Практическое занятие по доверию

Вечер в квартире Чуи был тихим, уютным, почти что нормальным, если бы не пара отчетливых вмятин от пуль в стене над диваном и боевых ножей, разложенных у холодильника. Дазай, растянувшись на этом самом диване, изучал потолок, словно в его штукатурке были зашифрованы все тайны вселенной. Чуя, сидя в кресле, дочитывал отчёт, но одним глазом следил за партнёром. Тишина Дазая всегда была предвестником либо гениального, либо чудовищно идиотского плана. — Чуя~ — голос Дазая, сладкий, как патока, нарушил тишину. — Чего? — Чуя не отрываясь от бумаги. — А давай попробуем кое-что новенькое. Чуя медленно опустил лист. Опыт подсказывал, что за этой фразой могло следовать что угодно: от предложения взорвать штаб-квартиру Портовой мафии фейерверками до идеи перекрасить все стены в лимонный цвет. Он встретился с ним взглядом. В янтарных глазах Дазая играл тот самый огонёк — смесь чистого любопытства и хищного азарта. — Например? — спросил Чуя с подозрительной нейтральностью. Дазай перекатился на бок, подперев голову рукой. — Ну, ты знаешь… БДСМ. Чуть-чуть. Для разнообразия. Комната не замерла, не потемнела. Просто воздух в ней стал гуще, наэлектризованней. Чуя почувствовал, как по спине пробежал разряд — половинчатый, из возбуждения и раздражения. Он фыркнул, отводя взгляд обратно к отчёту, но буквы уже расплывались. — Идиот. Какие извращения в твою пустую башку только не лезут. — Это не извращение, это искусство, — парировал Дазай, уже поднимаясь и приближаясь к креслу змеиной, плавной походкой. — Контроль, доверие, обострение ощущений… Разве не звучит, как что-то созданное для нас? Он опустился на корточки перед креслом, его пальцы легли на колено Чуи, едва касаясь ткани брюк. Чуя замер. Он ненавидел, как это простое прикосновение выключало ему мозг. — Мы и так… — он сглотнул. — Мы и так постоянно этим занимаемся. Контролем и доверием. Только обычно с оружием и на работе. — Вот видишь! — Дазай сиял. — Мы уже эксперты. Просто сменим декорации. Чуя смотрел на него, на эту глупую, прекрасную улыбку, на абсолютную серьёзность в глубине глаз. Он видел там не просто желание поразвлечься. Видел вызов. Предложение спуститься на новый уровень их личной войны-игры, где карты — это вздохи, а козыри — это сломанный голос. — Ладно, — выдохнул он наконец, откидывая отчёт на стол. — Но одно неверное движение и я использую эти наручники по прямому назначению — прикую тебя к батарее до утра. — Обещаю, обещаю, — прошептал Дазай, и его губы коснулись внутренней стороны колена Чуи, скользнули выше по бедру. И началось. Медленно, затягивающе. Дазай начал с простого — с приказа. Но это был не грубый окрик, а мягкое, не терпящее возражений повеление, обёрнутое в бархат. — Руки за спину. Не двигай их. И Чуя, стиснув зубы, но не отводя взгляда, подчинился. Ощущение собственной уязвимости ударило в голову, горячее и хмельное. Дазай наблюдал за этим, как учёный за редкой реакцией, его пальцы скользили по шее Чуи, по линии ключицы, задерживаясь на пульсе, который отчаянно бился под кожей. Потом были верёвки. Не для чего-то сложного, просто для фиксации. Шёлковый шарф, мягкий, но неумолимый, обвил запястья. Дазай работал сосредоточенно, молча, его дыхание было тёплым на коже Чуи. А потом он начал проверять. Касаться, кусать, целовать те места, которые были сейчас обнажены и беззащитны — шею, грудную клетку, живот. Каждый укус был точным, болезненным и сладким, оставляющим на коже обещание синяка-трофея. Каждый засос был медленным, всасывающим, заставляющим Чую выдыхать стон сквозь стиснутые зубы. — Ну что, суровый мафиози, — шептал Дазай, отрываясь от его кожи, чтобы посмотреть на запёкшийся след. — А если бы твои подчинённые видели тебя сейчас? Тающего от простых прикосновений? — Заткнись… — рычал Чуя, но его тело выгибалось навстречу следующему прикосновению и каждому укусу. — Или вот это? — Дазай провёл холодным лезвием ножа (откуда он его взял? Чуя даже не видел) по внутренней стороне бедра. Не резал. Просто водил. Играл на струнах его нервов, как виртуоз. — Страшно? — От твоих шуток — да, — выдавил Чуя, но его глаза горели, бросая вызов: продолжай. Динамика не менялась. Они дразнили друг друга, подлавливали на реакциях. Чуя, когда его ненадолго освободили, резким движением перевернул Дазая и прижал к дивану, вцепившись зубами в его лопатку в отместку за все укусы. Дазай рассмеялся — хрипло, искренне, — и это был лучший звук за весь вечер. — А теперь — неподвижность, — прошептал Дазай, его голос приобрёл новую, гипнотическую окраску. Он не стал снова связывать Чую. Вместо этого его руки легли на плечи партнёра, мягко, но неотвратимо прижимая к спинке дивана. — Ты не двигаешься. Ни на миллиметр. Как статуя. Понял? Чуя хмыкнул, пытаясь сохранить маску презрения, но внутри всё уже сжалось в ожидании. Он кивнул, коротко, почти неохотно. И замер. Напряжение растекалось по мышцам, становясь почти осязаемым. Дазай наблюдал, как под кожей Чуи играет каждая прожилка, как вздрагивают веки. Он приблизил лицо так близко, что ресницы Чуи чуть касались его щеки, но не поцеловал. Просто дышал на его губы, тёплым, ровным потоком. — Хорошо, — похвалил он, и это слово, произнесённое шёпотом, обожгло сильнее любого прикосновения. — Очень хорошо. А теперь закрой глаза. Чуя повиновался. И мир сузился до звуков и ощущений. До скрипа кожи Дазая о ткань дивана, когда тот перемещался. До едва уловимого запаха его одеколона, смешанного с их общим потом. До предвкушения, которое висело в воздухе густым мёдом. Пальцы Дазая скользнули по его рёбрам, едва касаясь, вызывая мурашки, а затем — резкий, звонкий шлепок ладонью по бедру. Боль была яркой, моментальной, и Чуя не сдержал резкого выдоха. — Шш-ш, — зашипел Дазай, и его губы прикоснулись к тому самому месту, лаская обожжённую ударом кожу. — Статуя не дышит. Статуя молчит. Потом была игра с температурой. Лёд, появившийся из ниоткуда (конечно же, из ниоткуда — Дазай был мастером таких фокусов) умелые руки водили по животу и внутренним сторонам запястий. Холод был обжигающим, заставляющим тело инстинктивно дёргаться, но Чуя, стиснув зубы, оставался неподвижным, как и приказали. А следом за льдом — горячее, влажное дыхание и язык, смазывающий холодные следы, возвращающий тепло с тройной силой. Контраст сводил с ума, смешивая боль и наслаждение в один клубок. — Ты… чёртов садист, — проскрежетал Чуя сквозь зубы, всё ещё не открывая глаз. Его голос срывался. — А ты — идеальный, послушный мазохист, — беззлобно парировал Дазай, его пальцы вцепились в волосы Чуи, оттягивая голову назад, обнажая горло. — Скажи, Чуя. Чего ты хочешь сейчас? Это был самый коварный вопрос. Признать своё желание — значило проиграть в этой игре контроля. Чуя молчал, сжав челюсти, чувствуя, как пульс бешено стучит в висках и в горле, которое держал Дазай. — Молчишь? — Дазай цокнул языком, и его зубы снова впились в кожу шеи, но на сей раз — не для отметины, а для мягкого, продолжительного давления, граничащего с болью, но не переходящего за её грань. — Ну и ладно. Я и так знаю. Ты хочешь, чтобы я не останавливался. Чтобы этот маленький мир из моих рук и твоего тела никогда не заканчивался. Правда? И Чуя, побеждённый, раздавленный этой чудовищной точностью, выдавил хриплое, сдавленное: — Да… В этот момент Дазай отпустил его волосы. Отстранился. Вдохнул. Выдохнул. Воздух в комнате, казалось, заколебался. И он мягко, почти нежно, развязал шарф с запястий Чуи. — Всё, — просто сказал он, его голос был низким и немного хриплым от напряжения. Мозг Чуи, затуманенный властью и подчиненностью, с трудом обработал это слово. — …Всмысле всё? — он приподнялся на локте, его глаза, широко распахнутые, метали молнии. Кровь гудела в висках, тело было напряжённой струной, готовой сорваться. — Ты… Ты что, довел меня до такого состояния и вот так просто бросишь? Дазай посмотрел на него. И на его губах, медленно, как восходящее солнце, расплылась та самая, наглая, торжествующая и до безумия любимая улыбка. — Просто шутка, Чу, — прошептал он. — Тебе же нравятся мои шутки? И прежде чем Чуя успел взорваться, плюнуть проклятиями или ударить, Дазай накрыл его собой. Но это было не продолжение игры. Это было нечто иное. Резкая грань сменилась текучей, глубокой волной. — Терпеть не могу тебя, — хрипло прошептал Чуя, но его руки уже обвивали шею Дазая, пальцы впивались в каштановые волосы. — Знаю, — ответил Дазай, и начал целовать его. Медленно. Тщательно. Словно заново узнавая вкус. Теперь всё было иначе. Неспешно, с бесконечным вниманием. Дазай разогревал каждую клеточку его кожи ладонями и губами, возвращая чувствительность онемевшим участкам, заливая теплом те места, где только что играл с холодом и болью. Он нашёл все свои следы — укусы, засосы — и ласкал их кончиком языка, шепча что-то нежное и смешное прямо на кожу. — Этот вот, — он коснулся синяка на ключице, — особенно красивый. Ты так славно вздрогнул. — Сам ты вздрогнул, — бурчал Чуя, но его тело прогибалось в арку, ища большего контакта. Подготовка была долгой, почти невыносимой в своей сладости. Они разговаривали. О ерунде. О работе. О том, что чувствовали сейчас. — Это было… напряжённо, — проговорил Чуя, когда Дазай медленно, миллиметр за миллиметром, входил в него. — Страшно? — спросил Дазай, замирая, и в его глазах не было и тени насмешки, только проверка, только забота. — Нет. Слишком ты надоедливый, чтобы бояться. Но… контроль… отдать его тебе… это было… — Сильно? — подсказал Дазай, начиная двигаться. — Да. Чёрт. Да. Они двигались в унисон, медленно, глубоко, находя ритм, знакомый до боли и новый одновременно. Шёпот, смешанный со стонами, поцелуи, прерываемые смехом. Дазай не сводил с него глаз, ловя каждую эмоцию, каждую судорогу на его лице. В какой-то момент он снова взял запястья Чуи, но не чтобы связать, а просто чтобы держать, прижимая к подушке, в сплетении их пальцев. Это был жест обладания, но лишённый принуждения — просьба о доверии, которую Чуя принял, сжимая его руку в ответ. И когда волна наконец накрыла их, это не было взрывом. Это было медленное, бесконечное падение в пучину, где не было ни мафиози, ни детектива, ни обид, ни прошлого. Только тепло, доверие и два голоса, сливающиеся в один прерывистый вздох. Они лежали, сплетённые в клубок конечностей, в тишине, нарушаемой только невероятно громким биением двух сердец. Потом Чуя, уткнувшись лицом в шею Дазая, пробормотал: — Ладно… эту штуку с приказами… можешь иногда оставлять. Только без этих своих идиотских верёвок. Дазай рассмеялся, и смех его вибрировал там, где грудь прижималась к груди. — Обещаю. Только шёлковый шарф. И только по большим праздникам. — И прекрати кусаться как вампир. Я завтра на собрании сидеть должен, а у меня… — Шея вся в отметинах? — закончил за него Дазай, довольный. — Превосходно. Пусть все знают, чей ты. — Тупая мумия… — но в голосе Чуи не было ни капли злости, только глубокая, усталая, абсолютная удовлетворённость. И в темноте, под звуки ночного Йокогамы, их пальцы снова сплелись — уже без намёка на игру, просто для того, чтобы чувствовать близость. Как оказалось, даже в их безумном мире можно было найти новый способ быть вместе. И это открытие было слаще любой победы.