О рождественском чуде

Хотелось откусить кому-нибудь ебало. И пожрать. С первым было не то что бы сложно, но заёбисто. Местные бродячие собаки Гоуста побаивались и в драку не лезли, а тащиться на окраину города и нарваться там на озлобленную стаю, чтобы отвести душу, было лениво и недальновидно. Гоуст всё-таки был котом, а не суперкотом. Второе разнообразием вариантов тоже не поражало. Гоуст был не из тех, знаете, кого жалеют сердобольные старушки и симпатичные девушки: тощий несмотря на породу, и весь подранный (на некоторых, особо крупных, шрамах, даже шерсть не росла), и с пугающими глазами. На его плоской морде эти глаза-блюдца должны были вызывать умиление, а вызывали неприятную дрожь. Гоуст не сам это придумал, этот так сказал. Этот бы его точно покормил. Ещё и не безвкусного кошачьего корма бы подкинул, а сосиску там или две сосиски. Однажды даже котлету из бургера вытащил, не зажмотил. Только вот руки свои загребущие распускал, сколько бы Гоуст ни шипел и ни царапался. Этому точно никто не рассказывал про активное согласие. Лучше уж поймать крысу у забегаловки на углу. Гоуст некоторое время мариновал эту мысль, а потом засеменил в сторону сияющего панорамными окнами фитнес-центра. Крался осторожно, придерживаясь тени, не хватало ещё нарваться на какого-нибудь зоозащитника. Время он подобрал верно. Этот как раз стоял в проулке, где обычно и проходили их рандеву, с удовольствием затягивался вонючей сигаретой и оглушительно-сладко пах по́том. Гоуст поморщился, задержался у мусорного бака, но всё-таки скользнул в чужие утянутые джинсой мощные ноги. — О, Пончик, — радостно разулыбался этот. Пончик, прости Господи. — Мяу, — глубокомысленно отозвался Гоуст и уселся на расстоянии, достаточном, чтобы дать дёру, если этому взбредёт в голову его потискать. Просто ужасное человеческое качество. — Бля, а я без еды сегодня. — Мяу! — Ну, прости! — этот зашарил по карманам, достал бумажник. Задумчиво цокнул языком. — Шаурму сам себе купишь? Гоуст надеялся, что в его глазах читаются все его сомнения в умственных способностях этого человека. Этот ему не нравится. Гоуст даже отказывался в мыслях произносить его имя, хотя, конечно, знал. И имя это дефолтное, Джон — Джонни Джонни Джонни — и прозвище это дурацкое, на которое он откликался, как псина. «Соуп», и кто это придумал только. Гоуст бы ему в тапки нассал. — Ладно, Пирожок, жди здесь. Этот засунул бумажник в карман спортивной куртки и двинулся, как Гоуст надеялся, в сторону ближайшего супермаркета. На крайний случай сойдёт и какая-нибудь забегаловка. Пока этот где-то ходил-бродил, Гоуст успел вылизаться, сделать пару ходок туда-сюда и поймать крысу. Крыса была большая и сильная, не из тех, кого легко сцапать, её тут же захотелось подарить, кхм, кое-кому, так что Гоуст по-быстрому от неё избавился. Этот принёс ему роскошную куриную ногу. Попытался погладить, так что перед тем, как утащить ногу с собой, Гоуст цапнул его за пальцы.

***

— Ну, я и сказал, что если она хочет себе накаченную жопу, то надо прекращать жрать одни салаты, — этот затянулся поглубже. Гоуст смотрел, как жидкий дым скользит по обветренным губам и переживал о раке лёгких. — Она заявила, что это харассмент, и пожаловалась администратору. Меня двадцать минут чихвостили, как пятнадцатилетнего распиздяя. Этот уставился на Гоуста с выражением вселенской несправедливости. Театр по нему не плакал — рыдал, заламывая руки. Гоуст, добродушный после съеденной порции жареной курицы, сидел на краю мусорного бака, внимая этой душераздирающей истории, следил одними глазами как этот шагает туда-обратно, будто не в силах задержаться в одном положении. Он весь раскраснелся — с каждым днём становилось всё прохладнее, лёгкая спортивная куртка уже давно была не по погоде, но этого, кажется, грела не она, а горящая по любому поводу жопа. Жопа была, ну знаете, ничего такая. Гоуст дёрнул кончиком хвоста в ответ на пронзительную тираду, этот воодушевлённо кивнул, затянулся снова. Кончик сигареты тлел, привлекая взгляд к крепким пальцам, к розовым губам, к тонкому едва заметному шраму на подбородке. Это Гоуст цапнул его когтями при знакомстве. — Сказали, чтобы я извинился, я так и не понял, за что, я же буквально её и процитировал, — этот наконец-то утопил бычок в край мусорки (хитрый обманный манёвр) и другой рукой потянулся к Гоусту, погладить между ушей. Да щас. Гоуст увернулся и спрыгнул на землю. — Ну, Кексик, ну один раз, — донеслось сзади просительное, но Гоуст уже семенил к выходу из проулка. — Завтра на этом же месте? Гоуст махнул хвостом. Конечно, он не приходил сюда каждый день. Во-первых, он был самодостаточным уважающим себя котом, у которого были и другие дела, кроме как ошиваться в зассаном проулке в компании какого-то болтливого мужика. Во-вторых, по пятницам и субботам у этого все равно были выходные, а по четвергам он задерживался почти до ночи, домой тащился потом медленный и уставший. Гоуст тогда провожал его, не попадаясь на глаза. Не переживал, конечно, просто следил, чтобы этот, ну, не сдох по дороге. В обед этот выползал покурить не один, обычно тащил с собой довесок в лице слащавого мужика или длинноногой девицы, Гоуст не знал их имён. — Так ты кота здесь подкармливаешь? — спросила как-то девица. — Который ещё страшный такой. — Батон — красавчик, — жизнерадостно отозвался этот, а вечером притащил тушёной свинины. В общем, у фитнес центра Гоуст ошивался редко. Почти никогда. Сам не знал, почему притащился сейчас. Едва доволок больную лапу, рухнул на грани тени и жёлтого пятна от лампочки, прикрыл глаза на секунду. В ушах шумело, сводило дыхалку. Казалось, от нехватки кислорода он щас отъедет, но дышать ничего не мешало, воздуха вокруг было задышись, хоть запашок стоял и премерзкий, проблема была не в лёгких, и не в грудной клетке, проблема была… Страшно страшно страшно Блядь, зарекался же подходить к детям ещё после прошлого раза. Но нет, девчонка казалась такой безопасной, в гольфиках этих, с розовым шарфиком. Пальчики тонкие — на один укус, а накинули мешок, Гоуст и рыпнуться не успел. Это потом, когда его приложило головой о брусчатку, он услышал и шумный топот десятка ног, и смешки, и гогот. Весело им было зарыть кота в землю и посмотреть, что получится. Юные натуралисты. Недооценивать детей — главная ошибка бродячих животных. Гоуст смутно помнил, как выбрался. Зарыли-то не глубоко, но мешок кто-то должен был развязать, кто-то, кто успел раньше, чем у него закончился бы кислород или пока бы мелкое кошачье сердце не разорвалось бы. Но кто-то это сделал. Гоуст вывернулся из чужих осторожных рук и рванул прочь, куда лапы несли. Лапы принесли сюда. Он услышал знакомые шаги, ужаснулся, постарался отползти в тень, за баки, заныкаться в угол, чтобы пережить эту традиционную сигарету. Всего-то и нужно было немного отлежаться. — Какого, блядь… — услышал он севший голос, под грудиной дёрнуло, потянулось, шаги замерли на мгновение, а потом оказались совсем близко. Этот опустился перед ним на колени, позвал надорвано: — Бля, Пряник, ну как так-то… Гоуст мяукнул: вышло жалко и жалобно. Этот осторожно погладил его между ушей, зашуршал курткой, завернул в пропахшую по́том и сигаретами ткань, прижал к груди. — Всё хорошо, котёнок, всё хорошо. И в этих дрожащих объятьях страх ушёл.

***

— Итак, Пироженка, добро пожаловать в твой новый дом! — торжественно заявил этот, когда внёс переноску в квартиру. Гоусту вообще-то не нужны были ни новый дом, ни уж, прости Господи, переноска. Но протестующе орать во всю кошачью глотку было ниже его достоинства, так что мучения он сносил молча. К тому же этот выглядел всё ещё бледновато, хотя уже и поспокойнее. Гоуст плохо помнил вчерашний вечер, сначала был измотан, а потом его накачали, пока осматривали со всех сторон — залезли во все дыры, спасибо хоть после встречи с детишками новых не прибавилось. Хорошая, наверное, клиника была, чек вышел, небось, космический, этот на панике на всё подряд соглашался, хоть Гоуст и пытался шипением его остановить. Но нет, Гоуста в итоге не только обкололи и осмотрели, но даже продержали у себя почти сутки или около того, следили видите ли за его состоянием, грязь из шерсти вымыли, колтуны на жопе срезали, полный соц.пакет. Можно и дать этому немного успокоиться и пару дней отлежаться, всегда успеется дать дёру. Этот поставил переноску на пол, открыл дверцу, и Гоуст притаился, не спеша на выход. Этот выглядел безобидным, не траванул ни разу, заботился, был вроде как славным парнем, но Гоуст этих славных парней навидался за свою жизнь и за пару сосисок доверие не продавал. — Ладно, — сказал этот и отошёл. — В общем, осматривайся. Гоуст убедился, что никто рядом его не караулит, высунул нос из переноски. Огляделся. Комната была достаточно просторная, светлая, чистая, что удивительно. Он ожидал разбросанные грязные носки и пустые коробки из-под пиццы. А ещё было тепло. Гоуст выбрался из переноски, обошёл комнату, этого здесь не было, шуршал где-то, что Гоуст идентифицировал как кухню, шумела вода, дцзинькнула призывно микроволновка. Жрать не хотелось. Болела лапа, перед глазами нехорошо плыло — мелкие гадёныши устроили ему сотрясение, — так что Гоуст нашёл себе место под шкафом у батареи, где с комфортом и устроился. Из-под шкафа он выбрался только в ночи, стойко проигнорировав несколько попыток этого выманить его из укрытия днём. В гостиной мягко горела напольная лампа, Гоуст тронул лапой жёлтый круг света, огляделся. Телевизор был выключен, болтал весь вечер какую-то чушь, от которой у Гоуста уши в трубочку сворачивались. На кухне обнаружилась миска с кошачьим кормом — это нам не нравится, — автоматическая поилка засветилась при его приближении и загудела, заиграл фонтанчик с чистой водой. Гоуст принюхался. Вода пахла только водой, можно было бы и рискнуть. Он напился, тут же обнаружив в себе острую жажду, потом попытался найти что-то съедобное. На столе обнаружилась открытая пачка чипсов. Гоуст без энтузиазма пошуршал упаковкой, вернулся на пол к кошачьей миске. Пришлось жрать корм. Этот нашёлся в спальне. Пускал слюни на подушку, чуть похрапывал, торчала из-под одеяла розовая пятка. «Джон», — попробовал Гоуст на вкус чужое имя. Джонни… Ну уж нет.

***

— Док сказал, что тебе нельзя то, чем я тебя кормил, — объяснил этот, подсыпая в миску еще корма. — Это премиум-класс, я читал отзывы. Да он дороже, чем вся моя еда вместе взятая, смотри. — Дж… этот взял горсть корма и засунул в рот. С энтузиазмом прожевал. Старался после того, как Гоуст отказался есть прошлый корм. — Тебе нужно хорошо питаться. Гоуст и сам мог прочитать Дж… этому лекцию о правильном питании. В том числе о чипсах и том жутком жирном бутерброде на его тарелке, который выглядел как будущий инфаркт. Жили они вместе уже неделю. Гоуст чувствовал себя лучше. Голова прошла, лапа быстро заживала, Дж… этот пытался тянуть к нему руки и уже получил несколько кровоточащих порезов на ладонях. Гоуст успешно игнорировал желание зализать их языком. Жить с этим было ужасно. Он болтал с телевизором, храпел по ночам и, боже помоги, ходил по квартире голый. Может, стоило и задержаться здесь до Рождества. Или до Нового года. А может и вовсе до весны. Чего на холоде жопу морозить, пусть она и меховая. Джо… этот продолжал болтать, рот у него никогда не затыкался, даже когда жевал этот жуткий бутерброд. Гоуст смиренно грыз кошачий корм. Глупо было выёбываться после того, как полгода провёл на помойке. Наконец-то этот натянул джинсы на свои мощные ляжки и отчалил на работу, оставляя Гоуста в благословенной тишине. Гоуст вернулся в гостиную, где его ждала гора игрушек и какой-то невообразимый кошачий дворец, проигнорировал кучу когтеточек и ободрал бок старенького дивана. В квартире было скучно. Перспектива остаться здесь до весны уже не так прельщала, как когда Джон… этот болтал что-то без перерыва. Гоуст пару часов наблюдал за наглыми голубями на подоконнике, потом забрался на незаправленную кровать, примостился на подушке, которая еще пахла Дж… кхм, и заснул. Разбудил его мелкий стук в окно. Гоуст поднял голову и увидел, что на подоконнике прыгает маленькая зарянка. Явилась. Он выбрался из постели, потянулся, разминая мышцы. Окно приоткрылось само. Зарянка впорхнула в комнату и обратилась в рыжую угловатую девчонку. — Дядя Саймон, вы куда пропали?! — девчонка всплеснула руками. Гоуст прыгнул на комод, обвил лапы хвостом. Выразительно глянул на незваную гостью. Девчонка под его взглядом стушевалась. — Всё ещё злитесь? Не то чтобы Гоуст злился. Не злиться же, в самом деле, на мелкую пигалицу. Досадовал — это да, но больше на себя. — Ну, простите, простите, — пигалица Оливия, кажется — раздражающе зачастила. — Мне правда очень-очень жаль, я случайно, вы же знаете. Гоуст вздохнул. Оливия была первой — и должна была стать последней — причиной, почему Гоусту не стоило связываться с детьми. Но вот он здесь, греет жопу у батареи самого болтливого мужика в мире. — Я знаю, — наконец сказал он, надеясь усмирить этот поток извинений. Девчонка была ведьмой — ученицей ведьмы, если быть точным — и его мяуканье, в отличие от обычных людей, разбирала. Ситуация вышла вообще глупой. Оливия сбежала из дома в качестве тупого подросткового протеста. Гоуст обнаружил её ночью на пустой улице, решил подойти — детям на ночных улицах было не место, но не учёл, что выглядит опаснее любого, кого ребенок мог бы здесь встретить. Оливия перетрусила и бахнула заклинанием, которого вообще-то, по возрасту ещё не должна была знать — вычитала тайком в бабкином гримуаре. В общем, вжух, и Гоуст обзавёлся лапами и хвостом, а также рыдающей и умоляющей его ничего не рассказывать бабке мелкой недоволшебницой. Как снять заклинание мелкая, конечно, не знала, но клялась и божилась, что разберётся. «Если бабушка узнает, то всё, откажется учить. Это и так был последний шанс. Сотрёт память и отправит к родителям, а я не хочу к родителям, ну дяденька…» У Гоуста, знаете ли, было доброе сердце. Девчонка окинула его сочувствующим взглядом. — Выглядите ужасно, — сообщила она со всей детской непосредственностью. — Были же таким милым котиком. — Ты нашла, как меня расколдовать? — Нуу, — девчонка зашаркала ножкой. — Бабушка спрятала гримуар. — И за полгода ты его не нашла? — Она следит за мной, как коршун! Но я подумала, может… — она замолчала. — Ну? — Может пцлйлбви? — выпалила девчонка и зажмурилась. — Что? — Может поцелуй любви? — Ты нашла это в книгах или пересмотрела «Шрэка»? Девчонка залилась краской. Буркнула себе под нос: «Красавицу и чудовище». Гоуст вздохнул. Не то чтобы ему было куда идти или кто-то его ждал — человеком, но и оставаться котом было бы странно. Иногда ему казалось, что однажды — кошачье выдавит из него человеческое, изодранный диван был тому подтверждением. И, возможно, один раз Гоуст нассал в туфли девице, которую этот притащил из какого-то вонючего клуба. Об этом случае он старался не вспоминать. Девица обнаружила это до того, как этот засунул язык ей в рот, и ушла со скандалом. Этот смотрел на Гоуста так осуждающе, что пришлось дать ему себя погладить. О том, как его размотали легкие почесывания холки, он старался не вспоминать тоже. — Я расскажу бабушке, — убито выдала вдруг девчонка. — Я не просил об этом. — Да, я знаю, но… мне стыдно. Я только прошу подождать до Рождества. Ладно? Ну, знаете, рождественское чудо и всё такое. Гоуст кивнул. Девчонка обратилась в зарянку и упорхнула, так и оставив окно открытым. Вечером Джон обнаружил на подушке дохлого голубя. — Печенька, это что подарок? — умилительно буркнул он и театрально смахнул слезы. — Я тронут. Голубь, конечно, отправился в мусорку, а постельное было перестелено. Где-то в глубине души стало обидно, хотя объективно он и сам не смог бы придумать, что Джон должен был с этим голубем делать. — Я был уверен, что закрыл окно, — Джон озадаченно почесал затылок. — Ещё не хватало, чтобы кто-нибудь влез. Но тебе, наверное, хочется иногда выходить.

***

Девица влетела в квартиру улыбающаяся, шумная, пахнущая сладкими духами. Джонни обнял её, крепко поцеловал в щёку, помог снять пальто. Гоуст окинул их неодобрительным взглядом, развернулся и прошествовал в гостиную, нервно дёргая хвостом. Хвост был тем ещё предателем, Джонни на раз два научился по нему вычислять его хуёвое настроение. Они и без всяких девиц отлично проводили вечер. Смотрели второго «Кота в сапогах», Джонни тянул пиво из стеклянной бутылки, в углу красно-зелёными огоньками мерцала дешёвая искусственная ёлка. Гоуст сбил лапой один пластиковый шар и закатил его под диван. — Ну и чего ты тухнешь один в выходной? — спросила девица — этот назвал ее Мадлен — и вытащила из сумки бутылку вина. — Я не один. Мы вдвоём с Тарталеткой. Девица нашла взглядом Гоуста. Тот развалился на диванные подушках и вылизывал яйца, старательно давая понять, что происходящее его не волнует. — Ты назвал это чудовище Тарталеткой? — Эй, Батоша не чудовище! — Ладно-ладно, — девица примирительно подняла руки. — А я-то надеялась, что ты заведёшь мужика, а не кота-убийцу. Так. Минуточку. Мужика? — Не обижай моего кота. — Он смотрит на меня, будто собирается съесть моё лицо! — Потому что ты ему грубишь. — Боже, — девица ткнула бутылкой Джонни в грудь. — Мне нужно выпить. Пила она за двоих. Джонни, огромный мощный мужик, на фоне которого девица выглядела куклой, едва за ней поспевал. И не пытался засунуть язык ей в рот, так что Гоуст оставил идею цапнуть её капроновые колготки. — Ты чего приехала-то? — уточнил Джонни через пару часов уже заплетающимся языком. В поистине бездонной сумке Мадлен всё не заканчивались бутылки вина. — Мы расстались с Пьером, и я решила развеяться. — Пьер — гондон! — тут же оповестил Джонни. Мадлен кивнула. Они ударились бокалами. Джонни вообще-то завтра нужно было на работу. — Что планируешь на Рождество? — Мадлен закинула ноги на спинку дивана. Её юбка съехала вниз по бедру, и Джонни поразительно равнодушно отнёсся к полоске голой кожи над ажурной резинкой чулка. — Газ устраивает вечеринку. Мадлен закатила глаза: — Тошнотворно-милое семейное сборище, ты хотел сказать. Там ты себе мужика точно не найдёшь. — Я и не ищу, — Джонни передёрнул плечами. — Брось. Если бы ты писал письмо Санте, то указал бы что-то типа: «В этом году я вёл себя хорошо, поэтому подари мне сочного мужика с крепким хуем и тугой задницей». — Ты отвратительна. — Я знаю. Может в гей-клуб? — В бедном гей-клубе еле сводят концы с концами, — тут же выдал Джонни. Гоуст закатил глаза. Мадлен смешалась на мгновение, а потом хлебнула из бокала. — Повезло тебе, что рожа симпатичная.

***

В дни, когда Джонни разваливался на диване перед телеком, смотрел тупые шоу и жрал эту ужасную жирную пиццу, а Гоуст лежал у него на животе, он думал, что такая жизнь не так уж и плоха. Думал, что можно было бы и остаться здесь, быть котом Джонни, смотреть, как он тренируется, как поёт на кухне, сжигая яичницу, как ходит голый после душа. Однажды кошачье заберёт свое, и Гоуста перестанет волновать то, что Джонни — этот раздражающий ничем не особенный болтливый мужик — найдёт себе кого-то, кого полюбит и кто полюбит его, и приведёт его в свой дом. Хорошо, если это случится, когда Гоуст совсем потеряет себя. Потому что, если нет, он не знал, как это переживёт. Что он мог дать Джонни, будучи человеком? Свои шрамы, и психологические травмы, и одержимую жадность? Разве он сможет понравиться хоть кому-нибудь? Разве он сможет понравиться Джонни? Но что, если тот человек, тот, кого Джонни полюбит, не будет ценить его так, как он того заслуживает? Что, если Гоуст, потеряв себя, не сможет его защитить? Гоуст зло драл диван, и приносил Джонни мёртвых птиц, и однажды принёс живую мышь, посмотри, какой я ловкий, это подарок, и весь мир постепенно сужался до этой квартиры, до Джонни в ней, и никогда Гоуст не чувствовал себя так спокойно. И так беспокойно. Рождество наступало на пятки. Джонни повесил над кроватью веточку омелы, Гоуст ходил под ней, нервно дёргая хвостом, но сбить её, утащить под шкаф, растащить по листочкам — было бы несправедливо. Джонни не был виноват в его больной жажде. Не был виноват, что ему душу выворачивало, когда Джонни натягивал на жопу неприлично узкие джинсы, чтобы пойти на эту тупую рождественскую вечеринку и найти там кого-то, кого можно будет целовать под веткой омелы. И о каком чуде болтала девчонка, ни в какое чудо Гоуст не верил и уж точно совсем не ждал. — Обычно я праздную Рождество с родителями, — разоткровенничался Джонни, как с ним иногда бывало, будто Гоуст нанимался ему в психотерапевты. — Но я решил, что будет отличной идеей рассказать им, что трахаться с мужиками мне вкатывает больше, чем с женщинами. Не знаю, почему мне показалось важным, чтобы они об этом знали. — Джонни вздохнул. — Может я просто идиот. Джонни влез в белую футболку, и белый шёл ему безбожно, повертелся перед зеркалом и изрёк: — Бля, ну разве не хорош? Сам бы себя выебал. — Мяу. Джонни присел на корточки и почесал Гоуста между ушами. — Хочешь шутку? — не то чтобы Гоуст мог выразить протест. — Парень лечился от зоофилии, но все усилия пошли коту под хвост. Нет, Гоуст определенно не хочет себе этого идиота. — Пожелай мне удачи. Интересно, Оливия может наслать на него понос? Джонни вернулся буквально через десять минут странно-взволнованным. Гоуст с недоумением встретил его в коридоре. — Бля, Тортик, такая странная херня произошла, — Джонни нагнулся, чтобы расшнуровать кроссовки (Гоусту очень импонировало то, что он не портит обувь, наступая носком на задние), и продемонстрировал белое пятно в волосах. — На меня голубь насрал, — пожаловался Джонни и прошёл в квартиру. — А потом какая-то странная девчонка сказала, что я должен встретить Рождество дома под омелой, если хочу себе рождественское чудо. Да кто в наше время верит в рождественское чудо? Мадлен явится лично, если я решу проторчать всю ночь в одиночестве. Джонни стащил с себя футболку и исчез в ванной. Зашумела вода. Джонни никогда не запирал дверь. Может, потому что чувствовал себя достаточно раскрепощенным, может, потому что иначе Гоуст начинал орать во всю глотку. Он просто не мог это контролировать, его пиздец как нервировали запертые двери, особенно если за запертой дверью Джонни мог разъебаться о мокрый кафель. Гоуст уселся на раковину, наблюдая, как белая пена стекает по рельефным мышцам. Уж что-что, а тело у него было охуенное. Из душа Джонни вышел, как обычно, голый, лишь накинув на голову полотенце. — В общем, а почему бы и да. Может, «Шрэка» посмотрим, что думаешь? Гоуст пока не знал, что думать. Они устроились почему-то в постели. Джонни пристроил ноутбук в ногах, устроил Гоуста на голый живот и выглядел таким умиротворённым, будто его совсем не парило, что вместо вечеринки, на которой он, весёлый и социально-активный, очевидно чувствовал бы себя отлично, он торчал дома в компании кота с дурным характером. Он потягивал пиво, жрал чипсы, облизывая пальцы, Гоуст урчал, свернувшись в клубочек. Почему бы и да. — Знаешь, что ответить карлику, если он спросит какой у него рост? Мне по хуй, — объявил Джонни, когда лорд Фаркуад появился на экране. Гоуст уже смирился, что для своих юморесок Джонни вообще не требовались зрители. Хотя при зрителях он хохмил в два раза чаще. По крайней мере, когда таскал на перекуры своих коллег или приводил кого-то из друзей выпить пива. А потом Шрек и Фиона поцеловались в церкви, и Джонни решил, что просто грех не засосать кого-то под омелой. — Прости, Блинчик, — он поднял Гоуста и перетащил его на грудь. — Надеюсь, мы достаточно близко, чтобы ты не расцарапал мне лицо. И чмокнул его в мокрый нос. Ужасный чело… А потом вжух, и вот Гоуст, голый и человечный, сидит у Джонни на груди, опираясь о матрац мощными ляжками. — О, — глубокомысленно изрёк Джонни, и его лицо изображало полнейший ахуй. Гоуст в целом тоже не знал, как реагировать в такой ситуации. А потом Джонни положил ладони на его бёдра и выдал: — Что ж, в этом году я и правда был очень хорошим мальчиком. И Гоуст нервно рассмеялся. Впервые за Бог знает сколько лет, и его смех звучал, наверное, так, будто он умирает. Джонни неловко улыбнулся, а потом опустил глаза вниз на, ну, получается, член Гоуста. — Бля, представляю, как было бы неловко, если бы я послушался совета ветеринара и кастрировал тебя. Это была определённо самая нелепая ситуация в жизни Гоуста. Он даже не сделал попытки слезть с голого мужика под ним, потому что Джонни не сделал ни одной попытки выбраться из-под него, и сказал: — Привет. — Привет, — ответил Джонни, и в его невозможных синих глазах плясали черти. — Познакомимся?