тревога, подъем!

тревога! подъем!

что случилось?

пока ничего, но мне что-то приснилось, а что — я не знаю.

я знаю, что это был сон, я хотел рассказать, но теперь совершенно не помню о чем.

как будто сверкают одни зеркала — те, в которых я то появляюсь, а то исчезаю.

и знаю, что каждый, кто видит себя в зеркалах, тот не знает о том, что уже не при чем.

ногицунэ не надо есть – не в привычном для людей понимании. ногицунэ не надо спать, не надо пить, да даже дышать не надо. ногицунэ может спокойно занимать мёртвое тело без каких-либо физиологических потребностей. но так получилось, что стайлз – не мёртвое тело. и если духу было достаточно питаться эмоциями и болью окружающих, то стилински прекрасно чувствовал неделю без еды, воды и сна. было ощущение, что он, будучи запертым, сходил с ума добавочно к тому, как уже поехал крышей за последнее время. до того, как стал одержим тёмным духом прямиком со страниц книг о японской мифологии. стайлз ненавидел. он знал, что этим лишь подпитывает силы ногицунэ, вызывая у тех лишь смех. или у него. четыре месяца одержимости стерли любую границу, разделявшую личность стайлза от личности ногицунэ. он чувствовал, как медленно исчезает в чужом безумии, в чужом желании сеять хаос вокруг. и вот он уже не может отличить свои воспоминания от воспоминаний лиса, которые начали просачиваться по коридорам его сознания, как туман. незаметно, но неизбежно. – шагай. стайлз плелся по коридорам дома айкина, безразлично смотря в пол под мягкими тапочками. он даже не старается поднимать ноги, шоркая по плитке и выбешивая санитара, сомкнувшего пальцы вокруг его плеча, как будто он может куда-то убежать. нет, он может, он уже сбегал несколько раз. все эти разы его, конечно, неизбежно находили и ловили в течение суток – до того момента, как ногицунэ успеет что-то сделать с кем-то или с телом стилински. колят ему мерзкую смесь, которую им даёт моррелл – варево из волчьего лишайника и яда канемы. кажется, это уже стало развлечением местного персонала. они все гадают: когда же стайлз стилински снова сбежит. ставки разве что не делают. – мы убьем их всех. разорвем их голыми руками. твоими руками, стайлз, и тебе это будет нравиться. стайлз хотел бы отмахнуться от лиса как от надоедливого комара, жужжащего под ухом, да вот отмахнуться от голоса в голове не так уж и просто. ну, теперь он знает, что чувствует лидия. как она там, кстати? а скотт? папа? папа... иногда тот приходит проведать сына. рассказывает, как у него дела, как скотт и другие. говорит о том, как волнуется за него, как они все волнуются. говорит, что стайлз может побороть ногицунэ, говорит, что он сильный. что он сильнее всех их вместе взятых, раз решился на такое – жить и держать ногицунэ запертым внутри. стайлз слабо улыбается, но знает, что это была заранее проигранная битва. ногицунэ внутри смеется совсем по-лисьи. санитар затолкал пациента в палату и закрыл металлическую дверь за ним. с его волос капает вода на пол, на плечи и стекает по лицу. стайлз садится на кровать и смотрит на мужчину у стены напротив. – здравствуй, стайлз. – врач называет его так, после того как он кинулся на другого пациента с кулаками, отказавшегося называть его стайлзом. – здравствуйте, доктор фенрис. – с кем я сейчас разговариваю? стилински хмыкнул. – со мной. врач подвинул стул к кровати и сел напротив пациента, рассматривая его. – как ты себя чувствуешь? – как обычно. фенрис вздыхает, укоризненно смотря на него. – «как обычно» это как? стайлз, если ты не будешь сотрудничать, я запрещу посещения. желудок скрутило. эти посещения – единственное, что связывает его с внешним миром. он не может потерять и эту ниточку. – я не хотел тебе угрожать, стайлз. – почти извиняющийся тон. парень хмыкнул. – все нормально. ну, если нормальным можно считать то, что я почти не вижу солнца и никого, кроме санитаров и врачей. и, о, как я мог забыть о постоянно орущих соседях? врач улыбнулся и что-то записал в своём блокноте с твёрдым переплетом. у него разные блокноты для каждого пациента нижнего этажа. проще говоря – тюрьмы для тех существ, которым не повезло попасться в колючие лапы дома айкина. стайлз не попадался. он сам сюда пришёл, за что соседи его частенько называют дураком. – санитары сказали, что ты не спишь и отказываешься есть. только сейчас стайлз заметил стоящую по ту сторону пуленепробиваемого стекла старшую сестру кросс. за слоями стекла, поликарбоната, акриловых листов и поливинилбутираля она стояла, хмуро смотря на него. стайлз улыбнулся ей и повернулся обратно к врачу. – я здесь уже четыре месяца, а вам сказали об этом только сейчас? долго же тут новости доходят до врачей. фенрис пропустил обычную шпильку мимо ушей и продолжил задавать бесполезные вопросы. – почему ты не ешь? – потому что она не моет руки. – что? – простой, но в то же время странный ответ ввёл психиатра в ступор. – сестра кросс не моет руки. она ходит по пациентам, трогает их, стены, одежду, инструменты, перила, подносы, тележки. но она не моет руки перед тем, как зайти сюда и принести еду или трогать меня. – стайлз сказал это, будто это было самой очевидной вещью в мире. – меня это бесит. не посылайте её больше сюда. если она ещё раз придет, то я буду сильно озабочен тем, что могу подхватить какой-нибудь гепатит с или вич, а может даже спид. кто знает, вдруг она не только руки не моет, но и шприцы? женщина за стеклом нахмурилась ещё пуще прежнего. – и что будет, если она снова придет? – безразлично поинтересовался фенрис, записывая наблюдения в блокнот. в его кармане жужжал диктофон. – он задушит её, вырвет ей гортань и съест правую руку. – почему именно правую? – как будто это было самым важным. – не знаю. думаю, без разницы: можно и левую. или обе. нам не принципиально. стилински внимательно осмотрел врача напротив. тот тоже внимательно на него смотрел. никто не обращал внимания на внезапно побелевшую сестру кросс за стеклом. – хорошо. а теперь я хочу поговорить не с тобой. стайлз расплылся в хищной улыбке и фенрис понял, что допустил ошибку. – а мы думали, что хотя бы после слов про убийство ты поймешь. мы со стайлзом поспорили, угадаешь ли ты, кто это из нас. мы были о вас более высокого мнения. мы сошлись на том, что вы поймете. но, видимо, мы вас переоценили. врач сжал ручку сильнее. – вы со стайлзом уже нашли общий язык? – мы на пути к тому, чтобы прийти к компромиссу. однако в желании заставить кросс наконец заткнуться мы сходимся. фенрис быстро черканул в блокноте. – почему вы хотите убить сестру кросс? – она нас ударила. врач метнул предупреждающий взгляд в сторону медсестры. – вас или стайлза? – «мы» и есть мы и стайлз. к тому же, мы делим одно тело. какая разница? фенрис давно уже понял, что серьезных и прямых ответов от ногицунэ он добьется только в том случае, если ответ в интересах лиса. но он не сдавался, похвально. – как вы относитесь к тому, что управляете одним телом? – спустя четыре месяца – почти спокойно. нет, меня это не устраивает. на самом деле, наши мнения отличаются. – делить один мозг с кем-то ещë наверняка трудно. стайлз – не-стайлз – пожал плечами. – я просто делю свои воспоминания вместе с тысячелетним злобным духом лиса. ничего нового. и это снова стайлз. – нет, доктор фенрис, это опять мы. вы разочаровываете. а нет. это ногицунэ. – мы же вам говорили, доктор. не стоит доверять лисам. худощавое лицо рассекло лезвие улыбки. – до свидания, доктор. фенрис вздохнул, и взяв с собой стул, вышел из палаты стайлза. кажется, ему уже ни чем нельзя помочь. сначала он сомневался – стоит ли помещать человека, пусть и одержимого злобным духом, на один этаж с другими сверхъестественными существами, но сейчас он полностью уверен: стоило. стайлз стилински больше не человек. – фигуры лихтенберга, иногда называющиеся лихтенберговыми фигурами, это картины распределения искровых каналов... – стайлз. – ...образуются на поверхности твёрдого диэлектрика при скользящем искровом разряде. – уже двадцать минут от приёма парень бормотал о чем-то, часто перескакивая с темы на тему, старательно игнорируя присутствие ещё одного человека в комнате. – стайлз, посмотри на меня. – вблизи анода и катода резко различаются по внешнему виду, – стилински продолжал рассказывать, будто читая лекцию на уроке физики. – поэтому по ним можно установить, от какого из этих электродов развивались искровые каналы. – стайлз! – уже не выдержал фенрис, повышая голос. парень, кажется, только этого и ждал, потому что сразу поднял голову. в тёмных глазах искрилось настоящее веселье. «ногицунэ» – догадался доктор. – я сказал вам, доктор. мы хотим увидеться со скоттом макколлом и лидией мартин. – его глаза вдруг снова посветлели до привычного оттенка. – мы...я знаю, что вы отклоняли все их запросы на посещение. теперь я отклоняю любые ваши запросы на разговор с, – он осекся. – со мной. уже некоторое время фенрис замечает физические проявления одержимости. у ногицунэ, имеющего нездоровое желание играть со всеми в угадайку, глаза темнее, чем у стайлза. черные – обсидиановые хвосты лиса. дух полностью мимикрировал под стайлза – поведение, жесты, манера общения. даже мелкие детали, которые могут приметить только те, кто давно знает человека. лис от и до перенял повадки тела, которое занимает. а также фенрис все чаще замечает путаницу стайлза в местоимениях. он всегда говорил «я», говоря о себе, говорил «он», рассказывая о ногицунэ. лис говорил «мы». не понятно: обращался ли он к себе во множественном лице или имел в виду и себя и стайлза, говоря о «них». все чаще теперь стайлз говорит «мы». фенрис не уверен, влияние ли это ногицунэ на личность подростка. доктор пока отметает самый страшный исход: полное поглощение личности, но на этот вариант развития событий у него есть план и шприц со смертельной дозой транквилизатора из яда мантикоры. – отгадайте загадку, фенрис. пройдёт первый месяц, кончится весна. он сбрасывает багровое кимоно и на лысую голову надевает тарелку. – стайлз(?) улыбнулся и склонил голову, нетерпеливо подергивая ногой. на кончиках пальцев висит мягкий тапочек. – стайлз- – отгадайте загадку, доктор фенрис. – подросток все еще улыбается, но в глазах видна только темнота почерневшей радужки. его пальцы сжимают подлокотники неудобного стула до побелевших костяшек. создаётся ощущение, что он из последних сил держится, чтобы не кинуться на мужчину. – думайте, доктор. – стайлз откинулся на спинку стула, в размеренном темпе стуча отросшим ногтем по лакированному дереву. за окном стремительно темнеет. – мак? – делает предположение фенрис, и в следующую секунду в кабинете раздаются громкие хлопки. стайлз довольно улыбается. его глаза сверкают в жёлтом свете лампы. – правильно, доктор! вы реабилитировались в наших глазах. хотя эту загадку отгадает и пятиклассник. – стайлз смотрит на часы за спиной доктора. – а ведь время посещений ещё не закончилось, доктор. мы ещё можем говорить с нашими друзьями целых два часа. вы именно для этого поставили нам именно эти часы приёма? доктор прищурился. стилински же расплылся в довольной улыбке. – регистратура, это доктор фенрис. пустите в зону посещения молодых людей, пришедших навестить мечислава стилински. – доктор убрал трубку телефона от уха и посмотрел на стайлза. – санитар за дверью проводит тебя. хорошо провести время. – и вам, доктор. стайлз встал и вышел из кабинета. на стуле, ещё теплом от кожи, остался лежать одинокий цветок мака. фенрис, нахмурившись, вышел из-за стола и взял его за стебель, рассматривая. в считанные секунды он завял и рассыпался пеплом на плитку. доктор посмотрел на пол, где тонкой линией был сложен один единственный иероглиф. личность. путь от кабинета фенриса до комнаты посещений занимает десять минут. санитар сжимает его руки с такой силой, что, приложив её ещё немного, мог бы сломать ему кость. стайлз не обращает внимания ни на санитаров и санитарок, ни на других пациентов, смотрящих на него с подозрением. не обращает внимания и на то, что от такой сильной хватки у него наверняка останется синяк, которые ногицунэ, лишь из вредности, никогда не лечит. ну и мерзопакостный характер у его соседа по телу. комната посещений – большой зал с таким же отвратительно сильным эхо, с мириадами столов и стульев. здесь светло, стены – нежно-персикового оттенка. столы белые, чистые, а плитка на полу создаёт замысловатый рисунок. здесь большие окна и гораздо больше свежего воздуха. а ещё здесь сидят скотт и лидия. скотт и лидия. а ещё дерек. санитар отпускает его и стайлз почти падает, спотыкаясь о собственные ноги как раз в тот момент, когда ребята оборачиваются к нему. конечно, его друзьям уже объяснили правила. никаких резких движений, никаких не проверенных и не зарегистрированных передачек. ничего острого и металлического, что может забрать пациент. никаких громких звуков. как будто стайлз не их друг, а дикое животное. конечно, стоит ему только приблизиться к столу, его сразу сгребает в объятия скотт, прижимая к себе крепко-крепко, судорожно выдыхая где-то над ухом. – стайлз, братан...как же давно. – да, чувак. брат. я тоже скучал. следующая к нему подходит лидия и обнимает почти так же крепко как скотт, сжимая тонкими пальцами его пижамную футболку. – боже, от меня наверное воняет. – улыбается он, когда девушка отходит на шаг и притворно принюхивается к себе. – и правда, пасет просто ужасно. – подает наконец голос вечно хмурый дерек. однако не успел стайлз посмеяться, как тот тоже обнимает его, хлопая по спине. они садятся за стол и пару секунд молчат. стайлз не может поверить: вот они, наконец-то здесь спустя почти полгода молчания. – вы не представляете, как я рад вас всех видеть. – стилински признается, поглаживая ладони лидии, которая держит его за руки. – фенрис отклонял ваши запросы на посещения. пришлось устроить бойкот с голодовкой, чтобы он вас пустил. ребята посмеялись. – стайлз, это... – неуверенно начал скотт. – он все еще? – да. но это я, клянусь. – стайлз горько улыбается. – обычно он...не вмешивается. – не вмешивается? – вопросительно поднял бровь хейл. – да. только если кого-то надо выбесить, хотя я и сам с этим прекрасно справляюсь. обычно он просто что-то бубнит, как комар над ухом. – то есть вы..как бы сказать..подружились? – осторожно задала вопрос лидия. – не знаю. но пока он не сводит меня с ума как два месяца назад, я всем доволен. скотт почти облегченно выдохнул. – наверное, на него так действует рябина и омела, распиханные по всей моей палате. а ещё, созданный лично для нас, транквилизатор. стайлз показал свою шею, от которой к спине и груди тянулись расползающиеся следы, напоминающие корни деревьев. – после того, как мы...я устроили пару дебошей, они теперь не рискуют. – кисло улыбнулся стайлз. – мы? – я и..вы поняли. в последнее время меня преследует странное чувство какого-то спокойствия рядом с лисом, знаете. мне кажется... – он сглотнул. – мне кажется мы уже становимся одним целым. в конце-концов, в одном теле не может сосуществовать два духа, да? свет моргнул и в следующий момент темнота рассеялась. стайлз застонал от тупой боли в голове и приоткрыл глаза. ресницы слиплись от слез, по лбу стекает холодный пот и впитывается в мокрые волосы. парень дернулся в кожаных ремнях, удерживающих его на месте. ногицунэ в голове беспрестанно бился о невидимый барьер, заставляя стайлза жмуриться не только от тока, проходящего по телу, но и от боли внутри черепа, как будто кто-то вдруг повысил внутричерепное давление – вот-вот его мозги взорвутся. боль не успевала притупляться, как его снова выгибало в ремнях. знакомым голосом кто-то говорил что-то у самого уха, но он не слышал – любые звуки заглушались его собственным криком и шуршанием тока вокруг. а потом все прекратилось. стайлз слышал приглушенные голоса, как будто из-под толщи воды, чувствовал прикосновения по всему телу. ощущал, что его куда-то несут, но быстро потерялся в пространстве; затхлый воздух сменился запахом подгорелой куриной кожи и какими-то пряностями, горькостью обожгло язык. лис внутри, кажется, забирал всю боль, изголодавшийся по людским страданиям, чуть ли не мурча от удовольствия. а затем стайлз позволил толще воды забрать его вниз. парень проснулся через неопределённое количество времени уже в своей палате. он не был привязан, поэтому сразу попытался сесть, что получилось с большим усилием. за то время что он спал, ничего не изменилось. а что здесь могло измениться? кажется, в доме айкина время замирало насовсем, его здесь не существовало, или оно замедлялось до пока что неизвестных физике значений. что произошло? стайлз чувствует, как дерет в горле и закрывает болящие от света глаза, возвращаясь на ось абсцисс в своей координатной плоскости. пытается вспомнить, что было, но попытки не только безрезультатны, но и вызывают приступы боли. он пытается вспомнить, что может воздействовать на память так сильно, и это не утешает: при повреждении левой височной доли мозга возникают расстройства сознания, памяти и построения речи. – при повжд... стайлз пытается. он закрывает глаза и пытается выдохнуть, чтобы успокоиться, вдохнуть, чтобы собраться с мыслями, но получаются только рваные вдохи и быстрые выдохи, которые успокоению не способствуют. он жмурится до кругов перед глазами – почти геометрический кошмар. затем пытается снова, открывает глаза и садится, сжимая пижамную футболку пальцами. он смотрит на руки. десять(?) пальцев. «...патологические изменения в угловой извилине могут вызвать нарушение способности писать, выполнять математические вычисления, распознавания правой и левой стороны и невозможность назвать пальцы». стайлз открывает глаза и смотрит на руки. постельное белье под ним мокрое от пота и он скатывается на холодный пол. падает с грохотом – кажется, что-то под ним хрустнуло – и смотрит в потолок. на нем одиноко, с электрическим жужжанием, светит лампа. белый свет отражается от стен и блестит в карих глазах. – проснись. стайлз спит: он снова вернулся к этим бесконечным сновидениям, кошмарам, из которых нет выхода. спустя два месяца молчания в эфире он снова здесь, снова борется со своим мозгом за возможность нормально спать. стайлз смотрит на руки. десять пальцев. десять. десять – это сколько? стайлз дергается и кричит, вскакивает с койки и его тут же прижимают к пружинам матраса сильные руки. он кричит, бьется в сильной хватке, пока ему на руках застегивают ремни. они что-то говорят, что-то про рецидив и регрессию, но стайлз продолжает вяло отбиваться от рук на теле. в конце концов он успокаивается. он успокаивается и смотрит в потолок, не моргая, пока его глаза не пересыхают и в них не скапливается влага, которая скоро вытекает из внешних уголков. он боится, что если моргнет, то снова окажется во сне. – зачем? – спрашивает он хрипло и поворачивает голову к сидящему в тени созданию. ногицунэ молчит. – зачем?! – взревел стайлз, не отрывая взгляда от фигуры в углу. – зачем выпадает снег? зачем по весне цветёт сакура? – остудил пыл стайлза оказавшийся вдруг рядом дух. – ты как всегда задаешь не те вопросы, акачан. – говори нормально! откуда вообще взялась эта идиотская- ногицунэ положил ледяную ладонь на лоб стилински. – просыпайся, стайлз. тебе пора проснуться. и стайлз открыл глаза. он был все еще привязан к койке, его все еще слепил свет от лампы. ничего не изменилось. сегодня в психиатрической лечебнице «дом айкина» ничего не произошло. следующие недели тянулись как всегда. он просыпался, ему приносили еду, следили, как он ест или не ест, вели на прием к фенрису, а затем оставляли в палате на долгие часы прежде чем принести обед. затем снова оставляли. затем он ужинал и его вели в душ. потом он ложился спать или просто смотрел в потолок. обычно он предпочитал последнее. где-то спустя две недели его пассивного образа существования он как будто пришёл в себя и вдруг оглянулся; нет, ничего в этом месте не поменялось, но что-то точно казалось неправильным. а может, неправильным был он сам? само его нахождение здесь? – как тебя зовут? – спросил однажды стайлз ногицунэ во время их увлекательной игры в го где-то посреди разума парня. напротив него сидела его точная копия, но искаженная болезненными чертами, как и полагается выглядеть тёмному духу, наверное. стайлз знает не очень много злобных лис, на самом деле. – у нас много имён. – в своей обычной манере произнёс кицунэ пустоты. – пожалуй, больше всего мне нравятся «ногицунэ» и «тэнко». – тэнко? – это означает «божественная лиса». таковыми считаются кицунэ, прожившие тысячу и более лет. – но тебя так никто не называет? – стайлз улыбнулся, ставя белый камень на поле. – как же ты догадался? – закатил глаза лис. – у инари очень извращенное чувство юмора, как ты мог заметить. – о, конечно. даже бог не такой приколист, он ведь ничего заведомо плохого не создавал. ногицунэ поставил чёрный камень на поле. – кому-то с их богами повезло больше, чем несчастным ногицунэ. – не прибедняйся. – мы еще даже не начинали. есть что-то определенно странное в том, что стайлз сейчас сидит напротив того, кто всего пять месяцев назад почти свёл его с ума и занял его тело, убивая невинных людей. было что-то аморально неправильное в том, что он усмехается на его сарказм. – как ты себя чувствуешь, стайлз? – нормально. – нормально? – да. я наконец понял. стайлз уходил из кабинета, а под его ногами стелился след из лепестков хиганбаны. в среду стайлз нарисовал на бумаге уродливое лицо óни. в четверг на главном перекрёстке столкнулись четыре машины. в среду никто не умер. в четверг умерли все. в пятницу стайлз проснулся от собственных криков и ему пришлось вкалывать двойную дозу успокоительного, чтобы он не навредил ни себе, ни кому-то еще. в субботу стайлз не открыл глаза. в субботу открыл глаза ногицунэ. – где стайлз? – вы опять задаете не те вопросы, дорогой доктор. – где стайлз? почему здесь ты? – уже теплее. ну же, фенрис. мы в вас верим. ногицунэ продолжал откровенно издеваться над психиатром, не желая отвечать ни на один из его вопросов. – мне нужно поговорить со стайлзом. уходи. – а стайлз не хочет с тобой разговаривать. да и зачем же нам уходить? – он усмехнулся. – это красивое тело, замечательный ум. нам здесь нравится. не смотря на то, что лис был привязан к стулу крепкими кожаными ремнями по рукам и ногам, казалось, что главный в этом кабинете он. – жаль, у нас нет когтей, как у оборотней. мы бы с радостью выцарапали тебе глаза. – мне нужен стайлз. не ты. – стайлз временно недоступен. попробуйте позже. – издевательски выплюнул дух, закатывая глаза. ему порядком надоел этот диалог. и этот врач, полагающий, что знает о сверхъестественных существах столько, сколько те сами о себе не знают. фенрис выдохнул. – хорошо, давай начнем с начала. как твое имя? – у нас их много. и ни одно из них мы тебе не назовем. доктор хотел биться головой об стол. – уводите его! – крикнул он санитарам, стоящим по другую сторону двери. – хорошо поболтали, доктор. – ногицунэ громко засмеялся, когда его, парализованного ядом, утаскивали из кабинета. его смех ещё долго звенел в ушах докторов и санитаров в этих коридорах. ногицунэ обладал неизмеримой жаждой власти, давящей манией отомстить, озлобленным интеллектом и тысячу лет опыта за плечами. конечно, сравнивать опыт лисьего духа (не злобного демона!) и человеческий – то же самое, что сравнить чайку с человеком. а ещё он имел тенденцию быть вредным. пожалуй, он слишком нахальный для того, кто занимает чужое тело как безбилетник. зайцем, значит, решил проехаться, а стайлзу теперь лечить голову... – так что, стайлз? стилински поднимает взгляд на фенриса. парень не помнит, что здесь делает и быстро мирится с тем фактом, что его мозг опять сыграл с ним злую шутку. – что? – я спросил, – со вздохом начинает фенрис снова. – как ты относишься к переменам в своём характере? – переменам во мне? стайлз точно не понимает, что происходит. доктор, сидящий за столом, встал и отошёл к окну. единственное время, когда стайлз видит не только окна но и то, что за ними, это во время приёмов. ну, что ж, теперь фенрис загородил ему вид на неухоженный сад заднего двора, засыпанный тонким слоем первого снега. это его первая зима вне дома, первое рождество без отца, скотта и мисс макколл. он чувствует щемящую тоску в сердце и переводит взгляд на дым, струящийся к потолку от сигареты врача. он может привыкнуть к этому запаху, надо сказать, он уже привык. – знаешь, стайлз, твой случай очень похож на диссоциативное расстройство идентичности. люди с таким расстройством имеют от одного до нескольких альтер-эго, которые сменяют друг друга в зависимости от ситуации. – невозмутимо говорил фенрис, как будто стайлз не знает, что это такое. – и если бы ты попал в руки к обычным психиатрам, то они бы и поставили тебе этот диагноз. больше похоже, что во времена слабости, боли или других негативных эмоций твою личность заменяет твой сверхъестественный сосед. – и что теперь? – а то, – повернулся к нему наконец доктор, туша сигарету о стекло пепельницы на столе. – что вы начинаете, как бы сказать...работать как единое целое. стайлз сглотнул и почувствовал, как сердце забилось о ребра с удвоенной силой. бред. бред, бред, бредбредбредбредбредбредбред... – стайлз. – парень поднял голову и попытался сфокусироваться на лице фенриса. не получается. не получается. почему не получается? стайлз поднес руку к левому глазу. ничего не изменилось. потому что ничего не видно. он не видит. не видит. почему он ничего не видит? что-то связанное с субдоминантной теменной долей мозга, но что? что? почему он не может вспомнить? почему он ничего не может вспомнить? – стайлз, успокойся! парень не заметил, как встал, качнувшись, налетел на стол на врача. это ногицунэ. это опять ногицунэ. стайлз сполз на пол, чувствуя, как его трясут за плечи, поднимают на ноги; подкосившиеся колени отказались держать его вес и он снова повалился вниз. он чувствовал себя как на бровях, пытаясь проморгаться и прийти в себя: кто выключил свет? кожу обожгло иглой в шею. в карточке фенрис напишет: частые срывы, не рекомендуется к выписке. как будто из этого паршивого места хоть кто-то выписывался. на сто восемьдесят шестой день его нахождения в доме эха(стайлз ненавидит то, что слышит каждый крик и каждый слышит его крики) его выпустили на прогулку на крытую террасу. конечно, только после того, как убедились, что он безвреден для окружающих пациентов более высоких этажей. вообще, пациенты закрытого блока на нижнем этаже редко удостаиваются чести выйти на улицу. точнее, никогда. потому что большинство из них, быть честным, могут кого-нибудь сожрать и стайлз крайне удовлетворен, что его палату от других пациентов нижнего этажа защищают две стены с металлическими пластинами, слои рябины, омелы и соли, а также пуленепробиваемый поликарбонат. ну, если он завидует своим друзьям из-за того, что у них есть клыки и когти(кроме лидии, хотя своим маникюром она точно может кого-то убить или ослепить, и стайлз не хотел бы проверять это на себе), то только немного. самую малость, разве что. ... ну, может и не немного, но, хей, разве это плохо – хотеть себе десяток когтей(главное, чтобы не ногах, как у той отбитой кали) для самозащиты? но, конечно, со своим стайлзовским везением он получает только насмешливого лиса в голове в качестве компаньона на ближайшую вечность. потому что носители духа кицунэ могут жить веками, как говорила касаи(ношико, поправляет стайлз, ношико. он не собирается называть кицунэ по их настоящим именам), а его явно отсюда выпускать не собираются. след от укола раствора из волчьего лишайника все еще жгло, как рану в соли, но стайлз не жалуется, если это – цена за то, чтобы почувствовать наконец свежий воздух и, о господи, увидеть наконец солнце. он так давно не видел этот горячий, жгущий глаза шар, что успел соскучиться. казалось бы, скучать по такой вещи очень странно, но он сам по себе странный. – хоть одно резкое движение и ты больше никогда из своей палаты не выйдешь. – мило прошипел ему на ухо санитар, отпуская на просторную террасу, огороженную заборчиком из розового гранита. стайлз кивает ему и двигается в сторону скамейки, прикрученной к полу. на ней сидеть лучше, чем на его старой, скрипящей койке и том неудобном жестком стуле в кабинете фенриса. это лучшее, на чем он когда-либо сидел. он уже забывает о том, какого это было: свалиться на свою мягкую кровать в своей комнате или сесть на удобное кресло перед компьютером. это все не важно. важна скамейка и небольшой сквозняк, гуляющий по полу. другие пациенты с подозрением смотрят на него, придурошного, вышедшего в одной пижаме и лёгких тапочках посреди декабря. или это был январь? – сколько сейчас время? – определять который час по горящей почти всегда лампе мы еще не научились, уж прости. – почему? лис не отвечает на этот вопрос, роняя голову на руки, упертые локтями в колени. они сидят напротив друг друга на кровати(наверное, в голове стайлза. или в реальности?) и играют в го(да, все же они в его голове); доска находится в довольно шатком положении, и стайлз уже пару раз сбивал камни своими неловкими телодвижениями. он со смешком вспоминает похожую сцену в книге, где два человека(а это были точно существовавшие люди) сидели друг напротив друга, под бензедриновым кайфом, и говорили обо всем и ни о чем одновременно. и в комнате сидел третий, конечно, куда же без третьего. стайлз повернул голову в сторону, где должен сидеть третий и – о чудо – там действительно сидел фенрис. стайлз склонил голову. что фенрис забыл у него в голове? парень резко поворачивается обратно к ногицунэ, как к тени, которая обязательно ускользнет из поля зрения, если быстро не повернуться. лиса там не оказалось. го, однако, все так же стояло перед ним. все, как полагается: игра в самом разгаре, камни двух цветов, для не разбирающихся в этой игре, лежат в хаотичном порядке. стайлз присмотрелся: нет, это была не игра. смесь черных и белых фишек образовывала один иероглиф. личность. и чёрных было больше. стайлз скосил взгляд на соседнюю палату, когда его вели в душ. – а где тот бешеный вендиго? – не твоего ума дело. стайлз прикусил язык, когда его ткнули телескопкой под ребра. раздалось электрическое потрескивание – скорее для устрашения, потому что они уже выяснили, что ток для него как щекотка. – шагай. не останавливайся. у нас таких ещё несколько десятков. стилински зашел в душевую, споткнувшись о порожек, и стал снимать пижаму под недовольными взглядами санитаров. вода тут действительно холодная. никакого тебе тепла, никакого отдыха, а только дрожащие руки и губы, а ведь от этого проклятого холода не спрятаться даже в палате: зябкий мороз воцарился на нижнем этаже, заставляя руки постоянно мелко трястись. он не оборотень с повышенной температурой тела, чтобы в одной пижаме спокойно сносить такую температуру! хотя кому какое дело? потом пропал ещё один его сосед – гуль. мерзкая тварь, постоянно орал и не давал ему спать. ну, помимо других очевидных причин его бессонницы. он был даже надоедливее, чем ногицунэ, хотя жил за две камеры вглубь коридора от стайлза. он начинает подозревать, что их убивают из-за каких-то опытов и в конце концов очередь дойдет до него. и поэтому стайлз спросил фенриса. – не беспокойся об этом. давай лучше поговорим о тебе. сколько ты спал этой ночью? – я не..пару часов, наверное, какая разница? стайлз нервно тряс ногой, увлеченно рассматривая свои руки с обгрызанными ногтями. и когда только успел? – он не помнит. да и не важно это все: важно то, что пропадают те, кто не должны и откуда не должны, а ногицунэ в голове шепчет о том, что пахнет кровью. стайлз вспоминает о том, что яко – предвестники беды. в конце концов ему разрешают увидеться со скоттом и лидией. фенрис был недоволен: кажется, он глубоко проникся идеей его полной изоляции, однако стайлз мог быть убедительным. он мог быть довольно заносчивым, когда дело касалось того, чего он хочет – действительно хочет – и может быть достаточно послушным(в его манере, через забор и боком), когда он это что-то получает. поэтому он соглашается на какие-то тесты взамен на три часа разговора с друзьями. скотт приносит с собой запах еловых иголок и антисептика, которым всегда пахло от мелиссы. стайлз уже соскучился по этому запаху: обычно его окружает только пряный запах рябины и ели, смешанный с горьким парфюмом фенриса и запахом серы от ногицунэ. а, и как же он мог забыть про запах пота, который впитывается в постельное белье после его кошмаров? от волос лидии пахнет кокосовым шампунем и её любимыми духами. они обнимаются добрых пять минут, прежде чем отлипают друг от друга и лидия отчаянно отрицает то, что её глаза намокли и покраснели. ни стайлз, ни скотт не настаивают, и они просто садятся за стол, все так же прикрученный к полу, как и четыре стула. – ну, теперь ты точно похож на скелет, чувак. – криво улыбается скотт, как будто ожидает вместо Стайлза увидеть кого-то другого. – ну, я не отличаюсь примерным поведением. аппетита не прибавляет и то, что я каждый день ем одно и то же. лидия понимающе улыбается, а затем роется в сумочке, и пока санитар отвернулся, всовывает ему в руки шоколадный злаковый батончик, который стайлз тут же прячет под футболку. – вы не представляете как я рад вас видеть, ребят. мне кажется, что я здесь только сильнее теку крышей. – расскажи все по порядку. у нас достаточно времени. – лидия и скотт пригибаются ближе к столу и стайлз начинает рассказывать. он говорит о том, что почти постоянно слышит ногицунэ, его тупые комментарии, и даже сейчас он ни как не заткнется. говорит о том, что фенрис, кажется, ставит на нём какие-то эксперименты, пока безобидные, не считая тот сеанс шоковой терапии прямиком из девятнадцатого века. говорит про транквилизатор, разработанный лично для него, упоминает кошмары и повторяющиеся сны. говорит о приступах, очень напоминающих травмы головного мозга. стайлз рассказывает о провалах в памяти, о санитарах, которые почти волочат его по коридорам, как будто он не может ходить сам. говорит о резко открывшейся в нём устойчивости к электричеству и упоминает о подозрениях фенриса о каком-то слиянии. заканчивает он свой монолог тем, что говорит о странных пропажах среди пациентов закрытого блока. лидия показывает ему список смертников. напротив имени стайлза стояло красивое число двадцать. ногицунэ возмущенно фыркает: его оценили ниже скотта макколла, какой-то мокрой псины! – то есть..вычеркнутые имена это мертвые? уто-то убивает сверхъестественных существ бейкон-хиллс? – да. и раз уж жертвы есть и среди пациентов закрытого блока, то, я подозреваю, наш благодетель или кто-то из наемников среди персонала. стайлз чешет голову, наматывая на пальцы отросшие, но все еще короткие пряди волос. – мы не можем оставить тебя здесь, дружище. скотт говорит уверенно, как говорил тогда, у аппарата для мрт. он смотрит прямо в глаза стайлзу, находит его бегающий взгляд и берёт за руку, сжимая в молчаливой поддержке. он всегда умел заземлять стайлза, неважно, что это было: тревога, волнение или возбуждение, граничащее с маниакальностью. скотт всегда возвращал его на землю. парень поджал губы и сжал руку лучшего друга в ответ. лидия взяла его другую ладонь в свою, прохладную и мягкую. – если ты здесь останешься, то можешь стать следующей целью благодетеля. – да, стайлз. я понимаю, что ты боишься из-за...ногицунэ, но мы не можем потерять тебя. – лидия поджала губы. о, только не хмурься, дорогая лидия. тебе не идет. – к тому же, – начал скотт. – твой отец уже подписал отказ от госпитализации. ты выйдешь отсюда, брат. и уже совсем скоро. стайлз неверяще посмотрел на макколла, а потом перевёл взгляд на лидию. – вы шутите? нет, вы не шутите...ребят... не стоило этого делать. не стоит верить лисам. они обманщики. стайлз открыл глаза и тут же закрыл их. – хватит надо мной издеваться. – но это так весело, стайлз. – промурлыкали где-то под ухом, и парень даже не повернулся на голос: ничего нового он там все равно не увидит. – слушай, мы в одной лодке. почему бы тебе просто не оставить меня в покое? – ну уж нет. ты единственный, с кем мы можем развлечься, а это очень, очень паршиво. вдруг стало тяжело дышать. рука на горле сжалась сильнее. – знаешь, в чем заключается наша любимая часть? в твоем сознании мы можем делать что угодно. – лис сидел у него на груди. он разомкнул другую руку, сжатую в кулак, и с резким, тихим звуком вместо ногтей у него появились почерневшие когти, как будто у него гангрена. – мы уже долго у тебя в голове, стайлз... – просто оставь меня. дай мне проснуться... – слушай нас! – ногицунэ тряхнул его за шею, заставив распахнуть глаза и уставиться в чёрные напротив. – мы знаем о тебе всë. все твои страхи, желания, любови. знаем, почему тебе нравятся битники и гинзберг. стайлз завертел головой, пытаясь отвязаться от морока, от сна, навязанного воспаленным сознанием: но ногицунэ, щеголяя его шкурой, приближался все теснее, его гнилое дыхание уже слышалось на коже его щеки. пахнуло кровью. – что забрасывали русским салатом университетских лекторов по дадаизму, затем являлись на гранитных ступенях дурдома с бритыми головами и красочными речами о самоубийстве, требуя немедленной лоботомии, – ногицунэ шептал строки, остервенело повышая голос и срываясь на окончаниях. – и получали взамен бетонную пропасть инсулина, метразола, электричества, гидротерапии, психотерапии, трудотерапии, пинг-понга и амнезии. стилински зажмурился, пытаясь не слушать, пытаясь заставить себя не слушать поэму, искореженную голосом существа, пытающегося подменить его сознание. – и скажи мне, стайлз, скажи, – в чёрных глазах сверкало безумие, подвох, который все время ожидал стайлз, выползший, наконец, наружу. – скажи, не похоже ли это на кого-то? но твой вопль, стайлз? твой вопль никто не услышит. – отвали! – стилински вцепился в воротник пижамной футболки ногицунэ и отпихнул от себя, ногами прибивая того к бетонному полу. чёрные когти саданули по шее, распарывая кожу; на щеке ожогом растеклась красная. – заткнись, просто, блядь, заткнись! закрой рот! стайлз залез на взбитую подушку с ногами, схватив себя за колени, и судорожно вдыхал, наблюдая, как лис поднимается с пола. с его когтей капает кровь. – ты сдохнешь здесь, если продолжишь надеяться, что тебя отсюда вытащат. ведь это твое единственное желание? выйти отсюда? ногицунэ уже казался на порядок спокойнее: в его глазах блестело самодовольство. – сейчас я просто хочу, чтобы ты замолчал. не говори со мной. – стайлз закрыл уши руками, вцепившись пальцами в волосы. но голос звучал у него в голове. – так сдайся, стайлз. позволь нам взять контроль. и мы вытащим тебя отсюда. стайлз распахнул глаза, разбуженный криком. своим, как оказалось. в попытках отдышаться и прийти в себя, он закрыл лицо руками. горячие слезы грянули внезапно и неотвратимо, как будто блицкригом. он не стал их стирать. он так устал, боже, так устал. ему страшно: он не хочет здесь умирать. он хочет увидеть друзей и папу, хочет сесть в свой джип, он просто, блять, хочет встретить свой день рождения не в долбанной психушке, ещё большем рассаднике заболеваний, чем весь сраный город. но ведь он должен был быть готов к этому, да? когда сражаешься со сверхъестественными тварями, надо твердо стоять на земле. видимо, эти самые сверхъестественные твари стоят на земле, вкопанные в почву, потому что не может быть, чтобы стайлз был единственным, кого это сводило с ума даже до ногицунэ. он шмыгнул и подавился запахом меди, отнимая руки от лица. на левой ладони остались пятна крови, и он прижал пальцы к щеке, посмотрев на них. кровь. прямо там, где его поцарапал ногицунэ. стайлз потрогал шею и почувствовал мягкие корочки подсохшей крови на царапинах, а взглянув на кровать увидел ее пятна на белой наволочке. – это ты сам себя расцарапал. – заключил фенрис, пока сестра кросс, господи сохрани нервы стайлза, обрабатывала ему шею. – это типичные царапины от человеческих ногтей. к тому же, – мужчина кивнул на руки стайлза. – у тебя под ногтями засохшая кровь. замечательно, он совсем поехал с катушек. теперь и царапает себя во сне. плакал его здравый рассудок – который, как он надеялся, ещё у него остался. в конце концов это все ногицунэ. просто ногицунэ. обычный, мать его, злобный лисий дух. ничего странного – это же бейкон-хиллс. теперь он ложится спать с привязанными кожаными ремнями руками. фенрис, да и впрочем санитары, опасался, что в очередном приступе ночного кошмара он не просто себя расцарапает, но нанесет другие увечья; или, вдруг, его состояние невменяемости перенесется и на время бодрствования, и он начнет вполне себе осознанно калечить и других? в общем, причин было много. причин ненавидеть это еще больше.

тревога! подъем!

что случилось?

пока ничего, но мне что-то приснилось, а что — я не помню.

я помню, что это был сон, я куда-то бежал, я не помню, куда и зачем этот бег.

как будто бы кто-то вломился в мой сон, и шептал, наклоняясь во тьме к моему изголовью.

как будто бы чьи-то шаги раздавались оттуда где явно не может пройти человек.

стайлз слышал его: шелест больничной одежды, шорох тапочек по бетонному полу, стук пальцев о металлический каркас кровати. слышал каждую ночь шепот у своего изголовья, там, где не может пройти человек. это было одно лишь слово. сдайся. слышал он это и днем, когда изуродованное лицо, скрытое слоями бинтов так, что видно только пасть через прогрызанную в когда-то девственно белых бинтах дыру кровавыми клыками, выглядывало из-за углов, из-за спин людей, которые и не подозревали о существе, способном убить их в секунду, стоящем прямо за ними. одно и то же слово. ему что-то говорит фенрис – сдайся, слова санитара – сдайся, вой из соседней палаты ссешивался с наббатом в голове. ногицунэ остервенело желал окрасить весь мир в красный и единственное, что сдерживало его – трещащий по швам разум стайлза. потребность сумасшедшего лиса в хаосе и боли всех вокруг была сродни физиологическим потребностям: есть, спать, пить. эта потребность залестывала и стайлза с головой, а он самонадеянно пытался этому сопротивляться – кто он против тысячелетнего, озлобленного существа? – я не злой, я просто таким родился. – деловито поправлял ногицунэ мальчика, тонущего в темноте своего сознания, когда лис сворачивал шею второму санитару. он хотел окрасить этот мир в красный. он хочет сеять хаос и раздор, заставлять лица кривиться в боли и агонии. ну, если для этого приходится управлять неловким, тощим и грязным телом подростка – ему плевать. крики боли ревели в ушах. стайлз хотел прижать ладони к ушам, но не мог оторвать взгляда от доски перед собой. белые камни. чёрные камни. изуродованное огнём тело перед ним, силуэтом так напоминающее его самого. ходы ногицунэ просматривались по доске и уже нет места для собственного – стилински просмотрел доску от и до. ничего. ни одного хода. лис занял всю доску, расставил камни так ловко, что стайлз, сам не поняв, загнал себя в ловушку. где-то там кричали, заливаясь кровью, люди. стайлз смотрел на доску, зубами кусая кончик большого пальца. он чувствовал на себе взгляд существа, у которого глаз-то даже не было, и ежился от неправильности происходящего. что-то не так. он точно не должен быть здесь, не должен чувствовать странное покалывание в кончиках пальцев, чувство сродни маниакального предвкушения. он думает: потом. все потом. сперва партия. стайлз уверен в чувстве того, что эта игра важнее чего-либо. важнее чувства волн под руками, ощущения воды в лёгких. как будто он застрял между чувством эйфории, когда перестаешь бороться и впускаешь ледяную воду внутрь, перестаешь сопротивляться, и потерей сознания, за которой неминуемо следует смерть. он тонет. или тонул. он не знает, да и не важно. партия – вот что имеет смысл. – я тысячу планов отнесу на завтра: ничего не поздно. – нараспев, хищно ухмыльнувшись, проговорил ногицунэ. – мой гроб еще шумит в лесу. он - дерево. он нянчит гнезда. стайлз оторвал взгляд от доски, подняв его на лиса, склонившего голову вбок. – ты сдаешься, стайлз? – довольно улыбнулся тот. стилински не ответил, возвращая взгляд на игру. должно быть ещё что-то. ещё хотя бы что-то, что поможет ему... он вскинул брови и взял из вазочки белый камень. божественный ход. улыбка сама по себе расползлась по лицу. ногицунэ угрожающе зарычал, а стайлз наконец понял. доска, фишки, все это – игра, в которую играют другие, даже не понимая правил. но стайлз их понимает. – ты проиграл. – но и ты тоже. вот только я бессмертен, стайлз. стилински улыбнулся шире. кровь окрасила его бледные губы красным, когда он, обернувшись, увидел испуганную киру, давящую на катану со всех сил. дышать стало вмиг тяжелее и как только девушка выдернула меч, уронив его из дрожащих рук, стайлз упал на колени, ловя ладонями капли крови, падающие с подбородка. она не пахнет серой. не пахнет. он отключился до того, как его голова коснулась твёрдой земли. по больничной футболке расползалось пятно. а может, он и не падал на холодную землю. может, там были теплые руки, такие теплые в отличие от его холодной кожи. может, там были слезы и крики, истеричные выкрики и просьбы вызвать скорую. стайлз не знает. темнота сознания унесла его слишком далеко.