ярость, боль, унижение, и под всем этим, как гадкая, живучая тварь, — рациональное зерно его правды. Я была молодой. Рядом с этими обветренными, изрезанными шрамами лицами — Мика, Флагона, даже Леви — я выглядела девочкой, заигравшейся в солдатика. Слишком чистая кожа, слишком мягкие черты, слишком молодой возраст. Но в моих глазах, я знала, была не молодость. Там была древность, которую не измерить годами. — И что дальше? — выдохнула я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Куратор… Инструктор… и что? Я буду их учить, а потом? — За два года ты сильно расслабилась в плане тренировок, — сказал Эрвин. — Время в кадетском корпусе поможет тебе прийти в нужную форму. А так же, когда у нас будут проходить вылазки за стену, — он сделал паузу, и это прозвучало не как угроза, а как неизбежная данность, — ты будешь выезжать с нами. Твоя задача на вылазках — не только убить как можно больше титанов. Но и максимально повысить шансы на выживание солдат. После выпуска новобранцев, ты вступишь в ряды Разведкорпуса. Я долго смотрела на него. Искала в его взгляде фальшь, подвох, скрытую манипуляцию. Но там была только та же страшная, непоколебимая искренность, что и всегда. Он верил в каждое своё слово. Он верил, что это — единственный возможный путь для всех нас. И в этом была его сила и его проклятие. — Гостевая комната для тебя готова, — добавил он, видя моё молчание. — Леви проводит тебя. — Не надо меня провожать, — отрезала я тут же, переводя взгляд на Леви. — Я самостоятельная девочка и не маленькая, дорогу помню. В его серых глазах я прочла что-то вроде намёка на сарказм, но он промолчал. Эрвин кивнул, не настаивая. — Как скажешь. Я кивнула, развернулась. Уже почти вышла, но остановилась. Развернулась к нему. — Эрвин, что с моим отрядом? — спросила я. Я знала ответ. Я была в этом уверена. Но у меня была хоть какая-то надежда. Маленькая, слабая, глупая — как уголёк в остывшем костре. Он тяжело вздохнул. Посмотрел на меня — и в его глазах я увидела то, что не хотела видеть. — Погибли… — ответил он. Я знала это. Знала. Но хотела услышать другое. Слова ударили по лицу, по груди, по сердцу. Каждое — как пощёчина. — Как давно? — спросила я. — Через месяц после твоего ухода, — ответил он. Месяц. Всего месяц. Они прожили без меня всего месяц. А потом — смерть. Все до одного. Я думала, что они справятся. Я думала, что без меня им будет лучше. Я думала, что я только мешаю, что моё присутствие приносит только боль. Но они погибли. Все… Копер. Лиза. Хелмут. Морган. Все, кого я знала. Все, кого я любила. Если бы я осталась, они были бы живы. Я в этом уверена. Я бы спасла их. Даже если бы пришлось прыгать в глотку титана. Даже если бы пришлось умереть самой. Я кивнула. Ни слёз. Ни дрожи. Ни единого признака того, что внутри всё рушится. — Ты не виновата, — сказал Эрвин мне в спину. Я вышла. Не прощаясь и не оглядываясь. Дверь закрылась за мной с мягким, но окончательным щелчком, будто отрезая меня от чего-то важного. От прошлого, которое я ненавидела, но которое всё же было моим. И тут началось настоящее.

Разведкорпус. Коридор.

Коридор был пуст. Не было ни одной души — все спали. Лампы на стенах горели тускло, разбрасывая жёлтые круги на каменный пол. Мои шаги отдавались эхом — тихим, приглушённым, но в тишине он казался оглушительным. Я направлялась в ту самую гостевую комнату. Я позволила себе сжать кулаки. Сжать так, что короткие, практичные ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Боль была ясной, конкретной, отвлекающей. Копер… Лиза… Хелмут… Морган… Все. Все до одного. Если бы я не ушла… Они были бы живы. Я в этом уверена. Я бы спасла их.. Я проходила мимо классов для солдат — их двери были закрыты, за ними темнота. Мимо комнат преподавателей — в щель под дверью пробивался свет, значит, кто-то ещё не спал, проверял работы или готовил завтрашние лекции. Мимо библиотеки — запах старых книг, пыли и воска. Я подошла к гостевой комнате. Открыла дверь и зашла.

Разведкорпус. Гостевая комната.

Комната была небольшой, но очень светлой. Луна из окна так и пробивалась через стекло, освещая её серебряным, холодным светом. Голая койка с жёстким матрасом — одеяло тонкое, подушка плоская. Стол с шаткой ногой — на столе глиняный кувшин с водой и пустая кружка. Пустой шкаф. И тишина… Не благословенная тишина уединения, а напряжённая, густая тишина казармы, полной спящих солдат. Тишина, в которой каждый шорох кажется шагами смерти. Тишина, где каждый завтра может не наступить. Каждый из них завтра может не проснуться. Или проснуться для того, чтобы умереть. Адреналин, копившийся весь день — от встречи с Генри, от боя с Леви, от разговора с Эрвином, — наконец отступил. И оставил после себя не облегчение, а дрожь. Мелкую, предательскую дрожь в мышцах предплечий, в бёдрах. Не от холода — комната была прохладной, но не ледяной. Не от страха — страх я забыла ещё в Шиганшине. Та, что приходит после смертельного, многочасового напряжения. Когда тело напоминает тебе, что оно — не сталь, а плоть и у плоти есть предел. Я сидела на краю койки, методично, с усилием разминая правое запястье. При том неуклюжем увороте от Леви сустав теперь ныл тупой, назойливой болью, обещая к утру стать тугоподвижным и отёкшим. Пальцы плохо слушались — я сгибала и разгибала их, разминала, массировала. Я потянулась к глиняному кувшину с водой на столе. Рука — та самая, что несколькими часами ранее держала клинок с убийственной, не дрогнувшей твёрдостью — предательски дрогнула. Вода расплескалась. Холодными каплями упала на деревянную столешницу и на мои колени. Я замерла, уставившись на дрожащие пальцы. На эти тонкие, но сильные пальцы, которые знали вес и баланс каждого клинка. Которые сжимали рукоять так, что она становилась продолжением руки. Которые никогда не дрожали — даже когда я смотрела в глаза смерти. Слабость. Физическое, неоспоримое доказательство того, что я вышла из формы. Что два года сидения в пыльной комнате и закапывания боли в самое нутро забрали часть меня. Часть моего тела, его отточенной точности. Я легла. Уставилась в потолок — белый, с едва заметными трещинами, по которым время прочертило свои карты. Глаза не закрывались. В ушах всё ещё звенела тишина. Погружаясь в темноту, которая не приносила покоя. Стоило закрыть глаза — и картинки пошли чередой.

«Сон Асти»

Мы скакали на лошадях. Я ехала посередине. Справа от меня — Лиза и Хелмут. Слева — Копер и Морган. Мои родные люди. Мы ехали в чистом поле. Зелёная трава, голубое небо, пели птицы. На горизонте — ни одного титана. Ни одного силуэта. Ни одной тени. — Эй, Кеп, мы круто их уделали, скажи же! — сказал Хелмут. — Даа, пусть знают, как с нами связываться! — сказала, улыбаясь, Лиза. Я тоже посмотрела на них улыбаясь. Они сейчас ехали гордо, с высоко поднятыми головами. Лиза вся сияла, её волосы мягко развивались на ветру, глаза и улыбка завораживали. Хелмут же ехал как настоящий герой — прямая спина, статный и красивый мужчина. — Это точно, — сказала я. — Как вернёмся за стены, куплю себе огромный кусок мяса, — сказал Копер, облизываясь. — Какое тебе мясо? И так здоровый как бык, — сказал Морган ему. Я смеясь смотрела на них… Как же я их люблю. — А я куплю себе… — начала Лиза и не договорила Я обернулась на неё, увидеть причину её молчания и увидела… В голове Лизы была дыра. Пулевое ранение — входное отверстие маленькое, аккуратное, но выходное разворотило полголовы. Её лицо приняло неестественную форму — кости сместились, челюсть отвисла, глаз вытек. Глаза были открыты — пустые, стеклянные. Изо рта шла кровь — густая, тёмная, почти чёрная. Весь плащ был пропитан кровью — зелёная ткань стала бурой. Она обмякла на лошади — тело потеряло жёсткость, обвисло, как тряпичная кукла. Потом упала на землю с глухим стуком, а лошадь поскакала дальше, не заметив потери. Я вскрикнула. Небо стало кроваво-красным — такого цвета я никогда не видела, ни до, ни после. Полил кровавый дождь — капли были тёплыми, липкими, пахли железом. От прежней погоды не осталось и следа. На меня, на лицо, на плащ падали капли крови. Хелмут был тоже весь в крови. Без нижних конечностей — остался только торс и голова. Глаза закатились, язык вывалился, руки судорожно сжимали поводья мёртвой хваткой. Он так же, как и Лиза, упал с лошади — тело перекрутилось в воздухе и шлёпнулось в грязь. Я хотела остановиться, но не могла. Лошадь меня не слушалась — она неслась вперёд, вытянув шею, обезумев от страха. Поводья выскальзывали из рук, ноги не могли найти стремена. — Кеп… — раздался голос. Я обернулась к Коперу и Моргану. У Моргана не было половины лица — правой половины, от лба до подбородка. Не было глаза, носа, щеки. Зияла красная, мясная пустота. Не было правой конечности — рука оторвана по плечо, обрубок пульсировал, выбрасывая фонтанчики крови. Он истекал кровью — быстро, неумолимо. И так же упал с коня — мешком, безвольно, не в силах даже закричать. Копер плакал. Кровавыми слезами — красные дорожки стекали по щекам, смешиваясь с дождём, падая на грудь, на руки, на гриву лошади. Я начала тоже плакать. Его грудь становилась кроваво-красной — пятно расползалось от сердца, заливая форму, седло, лошадь. Удар пришёлся прямо в сердце. Копер упал. Сначала пошатнулся в седле, схватившись за грудь. Потом его глаза закатились, и тело рухнуло вниз, в грязь, в кровь, в дождь. Я начала кричать.

«Настоящее»

Разведкорпус. Гостевая комната.

Я резко рванулась вверх, как на пружине. Воздух со свистом врывался в лёгкие и вырывался обратно — горячий, бесполезный, не приносящий облегчения. Сердце колотилось где-то в горле, бешеным, звериным ритмом, грозя разорвать грудную клетку. Всё тело было покрыто липким, холодным потом — лоб, спина, подмышки, ладони. Он стекал по позвоночнику ледяными ручейками, заставляя кожу гореть и мёрзнуть одновременно. Комната тонула в холодном, безжалостном свете луны. Серебряный свет выхватывал из темноты убогие детали: трещину на стене — длинную, извилистую, похожую на молнию. Грубый деревянный стул — сколоченный из досок, с торчащим гвоздём. Тень от моей висящей на плечиках формы — она покачивалась от сквозняка, как привидение. Ничего утешительного. Ничего родного. Дрожащей, непослушной рукой я провела по лицу. Кожа была мокрой — не только от пота. И замерла. На щеке была влага. На скуле. На подбородке. Не пот. Слёзы. Тихие, предательские слёзы, которые выдавил из меня сон. Тело было слишком истощено для рыданий — слишком опустошено, слишком пусто внутри. Оно плакало без моего ведома, пока я боролась с кошмаром. Я сползла с койки — ноги подкосились, я едва не упала, ухватившись за край матраса. Слабость в коленях была такой, что каждое движение давалось с трудом. Я подошла к умывальнику — глиняной чаше на подставке, с кувшином и тазом. Плеснула в лицо ледяной, застоявшейся водой. Она обожгла кожу — холодная, резкая, живая. Но дрожь внутри не утихла — лишь усилилась, заставив зубы выбить дробь. Звук был тихим, но в тишине комнаты он казался оглушительным. В потрескавшемся, мутном зеркале на меня смотрело чужое лицо. Бледное. Искажённое. С огромными фиолетовыми тенями под глазами, которые казались провалами в черепе. Губы были бескровными, тонкими — плотно сжатыми, как после долгого крика. На скулах — красные пятна, следы от подушки или от пальцев — я не помнила. В этом отражении не было и тени той «Кеп». Не было той весёлой, дерзкой девчонки, которая вела за собой отряды и смеялась в лицо смерти. Это было лицо сломленного солдата. Солдата, чьи нервы визжат, как перегруженные тросы. Чьи руки помнят тяжесть клинка, но больше не хотят его поднимать. Чьё сердце болит так сильно, что, кажется, оно вот-вот разорвётся. — Это цена, — прошептала я своему отражению. Голос прозвучал хрипло, сорвано, будто после долгого, беззвучного крика. Голос чужой. Не мой. — За то, чтобы снова надеть этот проклятый плащ. За то, чтобы позволить себе снова что-то чувствовать, кроме замёрзшей, удобной ненависти. За то, что ты сама открыла ту дверь, которую так тщательно заколачивала гвоздями отчаяния. Завтра мне предстоит снова встретиться с Эрвином. Смотреть в эти синие, всё понимающие глаза. Делать вид, что я уверена в своём выборе. Что моё возвращение — это сила духа, а не последнее прибежище того, кому больше некуда идти. Что я держу ситуацию под контролем, а не беспомощно барахтаюсь в ледяной воде шока и старого ужаса. Я вцепилась в холодные края умывальника так сильно, что костяшки пальцев побелели. Ногти скрежетали по глине. «Прекрати. Соберись. Ты солдат», — приказывала я себе мысленно. Но дрожь в руках, в плечах, глубоко внутри — не унималась. Она была сильнее воли. Я не ложилась обратно. Обернувшись в грубый, колючий плед — казённый, пахнущий стиральным порошком и чужими руками, — я подошла к узкому окну и села на холодный пол, прислонившись спиной к стене. Камень был ледяным, он пробирал даже через несколько слоёв ткани, но я не обращала внимания. Из окна была видна лишь полоска плаца, залитая лунным светом. Серебряная дорожка на серых плитах — ровная, спокойная, обманчивая. Внизу, размеренно, без сбоев, шагал ночной патруль. Тяжёлые шаги — сапоги по брусчатке, чёткие, как метроном. Раз-два, раз-два. Копья блестели в свете фонарей. Я слушала этот ритм — и он немного успокаивал. Каждые два часа — смена. Чёткие, негромкие команды — «Смена!», «Вольно!». И сквозь них — тишину внутри себя, которая гудела от напряжения. Я чувствовала, как ноют старые шрамы. Не на теле — те зажили, давно, ещё в первые месяцы службы. Шрамы на руках, на ногах, на рёбрах — белые, гладкие, почти незаметные. На душе. Те самые, что, казалось, давно зарубцевались, покрылись толстой, нечувствительной кожей. Те, о которых я забыла — или думала, что забыла. Они ныли в унисон со свежей, тупой болью в запястье — последствием сегодняшней схватки с Леви. Как будто всё моё прошлое, вся боль, все потери поднялись разом, требуя внимания, напоминая о себе. Я вернулась в ад. Сознательно. По своей собственной, дурацкой воле. И ад, как оказалось, не просто ждал меня. Он приготовил новый, изощрённый набор пыток. Не когти и не рёв титанов — с ними я бы справилась. Он подсунул мне мой отряд, который я не смогла спасти. Он атаковал не тело, а то, что осталось у меня внутри.