Эмпирический пробел

Вокс не будет совсем уж неправ, если скажет, что его нынешние взаимоотношения с Аластором в этот раз строятся не на зыбкой почве. Нет, здесь есть фундамент – и в кои-то веки они оба признают, что качество достаточно высокое, чтобы угодить обоим. Аластор со своей стороны решает проблему с отелем на достаточном для сотрудничества уровне: Воксу и Вельвет позволено находиться там в его сопровождении. Конечно, им приходится потрудиться, чтобы более-менее поладить с двумя падшими ангелами, настроенными весьма скептически, но аккуратные, почти лестные речи Аластора и восторг истерички Морнингстар (младшей) делают своё дело. Подружка Шарлотты напряжённо следит за ними во время каждого визита, а Люцифер демонстративно игнорирует их, но это лучше, чем ничего. Вельвет явно подавляет желание спрятаться, когда видит Ниффти. Вокс старается не пересекаться с Энджелом и Хаском. «Всё начинается с извинения», сказала бы принцесса – Ал цитирует её с завидной регулярностью и изрядной долей скепсиса, но не совсем уж неверяще. Вокс знает. Он задолжал много извинений всем, кто здесь есть, некоторым – особенно много, но он ненавидит извиняться словами. Поэтому двое суток шерстит всех сотрудников, чтобы найти грешников, которые при жизни занимались копанием в чужих мозгах, и без колебаний дарит парочку самых адекватных отелю; по факту, на самом деле, Аластору, раз уж он управляющий, но это мелочь, не заслуживающая внимания. Поэтому позволяет Валентино творить в постели вещи, которых раньше избегал, чтобы тот меньше срывался на свою звезду. Вокс не привык быть альтруистом, и его совершенно не волнует благополучие Энджела. Но оно волнует тех, кто работает в отеле. И, пусть лишь косвенно и очень слабо, оно волнует Аластора. Вокс не хочет, чтобы это было проблемой Аластора. Поэтому он делает всё, чтобы это перестало быть проблемой – сложными, неудобными путями. Это… работает. Аластор не раздражается из-за плачевного состояния Энджела – оно больше не такое плачевное. Как-то даже упоминает, что Хаск выглядел уморительно, когда весь наэлектризовался от слишком активных обжиманий с Энджелом; поделом, говорит, нечего устраивать эти лобызания. И… да. Хотя вещи медленно начинают меняться, всё ещё есть то, в чём каждый из них остаётся при своём. Аластор продолжает вести себя как ни в чём не бывало на публике и избегать излишней откровенности и прикосновений, кроме тех, которые действительно необходимы. А ещё, лишившись интереса в расшатывании чужого самообладания, сам намного реже вторгается в личное пространство первым. Вокс недоволен. Он не демонстрирует свои тактильные желания намеренно, но последний десяток лет жизни бок о бок с Валентино определённо сделал его более жадным до прикосновений. Необязательно тех, которые Ал ненавидит всей душой – упаси его Небеса от такого неуважения, сейчас это совершенно лишнее. Вокса устроило бы просто иногда сидеть рядом, прижавшись к его плечу, когда они обсуждают какую-нибудь глупость, попавшую в новости из других Кругов. Вокс сошёл бы с ума от счастья от чего-то большего. Но… нет. Аластор аккуратно уворачивается от большинства касаний, не задерживает свои руки на теле Вокса и слишком редко садится рядом. Но он исправно появляется на всех мини-собраниях Ви, на которые его зовут; беззлобно, хотя порой ехидно комментирует их работу; и вполне добровольно остаётся проводить вечера в их компании. Вельвет то и дело пытается соблазнить его на смену имиджа – Аластор неизменно вежливо отказывает. И шутит в ответ на её возмущения, что он не старый, а винтажный. На некоторые эксперименты, впрочем, соглашается; так, например, в один вечер он красуется с нежными кудряшками по всей голове и явно наслаждается своим видом на любой отражающей поверхности. Но ко времени, когда они расходятся, просит вернуть как было. Вокс только тогда вспоминает, что Аластор, вообще-то, не был белым при жизни, и, скорее всего, его волосы никогда не были такими прямыми, какими стали в Аду. Он старается не думать о том, сколько грубой расистской херни наговорил за всё время их знакомства – даже если непреднамеренно, даже если не про самого Аластора. Он мало следил за языком до недавних пор. Валентино как-то позволяет себе потрепать уши Аластора – к удивлению всех, тот лишь закатывает глаза и раздражённо сообщает, что это желание возникает у неприлично огромного количества грешников, и слишком многие отдали за это жизнь. Валентино легкомысленно нарекает себя везунчиком, но в дальнейшем обе пары рук держит подальше. Что ж. Аластор явно не испытывает какого-то невероятно сильного отвращения к прикосновениям, просто по какой-то причине предпочитает… да Бог его знает, что он там предпочитает. И это приводит к тому, что Вокс начинает пытаться прощупывать границы намеренно. И самое, блядь, странное в том, что это даёт результаты. Случайное прикосновение из-за активной жестикуляции во время разговора? Аластор уворачивается с филигранной точностью. Протянутая рука и небольшая задержка перед прикосновением? Аластор протягивает ладонь в ответ сам. Наклониться к нему без особой цели? Аластор слегка отодвигается назад. Сначала сказать, а потом наклониться?.. Вокс проверяет раз за разом, и закономерность слегка выбивает его из колеи. Больше всего – глупостью, которую обнаруживает в себе Вокс. Всё было на поверхности. Аластор избегает случайных и неожиданных прикосновений, при этом почти не сторонясь тех, о которых знает. Валентино сделал пару вполне приличных комплиментов, прежде чем потянуться к ушам. Вельвет озвучивала всё, что делает, и, даже если Аластор не понимал половину её слов, он хотя бы видел происходящее в зеркале и ожидал каких-то действий. Вокс со своей дурной привычкой склонять людей к нужным ему вещам аккуратно, намёками и метафорами, очевидно, всегда был для Аластора непонятным в вопросе действий – и потому, видимо, угрожающим. А Вокс об этом даже не задумывался. Ну, это не должно было быть тяжёлым для исправления. И хотя Вокс чувствует лёгкую неловкость, вынужденный озвучивать, делать видимым каждое своё действие, связанное с прикосновениями, это… да, даёт именно тот результат, которого он добивался. Аластор вполне охотно обнимает его в ответ. Не отстраняется, если сидеть с ним рядом. Да, всё ещё напрягается, если что-то слишком не вписывается в его представление о взаимодействиях с джентльменом; да, всё ещё косо и с явным отвращением смотрит на нередкие яркие проявления страсти от Валентино, но в целом… Принимает это как данность. Не как что-то, чего следует избегать ценой всего, но как что-то, что просто существует, и с этим легче смириться. Этот успех окрыляет даже покруче, чем тот, когда Аластор оказался связан сделкой, и Вокс становится менее осторожным. Он всё ещё примерно понимает, где проходит граница, которую не следует переступать – никакой интимности, никакой постели, никакой наготы, никаких сексуальных действий рядом с Аластором. Это не сломает их хрупкие отношения полностью, но сильно пошатнёт, и это совершенно не то, чего он хочет. Но всё ещё есть мысли и идеи, уместность которых он понимает слишком смутно, чтобы хорошо оценить. Это вряд ли за гранью, но вряд ли слишком далеко от неё. Он знает, как проверить каждую из этих глупых мыслей, но такие проверки требуют приватности, а в башне Ви невозможно соблюсти достаточный уровень: все трое имеют привычку вторгаться в чужие дела, и это не та привычка, которую можно исправить за пару недель. Поэтому Вокс ненавязчиво напрашивается составить Аластору компанию в отеле вечером. Приходится придумать какую-то не очень умную причину, связанную с рабочими обязанностями и техникой безопасности, чтобы не выглядеть слишком наглым. Аластор весело сверкает глазами, явно позабавленный очевидной отговоркой, но не комментирует истинные намерения Вокса. И не отказывает. Болото в его комнате удивляет Вокса чуть меньше, чем ему самому хотелось бы. Видимо, он уже смирился, что Ал… такой – со своими странными заскоками, старомодный и немного дикий. Да, именно так. Чтобы немного сгладить ситуацию до привычного им обоим уровня, Вокс без разрешения устраивается на кровати Аластора и разворачивает перед собой большую схему здания, в самом деле принимаясь за работу. Мелькая вспышкой по электрической сети, чинит пару неисправностей, добавляет несколько защитных механизмов и в целом стабилизирует систему. Он любит оптимизацию и надёжные вещи – это значительно снижает вероятность нелепых трагических событий. Травма ли это? Возможно. Вокс не хочет думать об этом. Он хочет добавить ещё несколько ограничителей и переделать с нуля половину проводки в этом проклятом отеле, но для этого придётся общаться с принцессой. Нет уж, спасибо. В любом случае, исправление имеющихся проблем собственными силами и почти дистанционно занимает довольно много времени. И, хотя Вокс старается не отвлекаться, он всё же поглядывает на Аластора. Увы, но за несколько часов тот так ни разу и не поворачивается к нему, занятый набором текста на печатной машинке. Его красное пальто висит на спинке стула. Вокс едва ли видит спину Аластора – только затылок да плечи, напряжённые намного сильнее, чем следовало бы. Его уши слегка дёргаются всякий раз, когда он отбивает строку с характерным коротким звоном. Вокс лениво оглядывается, пока снова не упирается взглядом в плечи Аластора, и делает два вывода: Ал помешан на технологиях своего времени и доверяет ему, раз всё ещё не отвлёкся. Это хороший знак. Вокс не знает, сколько времени бездумно наблюдает – слишком медитативный процесс, слишком монотонный стук клавиш. Он вздрагивает, когда Аластор, так и не повернувшись к нему, слегка раздражённо замечает: — Пялиться – довольно невежливо, не думаешь? …старомодный, да, думает Вокс. Но вслух говорит: — Мне просто интересно, в какой момент ты остановишься и начнёшь ворчать на то, что у тебя болят плечи, потому что, кажется, они должны были начать ныть ещё час назад. Аластор мрачно усмехается, но его уши прижимаются к голове на короткое мгновение. — Возможно, — отвечает он задумчиво и медленно выпрямляется. Даже если он хотел скрыть, что у него затекли все мышцы, жутковатые похрустывания и щелчки не дают ему этого сделать. — Нет, всё же два часа назад, — подытоживает Вокс. — Умолкни. Голос Аластора угрожающе хрипит, покрываясь треском помех, но Вокс только смеётся в ответ. Когда Ал в самом деле злится, его голос звучит приглушённо, но чисто – без каких-либо помех, фоновых шумов или другого звукового мусора. Так что это… что угодно, но не злость. Убедившись, что внимание теперь полностью сосредоточилось на нём, Вокс опирается спиной на изголовье кровати и осторожно хлопает ладонью по месту рядом с собой. Он понятия не имеет, как Ал отнесётся к этому. Всё же… всё же, наверное, слишком интимно. Аластор медлит. Он что-то обдумывает несколько секунд, а потом садится рядом, боком к Воксу, и, повернув голову, задерживает взгляд на его коленях. Это… не должно быть так. Аластор редко показывает какие-то эмоции помимо тех, которые его самого устраивают. Он не любит выглядеть уязвимым, не любит давать никаких подсказок, касающихся его настоящих эмоций, но сейчас… может, Вокс просто видит то, что хочет видеть. Может, Ал прекрасный актёр. Или, может, его в самом деле уязвляет даже мысль о том, чтобы быть ещё ближе. В любом случае, его взгляд сейчас намного интереснее, чем Вокс мог бы представить в своих самых распутных фантазиях. Аластор долго молчит, то ли обдумывая, то ли не решаясь. Вокс, не дождавшись от него никакой новой реакции, тихо говорит, сам не зная, требует, спрашивает, просит или умоляет: — Иди сюда? Уши Аластора прижимаются к его голове так резко и сильно, что ближе, наверное, некуда. В последний раз это было… наверное, во время той провокативной демонстрации секса с Валентино. Это… очень плохой знак. Вокс собирается извиниться, успевает придумать несколько нелепостей, чтобы свести всё до уровня неуместной шутки, но Аластор отмирает. Не говоря ни слова, смещается дёрганым, резким движением, на мгновение растворяясь в тени, но всё же оставаясь в более привычной физической форме. Ложится на спину поперёк кровати, укладывает голову на колени Вокса – подальше от торса, и отворачивается, сложив руки на животе. Воксу приходится полностью заглушить себя, чтобы никто в этом грёбаном отеле не услышал его ни разу не мужественный счастливый визг. Его личная файлопомойка на домашнем сервере стремительно забивается скриншотами. Аластор сосредоточенно ковыряет пуговицу своей рубашки когтями, и Вокс делает мудрый выбор, не комментируя. Он прекрасно знает, каково это – сделать что-то неловкое, а потом пытаться делать вид, что всё в полном порядке, и как при этом отчётливо чувствуется желание занять чем-то руки. Забавно видеть это от Аластора, но… наверное, ожидаемо. Со своими чувствами Вокс разобрался – понял и принял, а вот Ал… что бы он там ни чувствовал, ему ещё предстоит осознать это, разложить по полочкам и перестать бояться. Или ненавидеть. Или… как бы он там к этому ни относился. Слишком много неизвестных в этом огромном уравнении, думает Вокс рассерженно. Он предпочёл бы точно знать, что Ал чувствует и как сам к этому относится, это сделало бы всё менее сложным. Но Вокс не знает, Ал ему не ответит, и всё это бессмысленно. — Полный восторг? — интересуется Аластор не равнодушным, но очень странным тоном. Если бы Вокс знал его хуже, решил бы, что это тихая ярость. Но Вокс знает – и если бы это была она, Ал уже вышвырнул бы его из комнаты. Вместо этого он неподвижно лежит рядом в достаточно интимном положении и даже не смотрит на него. Конечно, если Вокс хоть немного двинется, Ал заметит: его реакция чудовищно, неестественно быстрая; и сейчас он позволяет видеть себя таким – обманчиво спокойным, повернувшимся спиной, доверяющим. Это значит намного больше, чем любому из них хотелось бы признать. — И ОЧЕнь неОЖИданно, — кивает Вокс нервно, вспомнив, что на вопросы обычно следует отвечать, и с непривычки двигает ползунок громкости неправильно. — Бля. Виноват. Аластор едва слышно посмеивается; немного нервно, но, может, это лишь воображение Вокса. Что точно не воображение – это тяжесть чужой головы на ногах, шелест ткани брюк под беспокойно дёргающимися ушами, и то, что Ал здесь. Счастлив ли он так же, как и Вокс – вопрос ни разу не спорный. Разумеется, нет. — Тебе не нравится, — говорит Вокс неопределённо, не решив до конца, спрашивает он или утверждает. Аластор одновременно пожимает плечами и качает головой, прижимаясь щекой к острому колену. Пальцы, терзающие пуговицу, двигаются слишком резко и неловко. Что ж. Вокс намного ближе к очередному приступу самобичевания, чем к Райским вратам, но, несмотря на двойственные сигналы, Аластор не позволяет ему об этом думать. Он поворачивает голову обратно, глядя так, словно смотреть на Вокса, лёжа на его коленях, это самое естественное действие в его жизни. И говорит, задумчиво проскользив взглядом снизу вверх: — Интересный ракурс. Я бы сказал, что изящный, но с таким выражением лица, Вокс, — он улыбается едва ли уголками губ, — ты больше похож на преступника, смирившегося со скорой казнью, а это ни с какого ракурса не совсем соответствует определению слова «изящный». Вокс моргает. — Ну, зато ты под это определение вполне подходишь. Аластор осмысливает его слова неприлично дольше, чем ему потребовалось бы обычно. Вокс видит это – и не винит его. Раньше Аластору не приходилось быть настолько близко, не приходилось искать в его словах двойное дно, он не знал о его чувствах, и всё было намного, намного проще. Вокс криво улыбается, когда уши Аластора снова прижимаются к голове, и эта улыбка сменяется беспокойством, когда Ал прижимает ладонь ко лбу, впиваясь пальцами в волосы, явно болезненно натягивая пряди. — Ал. — Ты сбиваешь меня с толку, — раздражённо говорит Аластор, с видимым усилием разжимая пальцы. Он слегка приглаживает волосы и вздыхает: — Или, скорее, я сам сбиваю себя с толку. Вокс слегка наклоняется, стараясь не делать резких движений и не шевелить ногами – меньше всего он хочет потревожить Аластора ещё сильнее. — Не совсем понимаю… — Да, мне не нравится! — шумно выдыхает Аластор, не глядя на Вокса. Он драматично взмахивает руками, словно обнаружил подсунутую к старым романтическим фильмам порнографическую киноленту. — Я так старательно избегал всей этой романтической и слишком дружеской чепухи, что со временем это переросло в отвращение. Вокс задумчиво кивает. — И меня выводит из себя эта попытка примирить это отвращение с тем, что я… — он медлит, чрезвычайно долго подбирая подходящие слова, — почему-то… хочу таких вещей. Аластор неопределённо указывает то ли на себя, то ли на Вокса, снова тянется к волосам, и по смятению на лице отлично понятно, что его пальцы уже готовы вцепиться в и без того потрёпанную прядь на лбу. Вокс не действует импульсивно. Вовсе нет. Он просто… так и планировал, именно так и планировал… ёбаный Господь, Ал, тебе лучше поверить, что так и планировалось, думает Вокс отчаянно. Потому что, увы, он импульсивен. Потому что его сдержанность должна была закончиться ещё неделю назад, когда Аластор, проиграв Вельвет в карты третий раз кряду, согласился весь оставшийся вечер провести в самом блядском прикиде, который она смогла для него придумать, не оставив открытой ни одну часть тела. Или месяц назад, когда Ал сидел напротив, глядя ему в глаза, пока ебучий змей не прервал их прямо с небес. Или семьдесят лет назад. Но она заканчивается сейчас. Вокс конечно, ходячий компьютер, ему намного легче остановить себя в критические моменты, но, как назло, именно сейчас система не считывает его действия как критически неуместные. И Аластор слишком сосредоточен на себе, поэтому впервые Воксу удаётся подобраться ближе – быстро и незамеченно. — Не надо, — говорит он, наклоняясь и перехватывая чужие пальцы, коротко сжимая их в своих, — не надо. Ты… ты пытаешься. Спасибо, что ты пытаешься. Он делает огромную глупость, которая наверняка закончится очередной лекцией о неприемлемом поведении, когда Аластор очнётся от шока, но Вокс не останавливает себя. Он торопливо зарывается пальцами в его волосы, скользнув ладонью по метке на лбу, и острые кончики когтей царапают шершавые рога. Вокс обречённо думает, что не удивится, если его прямо сейчас вышвырнут не только из комнаты, но и из отеля. А потом и из жизни. Но вместо этого Аластор закрывает глаза и прижимается лбом к его ладони, бессильно опустив руку. — Не жди от меня слишком много, — говорит он вымученно. — Я никогда не буду любить или хотеть тебя так, как это нужно тебе. Вокс растерянно кивает, поглаживая его голову, перебирая волосы между пальцами. Они сами тянутся, липнут к его коже; физика – тварь беспощадная, статическое электричество не щадит никого. — Месяц назад я мог только мечтать о том, чтобы ты добровольно оставался наедине со мной, о том, чтобы говорил со мной вот так, — говорит Вокс задумчиво. Приходится наложить фильтр на голос, чтобы звучать не слишком уныло. — Я понимаю, чего ты от меня ожидаешь, и понимаю, почему. Аластор не отвечает, ни подтверждая, ни отрицая. И, будь это молчание неладно, в этот раз оно правда скорее признак согласия. Очень, очень неприятного согласия. Возможно, им следовало поговорить об этом раньше, чтобы избежать недопониманий, но… так сложилось, что все их отношения раньше строились на взаимном недопонимании. Они не могли влезть в головы друг друга, а искренние и откровенные разговоры о чувствах никогда не были чем-то хорошо знакомым. — При всей твоей нелюбви и отсутствию интереса к романтике и сексу, думаю, ты всё же в курсе, что ты привлекательный, — продолжает Вокс. Его слова глушатся раздражёнными помехами со стороны Аластора; гладкую синтетическую кожу пальцев и металл когтей покалывает от коротких звуковых волн. — Но я вроде как всегда знал? Что у тебя какое-то странное отношение к этому всему. Не буду отрицать, что я, возможно, не до конца понимал, насколько у тебя с этим всё сложно, поэтому… ух, я точно ожидал бы чего-то условно-стандартного вроде свиданий и поцелуев, но… э-э, при всех моих странностях, Ал, секс в мои планы тогда не входил. — «Тогда»? — Я тебя, блядь, умоляю, — вздыхает Вокс, настойчиво царапая рога Аластора, но тот не пытается увернуться, хотя и дёргает ушами беспокойнее прежнего. — При жизни и в первые годы в Аду меня меньше всего интересовало трахаться с мужчинами. Но Ад делает плохих людей ещё хуже, и такие желания, связанные с тобой, появились тогда, когда всё уже было сломано. И я ненавидел это. Ненавидел настолько, что в конце концов это перестало быть желаниями. Превратилось просто в мысли из категории «а что, если». Поэтому ни тогда, ни сейчас… нет. Просто нет. Это не то, чего я от тебя хочу. Аластор поджимает губы и молчит, обдумывая это, так долго, что Вокс чувствует, как начинает затекать запястье. Его тело не должно обрабатывать подобные ощущения, но всякий раз, когда он думает, что его тело что-то не должно уметь, оно это умеет. Раздражающе, но уже даже не удивляет. Он просто надеется, что сможет вытерпеть эту ноющую боль достаточно долго, чтобы Аластор открыл глаза и посмотрел на него. Достаточно долго, чтобы он ответил хоть что-нибудь. Чтобы не быть тем, кто отказывается от него так легко. — И чего ты хочешь? — спрашивает Аластор медленно. — Сейчас. — Я говорил, — пожимает плечами Вокс, бесцельно наматывая его волосы вокруг когтя. — Тебя рядом. Даже если ты не будешь любить меня так, как я люблю тебя, меня устроит, если… если ты просто не будешь меня ненавидеть. Если тебе не будет плохо рядом со мной. Он убирает руку, выпрямляя ноющее запястье, и Аластор наконец открывает глаза, следя за каждым движением. Он выглядит потерянным, и Воксу почему-то вспоминается то, как они расстались. Наверное, его вид был ничем не лучше. — Ты жалок, — говорит Аластор, и его голос неожиданно надломленный. — Но, к твоему счастью, меня это полностью устраивает. Вокс улыбается. Одно из любимых слов Аластора по отношению к нему – «жалкий». Раньше было обидно, а сейчас… ну, на правду не обижаются. Вокс решает не уточнять, что жалкие сейчас они оба, и продолжает играть по его правилам: — Тогда я спрошу ещё более жалкую вещь. — Хорошо выбирай слова, — предупреждает Аластор, вразнобой потрещав помехами, и закатывает глаза на этот тотальный проёб контроля даже над собственным голосом. Вокс солжёт, если скажет, что его никак не волнует эта неохотная, непреднамеренная открытость. И меньше всего он хочет ляпнуть что-то, что заставит Ала отказаться от идеи не прятать то немногое человеческое, что в нём осталось. — Ну… — тянет он медленно. — Полагаю, это можно назвать… отношениями? — Зависит от конкретики. — Близкими отношениями, — охотно уточняет Вокс. — Слушай. У нас всегда всё было… странно. Мы по-разному смотрели на одно и то же, по-разному относились. Но сейчас – поправь меня, если я надумал лишнего, – я думаю, что мы совпали в вопросе… собственно, э-э, близости. — Мы всё ещё смотрим на это по-разному, — замечает Аластор сухо. — Да. Но я не об этом. Мы оба… хотим этого. Или я ошибаюсь? — Нет, — отвечает Аластор резко, его уши отчаянно жмутся к голове. Тишина после этого слова ещё долго прерывается редкими потрескиваниями, прежде чем Аластор наконец добавляет: — Нет, ты не ошибаешься. Вокс с облегчением выдыхает. Было бы нелепо испортить всё вот так. Было бы совершенно нелепо, если бы опять выяснилось, что он всё понял неправильно. — Во-от, — тянет Вокс удовлетворённо. — А что до разных взглядов на одни и те же вещи… ну, это обсуждаемо, знаешь? Неловкие разговоры, границы, стоп-слова и всё такое. — Ты и стоп-слова – понятия из разных плоскостей, — вполне миролюбиво говорит Аластор. Вокс готов начать возносить молитву той небесной силе, благодаря которой всё прошло неплохо, потому что плечо Аластора, прижатое к его ноге, наконец расслабляется. Аллилуйя, блядь. — М, ну, да, я обычно ими не пользуюсь, — соглашается Вокс. — Самое время начать? — Не надо, — Аластор фыркает, устраиваясь поудобнее и – Вокса это слегка застаёт врасплох – поближе. — Неловкие разговоры… ха! Я бы сказал «избавь меня от этого», но вынужден признать, что тогда придётся перестать с тобой разговаривать. А вот границы – хорошее слово. — Хотя у меня есть некоторое представление, — Вокс хмыкает, — я не стану избавлять тебя от неловкости. Поэтому будь добр, сформулируй то, чего ты точно не хочешь. Взгляд у Аластора убийственный – почти как после созерцания творчества Ниффти. Или после сомнительных комплиментов Валентино. Или после шутки Вельвет о наряде горничной. …Вокс так его любит. Аластор мрачно вздыхает. И, подняв руку, проводит пальцем примерно по середине бедра Вокса. Почти рядом со своим лицом. Он намеренно смотрит снизу вверх, словно хищник, забавы ради решивший дать добыче чуточку надежды на спасение. Воксу следовало ожидать, что его оружие будет использовано против него. Но, вообще-то, если Ал собирался его смутить, ему следовало выбрать что-то менее знакомое для Вокса, чем царапанье бёдер. Валентино и не такое творил в своих порывах страсти. …хотя откуда ему об этом знать, конечно. — Между этой, — говорит Аластор, слегка давя когтями, а затем издевательским движением, не отрывая пальцы от тела Вокса, скользит наверх, пока не добирается до верхней части живота, с хирургической точностью избежав прикосновения ко всем мало-мальски сомнительным местам. — И этой линиями – зона, в которой ни один из нас к другому не прикасается. — Только к другому? — Вокс рисует на экране приподнятую бровь и хитро ухмыляется. — Оставляю тебе немного свободы, которой, надеюсь, ты не будешь злоупотреблять, — предостерегающе щурится Аластор. — Остальные части тела… что ж, это обсуждаемо, как ты и сказал. — Хм. Одежда? — спрашивает Вокс. — И прежде чем ты попытаешься меня задушить: нет, я не хочу раздеть тебя совсем догола. Аластор, успевший состроить ещё одно убийственное выражение на лице, качает головой. — Мне не нравится быть раздетым, — признаёт он неохотно. — Мой максимум сейчас – это расстегнуть одну лишнюю пуговицу. Вокс оценивающе смотрит на грудь Аластора; все пуговицы его рубашки застёгнуты, и самая первая лишь слегка обнажит его шею. …и чего вообще ожидал, думает он устало. — Ладно. Что насчёт раздетого меня? — Избавь меня от необходимости смотреть на твоё голое тело ниже пояса, — Аластор закатывает глаза, и Вокс улыбается. — Класс, — говорит он довольно. — Вероятно, я уже знаю ответ, но всё же. Поцелуи? — Нет. — Ханжа. — Виновен, — ничуть не обидевшись, отвечает Ал со смешком. — Но даже если мы ненадолго отбросим моё личное отсутствие интереса к этому отвратительному акту обмена слюной, то в случае с тобой… я не совсем понимаю, в чём прелесть целоваться с куском стекла. — Эй! — возмущается Вокс. — Почему сразу с куском стекла? Я, вообще-то, эксперт в работе языком! Во всех смыслах. Аластор тут же щурится, и его взгляд хаотично дёргается из стороны в сторону. Он с настолько неожиданным интересом и воодушевлением оглядывает экран, что Вокс даже теряется от такого пристального внимания. — У тебя есть язык? — с сомнением тянет Аластор. Серьёзно? Вот это его заинтересовало? Больной ублюдок. — Да. Хотя, вообще-то, это не совсем физическая часть меня – не в том смысле, что её вообще не существует, просто обычно она нематериальна, — говорит Вокс торопливо, а потом резко замолкает, разглядывая Аластора. Такое выражение лица, которое у него сейчас, в последний раз Вокс видел у Кармиллы Кармайн, когда приходил предлагать сомнительной пользы сотрудничество. Это выражение лица звучит саркастичным: «серьёзно?» И – да, ладно. Они друг друга стоят. — То, что ты несёшь, звучит как полная чушь, — подтверждает Аластор, заметив заминку, и беззлобно усмехается. — Но продолжай. — Короче, он есть, — тушуется Вокс. Он понимает, что выглядит и звучит как придурок. Это просто то, как сейчас действует на него Аластор – с ним стало легко позволить себе беззаботность и некоторую глупость, потому что он не осуждает это. Не всерьёз уж точно. Только вот как при таких вводных объяснить ему вещи, которые сам Вокс считает ебучим колдовством, хотя наполовину это наука?.. ….вообще-то, ответ простой. Почти всё, что можно познать опытным путём, лучше всего именно им и познавать. Поэтому Вокс тяжело вздыхает и высовывает язык. И тут же едва не прикусывает его точно такими же не совсем материальными зубами, потому что Аластор умудряется поставить реальность под сомнение. Вряд ли этот его порыв на все сто процентов осознанный, но… но. Аластор приподнимается, наклоняет экран Вокса ближе и бесцеремонно вертит, чтобы посмотреть на язык с другого угла. Чтобы убедиться, видимо, блядь, что он трёхмерный, а не всего лишь реалистичная объёмная картинка. И, видимо, он считает, что глаза его обманывают, потому что в следующую же секунду Вокс обнаруживает свой язык зажатым между острыми красными когтями. И, помоги ему Господь, с его ракурса это выглядит намного вульгарнее, чем является на самом деле. Вокс едва сдерживает себя, чтобы не ляпнуть какую-нибудь ужасную пошлость, и вместо этого просто никак не препятствует смене цвета центра экрана на небесно-сука-голубой. К сожалению или счастью, смысл реакции Вокса и, видимо, двусмысленность собственных действий до Аластора доходит быстро. Он отдёргивает руку так резко, что едва не падает с кровати. — Я это заскринил, — говорит Вокс безжалостно. — Будешь любоваться долгими одинокими ночами? — без какой-либо заминки отвечает Аластор. И Вокс не уверен, что удивляет его сильнее: то, что Ал откуда-то знает, что такое скриншоты, или это… предположение. Сложно поверить, что всё так изменилось, что теперь Ал пытается его дразнить, ещё и такими вещами, с которыми сам сильно не в ладах. Но, если говорить честно и по делу, то Вокс предпочёл бы сделать многие ночи менее одинокими другим способом. Вряд ли он когда-нибудь посмеет об этом сказать. Даже сейчас, когда, казалось бы, имеет смысл. Он даже не осознаёт, что так и не ответил, пока Аластор не ложится обратно на его колени. В этот раз его движения размеренные и спокойные. — Vox.exe не отвечает? — говорит Аластор мягко, когда они наконец встречаются взглядами. — Кто научил тебя этой дурацкой фразе? — вздыхает Вокс. — Ниффти. …хуясе, думает Вокс. И прежде, чем он успевает выразить своё изумление вслух (и более приличными словами), Аластор неожиданно говорит: — Знаешь, я подумал, что могу сделать небольшое исключение для поцелуев, — и взяв его ладонь в свою, тянет к себе. И так легко, без колебаний, словно это самое нормальное действие во всей его жизни, прикасается губами к костяшкам пальцев Вокса. За долгие годы в Аду Воксу довелось целоваться со многими. Это всегда было по-разному, не всегда дело было в искренних чувствах или желании, где-то просто был анатомический интерес, где-то – попытка заглушить ноющие безответные чувства. Конечно, были и те, кто целовал его тело – всё по тем же причинам. Где-то мелькал шкурный интерес, когда особо настойчивые и убедительные добирались до его тела; где-то – деланная вежливость, манеры, выражение смиренного послушания. Это… не то. Ал умеет выглядеть соблазнительным или покорным, если ему это нужно; и сейчас он выглядит совершенно не так. Его губы сухие и грубоватые наощупь, но… Воксу сложно сказать, это Ал точно знает, что делает, или его собственные чувства превращают этот, в общем-то, невинный жест в изысканную ласку. Он позволяет себе повернуть руку, коротко скользнуть по губам Аластора большим пальцем и прижать ладонь к его щеке. Аластор как будто ожидал этого – прикрывает глаза, потрескивает редкими тихими помехами, и совершенно не протестует против чего-то настолько нежного. Вокс запоздало вспоминает: когда Аластор изображал пленника, было что-то зловеще притягательное в том, чтобы постоянно хватать его за подбородок, не давать отворачиваться, бесконечно трогать – не безобразно пошло, но навязчиво, настойчиво. Просто чтобы дать понять: ты мой. И вот так всё обернулось. Ал здесь, с ним можно поговорить не только на нейтральные безопасные темы, его можно потрогать – и он не отпрянет как ошпаренный, и это реальность. Господи. Сказал бы кто такое год назад – Вокс бы не поверил. Чёрт его знает, сколько времени проходит, прежде чем пространство вокруг Аластора начинает потрескивать заметнее. Вокс фокусирует взгляд, отмечая то, что Ал снова почему-то выглядит и ощущается напряжённым. Пока он пытается понять, что успело случиться, Аластор спрашивает: — Останешься? — и почти сразу добавляет: — Или от одной мысли у тебя процессор перегреется? Вокс моргает. И ещё раз. И ещё раз. — Повтори, — говорит он неверяще. — Процессор, говорю, перегреется, — повторяет Аластор, и, очевидно, это совсем не то, что Вокс хотел услышать. Похоже, разочарование отражается на его экране слишком явно. Потому что Аластор тяжело вздыхает: — Я спросил. Останешься ли ты. …не послышалось. — Ты спрашиваешь это потому, что хочешь, чтобы я остался, или потому, что ничерта не понимаешь в том, что делаешь, но твой мозг зачем-то говорит тебе, что это правильно? — спрашивает Вокс, стараясь не тараторить. Возможно, это слишком личный вопрос, задевающий слишком много больных точек, потому что уши Аластора снова прижимаются к голове, и он отводит взгляд. Вокс даже не уверен, зачем он это спросил и хочет ли знать ответ. Наверное, потому, что его мозг тоже считает, что это правильно, даже если он сам сомневается. — Что-то между, — задумчиво отвечает Аластор после недолгого молчания. — Эта мысль как минимум не вызывает отторжения. Вокс снова делает мудрый выбор, не комментируя. Он и так чувствует себя как на тонком льду – не в безопасности, неуверенно и тревожно. — Ну, что ж! Просто знай: Вал говорил, что я жутко прилипчивый, когда сплю, и я ему верю, — говорит он так бодро, как только может. А потом невесело добавляет: — Но вряд ли я смогу уснуть. Не из-за тебя. Просто мой сон давно похож на график экономического цикла, и сейчас я достиг дна. — Привет Великой депрессии, — фыркает Аластор, явно высоко оценив сравнение, и, мрачно усмехнувшись, говорит: — Я тоже не усну. — Хмм. Тогда что? Неловкие разговоры до утра, кофе и ебучая работа? — Неловкие разговоры до утра, кофе и ебучая работа, — соглашается Аластор, и Вокс невольно хмыкает, услышав ругательство. — Но, пожалуй, я всё же пощажу твои ноги. Вокс ощущает лёгкое сожаление, когда Аластор поднимает голову и садится – яркое ощущение острой нехватки тепла его щеки и едва заметных вибраций от голоса почти болезненно. Но Аластор делает ровно так, как сказал, как пообещал: ложится рядом. Он прижимается к боку Вокса лбом, и сложно сказать, это от желания удобства или от отчаянной нужды прикосновения. Вокс не гадает – проверяет; кладёт ладонь на его голову, сразу же запутавшись когтями в его волосах. И Аластор – ожидаемо – не возражает.