Между строк

Воздух в библиотеке клуба литераторов был густым, как невысказанная мысль. Юри склонилась над томиком Бодлера, её длинные фиолетовые пряди почти касались страниц. Нацуки, сидящая напротив, нервно постукивала карандашом по чистой тетрадке, её розовые волосы торчали сердитым ёжиком. — Не могла бы ты не делать этот… этот звук? — тихо, но чётко проговорила Юри, не отрывая глаз от книги. — А ты не могла бы не дышать так драматично? — огрызнулась Нацуки, зажимая карандаш в кулаке. — Каждое твоё вздыхание — как целая поэма о страданиях. Надоело. Юри наконец подняла на неё взгляд. В её тёмно-фиолетовых глазах плескалась не обида, а что-то острое, колючее. «Она сегодня особенно невыносима», — подумала Нацуки, чувствуя, как привычная раздражающая теплота разливается у неё в груди. — Моё дыхание соответствует обстановке, — парировала Юри, слегка поднимая подбородок. — В отличие от твоей бесплодной суеты. Опять ничего не можешь написать? Укол попал в цель. Нацуки покраснела. —Я не «суечусь»! Я ищу вдохновение! А ты со своим декадентским упадком только мешаешь! — Декадентский упадок, — мягко повторила Юри, и уголок её губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Большое слово для того, кто пишет про «котят и сахарную вату». — Эй! — Нацуки вскочила, стукнув ладонями по столу. Книга Юри жалобно захлопнулась. — Мои стихи о… о свете! О простых радостях! В них больше жизни, чем во всех твоих заумных метафорах о вечной тьме! Они замерли, сверля друг друга взглядами через стол. Тишина в комнате снова стала плотной, но теперь она была иной — наэлектризованной, живой. Шипы, которые они выпускали, казалось, не ранили, а скорее… цеплялись друг за друга, создавая странное напряжение. — Простые радости, — снова произнесла Юри, уже задумчиво. Она медленно встала и подошла к полке, где Нацуки прятала свои манга-тетради со стихами. — Например, «когда в твоём любимом кафе подают твой кекс идеальной температуры»? Нацуки обомлела. Она никогда не показывала Юри эту тетрадь. Щёки её пылали. —Ты… ты подглядывала?! — Нет, — Юри обернулась, и в её руках была как раз та тетрадка в розовой обложке с наклейкой кекса. — Ты оставила её на столе в прошлый вторник. Я просто… вернула её на место. И невольно прочла пару строк. — Это вторжение в личное пространство! — выпалила Нацуки, но гнев её был уже бутафорским, насквозь пропитанным смущением. — В этом стихотворении есть искренность, — продолжила Юри, игнорируя её вспышку. Она говорила тихо, почти про себя, рассматривая страницу. — Осязаемая, тёплая. Как тот самый кекс. В моих стихах этого нет. Только тень и шелест шёлка. Нацуки не знала, что сказать. Комплимент? Подача была ужасной, но слова… слова задели что-то глубоко внутри. Она опустила глаза. —Ну… да. Потому что ты усложняешь. Бери пример с меня. Юри внезапно рассмеялась. Тихий, серебристый, неожиданный звук. Нацуки никогда не слышала, чтобы она смеялась по-настоящему. —Ты считаешь, мне стоит писать о выпечке? —А что? Это лучше, чем о самоповреждениях и вселенской скорби! — Нацуки снова насупилась, но уже без прежней злости. — Возможно, — Юри подошла ближе и положила тетрадь обратно перед Нацуки. Их пальцы едва соприкоснулись. — Может быть, ты могла бы… научить меня? Видеть красоту в простом. Нацуки замерла. «Научить Юри? Её, ходячую энциклопедию с безупречным слогом?» —Ты что, смеёшься надо мной? —Нет, — ответила Юри с непривычной прямотой. Её взгляд был серьёзным. — Я завидую твоей способности превращать обыденность в нечто яркое. Мои миры… они слишком тёмные и одинокие. И в этот момент Нацуки увидела её. Не надменную соперницу, не пугающую интровертку с толстой книгой, а девушку, которая так же боится, что её слова никому не понравятся. Только страх у них был разный. — Ладно, — прохрипела Нацуки, отводя взгляд. — Но уроки не бесплатные. Завтра… принеси что-нибудь сладкое. И не какую-нибудь изысканную пастилу, а нормальный, домашний чизкейк. Если сможешь. На лице Юри промелькнула тень сомнения, затем решимости. —Я изучу рецепт. Но взамен… ты прочтёшь мне «Цветы зла» и честно скажешь, какие именно метафоры кажутся тебе надуманными. Это была странная, нелепая сделка. Типичная для них — задиристая, с подвохом. Но в ней было что-то новое. Не соревнование, а обмен. — Идёт, — фыркнула Нацуки, но в глазах её вспыхнул азарт. — Готовься к критике, эстетка. Я буду беспощадна. — Я ожидаю ничего иного, — парировала Юри, но в её голосе появились нотки тепла. Они снова сели за стол, но теперь Нацуки уже не стучала карандашом, а что-то быстро набрасывала в тетрадь. Юри же смотрела не в книгу, а в окно, где кленовый лист медленно кружился в лучах заката. Возможно, это могло стать началом стихотворения. Просто о листе. И о странном, колючем спокойствии, которое вдруг воцарилось между ними — как первый, неловкий, но такой важный мост, перекинутый через пропасть непонимания.