— 1-1-9, что у Вас произошло?

Сон мутный, липкий и Чонгук плавает на его поверхности, то ныряя, то снова оказываясь поверх его толщи. Лёгкое, тёплое прикосновение к коже кажется вполне реальным и парень хватается за него, тянется навстречу, выныривая из лап сна. В полумраке сложно ориентироваться, единственный источник света — лампа в углу и проморгавшись, Чонгук видит прямо перед собой лицо Тэхёна. Взгляд притягивает слабая, усталая улыбка, и рассечённая, наспех обработанная бровь. Ладонь интуитивно тянется навстречу, пальцы касаются воспалённого участка кожи и оглаживают края, стараясь не навредить ещё больше. Он словно в бреду, хочет посмотреть на знакомые часы на стене и видя там лишь пустое место, осознаёт наконец, что находится в квартире Тэхёна и это всё — не сон. Хочется оторвать руку, прижать её к груди, но Тэхён действует быстрее и перехватывает ладонь Чона своей, прижимая её к своей щеке. Трётся об неё, прикрывая припухшие от недосыпа веки и младший скользит большим пальцем по скуле, выше наливающегося синевой пятна. — Привет, — Тэхён открывает глаза и взгляд его скользит по лицу Чонгука, и тот готов поспорить, что замирает на его губах, — Прости, что разбудил, но утром твоя спина будет против сна на диване. — Ничего, ничего. Чон подбирается на диване, поджимая под себя ноги и сильнее кутается в плед, а Тэхён тянется за ушедшим теплом чужой руки. Он влюблён в него так сильно, так болезненно, что это ощущается блядским ножом под рёбрами. Он узнал бы Чонгука с закрытыми глазами — по прикосновению, по запаху, по звуку шагов, по тому, как он дышит. Спуская ноги на пол, заставляя Тэхёна, сидящего на корточках, отодвинуться, младший поджимает губы и молчит — мозг будто атрофируется, перестаёт обрабатывать информацию, и он совершенно не знает, что сказать и нужно ли это сейчас. Единственную мысль, которую получается ухватить за ускользающий хвост, Чон игнорирует. В голове барабанной дробью звучит только обнять-обнять-обнять, и не то чтобы это произошло бы в первый раз, но в прошлый Чонгук действовал на голых инстинктах, не отдавая отчёт своим действиям, а сейчас на него накатывало дикое смущение. — Я могу оставить тебя, если тебе некомфортно, Чонгук, и мы поговорим утром, хорошо? В подтверждение своих слов, Тэхён поднимается на ноги, но обиженно не звучит. Снова думает о его комфорте, о том, что лучше для самого Чонгука, а сам он думает, что лучшее для него — это наконец-то перестать быть идиотом. Он хватается за мужчину, как в последний раз, слишком резко тянет на себя и тот морщится от тянущей боли в боку, но подаётся и почти наваливается на тело юноши, стараясь не придавить. Чонгука окружает тепло чужого тела, когда он обвивает шею Кима руками, утыкается носом в район ключиц и дышит им, не давая отстраниться, будто Тэхён был на это способен. Он подаётся его желанию, окружает собой, как бронёй, зарывается носом в спутанные после короткого сна волосы и оборачивает руки вокруг него. Так — правильно, так — жизненно необходимо. — Вот так мне комфортно, — он бурчит в его шею и Тэхён хмыкает, мимолётно касаясь виска сухими губами. От мужчины пахнет гарью, бетонной пылью и медикаментами — от смеси запахов щиплет в носу. Тэхён сорвался к нему сразу же, забывая про душ в части, посещение больницы, и Чонгуку немного стыдно, правда, а еще больше стыда накатывает на него, потому что ему нихрена не жаль. В воспоминаниях, хоть и всё ещё нечётких, Тэй всегда был гарантом заботы и безопасности, а теперь очередь Чонгука отплатить за это. Быть, наконец, для кого-то опорой, а не балластом. Он отрывается от чужой шеи, заставляет мужчину слегка отстраниться и снова касается кончиками пальцем ранки над бровью, больше не одёргивая себя, позволяя им соскользнуть к воспалённой губе — огладить по контуру, стараясь не причинить ещё больше дискомфортно. Изучая чужое лицо, парень совершенно не замечает взгляда, обращённого на себя — полного обожания, трепетного благоговения. — Нужно обработать раны, чтобы они не воспалились ещё больше. Где твоя аптечка? — безапелляционно заявляет младший, подталкивая мужчину, чтобы встать. — Я справлюсь и сам, Чонгук, тебе нужно отдохнуть. — Где твоя аптечка? Чонгук говорит упрямо, выбираясь из под него, и замирает посреди комнаты, сложив руки на груди. Тэхён под его напором сдувается, по правде, и не стараясь сопротивляться, лишь сдерживая широкую улыбку от чужой заботы, боясь, как бы лицо не треснуло поперёк. — В ванной. Я схожу в душ и принесу её тебе, — с натуженным выдохом поднимаясь на ноги, Тэхён уже собирается сделать шаг, но замирает, когда Чонгук выдаёт что-то подобное с таким спокойным нечитаемым выражением лица. — Я пойду с тобой. Кажется, его ноги врастают в пол и сдвинуть их кажется невозможным. Руки безвольно повисают вдоль тела. Что? Не понимая, говорит ли это вслух, Тэхён видит, как изгибается бровь Чонгука и он пожимает плечами так, словно и не сказал ничего необычного. Возможно, мужчине всё-таки стоило обратиться в больницу и провериться на сотрясение, потому что, то он слышит и видит, больше походит на приятную, желанную галлюцинацию, а он сам на самом деле стоит посреди комнаты совершенно один и разговаривает с торшером. — Я тебя, что, сломал? — брови взлетают вверх, а губы сжимаются — Чонгук прихватывает небольшое колечко и перекатывает его зубами, — Тэхён, я не дам тебе расшибить голову в душевой. И он просто уходит, вот только не в сторону ванной, а на второй этаж. Возможно, именно его Тэхёну нужно было отвезти в больницу на самом деле, потому что он заработал что-то наподобие менингита и страдал от жара, приведшего их к… Этому. Ему всё ещё нужно сдвинуться с места и заставить лёгкие работать в полном объёме, чтобы сделать полноценный вдох. Стараясь сконцентрироваться, Тэхён слышит голос Чонгука откуда-то сверху, но не может полноценно сложить буквы в слова. — Я принесу тебе вещи, а ты иди в душ, Тэхён, — поднимая голову на звук, Ким видит Чонгука, слегка провалившегося через ограждение второго этажа, — Ради всего святого, отомри. Это действует, как удар в лопатки и Тэхён наконец отмирает и даже, кажется, двигается в сторону нужной двери. Чонгук же суетливо роется в чужом шкафу, но футболка, зажатая в его ладонях, падает на пол — почти бесшумно, но этот звук Чонгука оглушает ударом по перепонкам. Только сейчас он осознаёт, как могли прозвучать его слова. Как сам Тэхён мог воспринять их — и ему хочется позорно заскулить и спрятаться под кровать до второго пришествия Христа. — Блядство, — ладони прижимаются к лицу и Чон глушит в них собственный вопль. Он совершенно не то имел в виду и теперь смущение, отразившееся на лице мужчины, было вполне понятно. Чонгук хочет, чтобы прямо сейчас его поразила грёбанная молния. Он старается не думать, выхватывая первые попавшиеся вещи из шкафа, хлопая дверцей так, что зеркало, закреплённое на ней, дрожит. Он — взрослый парень, вообще-то, и не то чтобы не думал о Тэхёне в таком плане, он готов признать, но дальше не заходил, даже не думал, что имеет на это право. Между ними всё было слишком шатко и он боялся ранить и себя, и его даже мыслями о подобном. Но сейчас всё скрытое, запертое где-то в глубине, рвалось наружу, а от мысли про них двоих в запертом, душном пространстве, больше не прикрытых слоями одежды, где барьер — только вода, стекающая по коже, дрожали колени. Приходилось держаться за стену, добираясь до закрытой ванной комнаты. Парень может просто оставить вещи и подождать снаружи, но он всё равно дёргает ручку двери и распахивает ей. В лицо ударяет горячий пар, кожа покрывается влагой, когда Чонгук переступает порог душной комнаты. Стекло душевой кабины, занимающей большую часть дальней стены, запотевшее лишь наполовину, и даже мимолётного взгляда хватает, чтобы увидеть, как горячая вода струится по покатым плечам и свисающим прядям волос опущенной головы. Тэхён не двигается, лишь дышит глубоко, пока вода бьёт по его коже, от чего та идёт красными пятнами. Одёргивая себя, Чон дышит глубоко, рывками, почти кидая сложенную стопку вещей на небольшую тумбу. Они в одной комнате, их разделяет только стеклянная перегородка, но они оба игнорируют существование друг друга в пространстве. Опираясь руками о раковину, Чон смотрит на собственное отражение: недавно подстриженные волосы завивались от пара, прилипая ко лбу; губы, истерзанные зубами, припухли и пульсировали от мелких ранок, а глаза метались из стороны в сторону. Там, за стенкой, тот, к кому тянется всё его естество, но разум протестует потому… Потому что, что? Раньше Чонгук мог прикрыться травмой, собственным страхом, и это спасало его долгие годы — спасало от разбитого сердца, от кажущегося жестоким, беспощадным, мира. Но нужно ли ему спасаться сейчас? Здесь, где только тот, кому он готов доверить всё, что у него было. Сколько времени они на самом деле потеряли? Чонгук — месяцы, хоть и мучительные, а для Тэхёна прошли годы. Годы, в которые он бережно лелеял, растил в себе это чувство, связанное с младшим — так трогательно и бережно. И сколько ещё Чонгуку потребуется времени, чтобы переступить наконец те барьеры, окружённые колючей проволокой, которые он выстроил вокруг себя. И почему он не может сделать этого сейчас? И вдруг рой пчёл в голове затихает, мысли больше не клубятся, пытаясь обогнать друг друга и всё становится кристально понятным. Самое лучшее время — сейчас, а место — здесь. Парень избавляется от одежды быстро, даже не задумываясь, но стеклянную дверь открывает плавно, не издавая лишнего шума. Видит лишь смуглую спину и стекающие по ней струи воды. Протягивает руку навстречу медленно, будто боится развеять видение, и прикасается к влажной коже одними кончиками пальцев. Тело под ним вздрагивает и резко разворачивается, и они наконец сталкиваются взглядами. Тэхён видит перед собой Чонгука и его губы раскрываются в немом вопросе. Он так ушёл в себя, что не заметил чужого присутствия. В нём слишком много всего и он, по правде, боится. Боится быть слишком. Слишком рано и слишком явно, слишком сильно, слишком настырно. Он боится, что Чонгук поймёт, как много Тэхён чувствовал, и это спугнёт его. И в то же время боялся, что он не узнает, как был ему дорог. Каким сокровищем, какой мечтой он был для него. Для Тэхёна одуряющим счастьем было уже то, что в первую очередь перед собой он не должен был больше этого отрицать и бороться с этим. А Чонгук, похоже, больше не боится, потому что просто делает шаг вперёд и укладывает ладони мужчине на шею. Влага, стекающая по волосам, застилает глаза, но парень отказывается моргать, лишь бы видеть Тэхёна перед собой. Его атласную, смуглую кожу; острую линию челюсти, сильную шею и крепкие плечи. Струи воды стекали по выступающим ключицам, мощной груди и Чонгук следил за каждой каплей, когда взгляд наконец остановился на торсе, покрытом старыми мелкими шрамами и новой, поверхностной раной. Тэхён буквально чувствует чужой взгляд кожей и его мурашит, бьёт под дых. Он сцепляет зубы до боли в дёснах и не даёт глазам опуститься — ему хватает бледной кожи, местами покрытой россыпью мелких родинок, хрупких выступающих ключиц и лебяжьей молочной шеи. Он так сильно хочет, что даже не понимает, чего именно и просто подаётся вперёд. Горячие, больше ладони скользят по пояснице, не давая им опустится ниже усилием воли. Тэхён, вообще-то, не понимает, какого чёрта делает, когда ведёт руками выше до острых лопаток и кончики его пальцев прикасаются к выступающим, неровным краям застарелых шрамов. Пальцы оглаживают каждый, проходятся трепетно по неровной гладкой коже, пока тело под его руками пробивает крупная дрожь. Он лишь шепчет глупое всё хорошо, всё хорошо, я здесь, когда Чонгук подаётся вперёд и упирается в него грудью, туда же укладывая свои ладони. И Тэхёна пробивает градом пуль от соприкосновения кожа к коже, от того, как парень доверяет ему всего себя, не отстраняясь в попытке избежать прикосновений к тому, что было скрыто от всех, кроме него. От этого осознания кружится голова, мужчину ведёт и он не осознаёт момента, когда губы оказываются на чужой шее. То, как доверчиво младший откидывает голову в бок, открываясь, будоражит, и мужчина ведёт губами по изгибу шеи, чувствует пульс под тонкой кожей и собирает его мимолётными прикосновениями. — Скажи мне остановиться, — мужчина звучит так, словно вот-вот разорвётся пополам. Кожа от его дыхания снова покрывается мурашками и Тэхён ловит каждую губами, прижимается сильнее и прихватывает кожу, заменяя губы зубами. Чонгук вздрагивает, сжимает его плечи пальцами, которые соскальзывают к груди и прикасаются к краям застарелого шрама. Кожа под ладонями горит, парень чувствует пульсацию, когда слегка царапает нежную кожу ногтями из-за слабого укуса на шее. — Зачем мне это? Мужчина усмехается, желая разбавить атмосферу, потому что ещё немного и его тело просто воспламенится несмотря на то, что он стоит под душем, а вода намного прохладнее нужного. Им нужно остановиться, потому что Тэхён не железный, он обычный человек, сейчас готовый развалиться на части от жара, что скапливается у основания его позвоночника. В его руках хрупкое, дрожащее тело и у него зудит кожа от желания обладать — так горячо, низменно, от чего кровь вскипает в его венах, а Чонгук совершенно не помогает — жмётся ближе, скользит ладонями по груди к шее и выше, сжимая его волосы у самого основания Они соприкасаются лбами, дышат одним воздухом, пока стекающая вода заливает глаза, но Тэхён всё равно так отчётливо видит губы Чонгука так близко, слишком близко — приоткрытые, влажные и припухшие. Мужчина тянет руку к его лицу, укладывая ладонь на щёку. Скользит большим пальцем по скуле к ярко очерченным тонким губам, оглаживает их, едва прикасаясь и слегка давит на нижнюю, ещё больше приоткрывая их. Взгляд Чонгука мутный, совсем поплывший, ресницы трепещут и склеиваются от влаги,— “прекрасный”, — всё, что вертится в голове мужчины на повторе. — Я хочу, Тэхён. Этого шёпота достаточно, чтобы он подался ближе. Он не железный, он человек, и ему надоело притворяться великим слепым и глухим. Может, он немного не в себе, но пусть они будут сходить с ума оба, чем поодиночке. Чон приподнимает голову, снова шепчет это обжигающее “хочу” и оно тонет в соприкосновении их губ. Мужчина старается, правда старается двигаться мягче, лишь прихватывая губы младшего своими, оттягивая мягко зубами, но Чон сам размыкает податливо губы в ответ и касается кончиком языка кромки его зубов. Кажется, словно к нервным окончаниям Кима прикрепляют высоковольтные провода — его пронзает насквозь, разряд проходит до самого сердца и мужчина стонет в чужие губы, вгрызается в них остервенело, проникая языком между. Всё так, как он представлял, но лучше во сто крат — привкус арбузной жвачки, влажность мягкого языка и стон, отдающий вибрацией прямо в горле. Дрожащие ладони Чона гладят плечи, грудь, и мышцы на животе сокращаются, когда пальцы опускаются ниже, слишком низко. Приходится перехватить их и сжать в своих ладонях, отрываясь от желанных, припухших губ. Смотря на них, Тэхён пугается того, что уже так сильно скучает по их вкусу. — Ты не… — Чон звучит так разбито, смущенно, и Тэхён готов заскулить. — Если ты скажешь, что я не хочу, то, клянусь, я укушу тебя, Чонгук. Это должно было звучать угрожающе, но сам Чонгук выглядит заинтересованным, склонив голову к плечу, позволяя струям воды стекать по его открытой шее и плечам. Тэхён сокрушительно стонет, возведя глаза к потолку, морщась от попадающих в них струй воды. Он не знает, как объяснить то, о чём он думает, но ему и не приходится, потому что Чон сам подаётся вперёд и утыкается лбом в его плечо — туда, где пульсирует кожа от зажившего давно ранения. Мужчина хочет его, ¡Dios mío!, до боли в груди, до жара, стекающего к паху, но не сейчас, когда они оба — два оголённых нерва, цепляющиеся друг за друга с остервенением. Тэхён хочет, чтобы Чонгук был уверен в том, что ему нужно, кто ему нужен, потому что сердце Кима не каменное, а вполне живое, и оно хочет принадлежать этому мальчику всецело, бесповоротно. Губы Чонгука вдруг касаются его носа мимолётно и Тэхён глупо моргает, пока младший смеётся, — Нам нужно поспать, Тэ. На самом деле, Тэхёну нужно, чтобы Чон был в его жизни, в его квартире, в его сердце столько, сколько он пожелает. Желательно, целую грёбаную вечность. Они оба должны были быть смущены тем, что было до, когда их обнажённые, накалённые до предела тела, были так близко, но именно сейчас, сидя на одной кровати, одетые, они краснели, как подростки, только недавно взявшиеся за руки. Чон вертел в руках увесистую аптечку, закатав рукава, и старался не смотреть на сидящего рядом мужчину. Тот был лишь в одних спортивных штанах, облокачивался на спинку и неотрывно смотрел на перебирающего пластыри Чона. — Эй, — зовёт тихо, едва ощутимо прикасаясь пальцами к чужому запястью, — Я могу сам. По выражению лица он видит, как тот не впечатлён сказанным, поэтому благополучно замолкает и стекает на постель полностью, — И всё само собой заживёт. Болезненный толчок в бок заставляет зашипеть и мужчина трёт пострадавший участок выше нового пластыря на торсе, наклеенный Чонгуком. — Больше никогда так не делай, — Чон хмурит брови и Тэхён непонимающе моргает. Испуг из-за собственной несдержанности поселяется в груди прежде, чем парень продолжает, — Я запрещаю умирать, понял? Его мягкие, аккуратные пальцы, размазывают заживляющую мазь по ранкам над губой и бровью, но смотрит он в глаза — ждёт обещания, даже если оно бессмысленное и неосуществимое. — Обещаю, душа моя. Ладонь, занесённая у его лица вздрагивает. Взгляд мажет по лицу мужчины и что-то приняв для себя, парень склоняется ниже, стараясь не потревожить рану на животе, и целует мимолётно повреждённые губы. Тэхён тянется в ответ, кладёт ладонь на щёку — уже такое привычное для них прикосновение, длящееся совсем недолго, но оставляющее ожоги у каждого на коже. Укладываясь рядом с мужчиной, Чонгук хочет завернуться в него, как в одеяло и проспать несколько суток рядом, но лишь утыкается носом в изгиб шеи и позволяет себе прикрыть глаза, чувствуя руку на своей пояснице. — Скажи, что завтра я открою глаза и увижу тебя, — звучит на грани слышимости родной баритон. — Боишься, что я убегу? — Боюсь, что это сон. Чонгук на это только жмётся ближе, оставляет короткое прикосновение губ к шее и шепчет в кожу: — Я буду тут, когда ты откроешь глаза. Буду столько, сколько ты захочешь. Голос звучит удалённо, сквозь накатывающую дремоту, и Тэхён жмурится до белых пятен под веками, оставляя тёплый поцелуй на чужом виске. Он удерживает себя, чтобы не выпалить: “ты можешь остаться навсегда”.