Гербарий.

Боль была его самой верной спутницей. Она не предавала. Не молчала. Не притворялась. Она говорила с ним на чистейшем языке ощущений: жжение лезвия, тупой удар кулака о стену, ноющая тяжесть в старых шрамах при смене погоды. Физическая боль была ясной. Ей можно было управлять. Ее можно было прекратить. Душевная — была другим чудовищем. Бесформенным, ядовитым туманом, который просачивался внутрь и застывал там холодным воском, тяжелым свинцом. А последние дни... последние дни этот туман стал гуще. В нем зазвучали чужие голоса. И запах. Запах земли после дождя и что-то еще — горьковатый, как дым, но теплый. Запах, который он впервые уловил в том узком коридоре рядом с Ларри. С тех пор он преследовал его. Выходил ли он на улицу — ветер приносил его отголоски. Ложился ли спать — он висел в темноте комнаты. Это было невыносимо. Потому что запах этот... не отталкивал. Он манил. Салли научился жить по схеме: дом, тишина, взгляд отца сквозь него, потом работа, шум, суета, в которых можно раствориться. Он был тенью, а тени нельзя причинить боль. Но теперь в эту схему врезался сбой. Человек по имени Ларри. После того первого дня Салли старался избегать его, как чумы. Но избегать полностью в маленьком кафе было невозможно. Он видел его повсюду. Слышал его голос — этот низкий, хриплый бас, отдававшийся эхом в его костях. Видел, как Ларри легко смеется с Эшли, как его пальцы ловко управляются с кофемашиной. Видел силу в этих руках. Уверенность в позе. Отсутствие страха. И каждый раз, когда он видел их вместе — Ларри и Эш, — что-то внутри Салли сжималось в ледяной, болезненный комок. Он не ревновал. Это слово было слишком жарким, слишком живым для того, что он чувствовал. Это была необъяснимая тошнотворная пустота. Ощущение, будто из него самого, из самой середины грудной клетки, вырывают клок за клоком, оставляя ветер и холод. А потом этот ветер начинал выдувать из глаз песок. Только не песок. Вчера, увидев, как Эш, смеясь, положила руку Ларри на предплечье, Салли резко отвернулся и побежал в туалет. Он прислонился к кабинке, давя на глаза кулаками, пытаясь остановить накатившую волну тошноты и этого странного, щемящего давления в глазницах. Когда он опустил руки, на ресницах и на тыльной стороне ладони остались крошечные, почти невидимые лепестки. Белые, полупрозрачные, как чешуйки моли. Они тут же смялись и исчезли, оставив лишь чувство влажности. «От усталости, — яростно прошептал он себе. — Все от нервов. От этого места». Но он знал. Знал с первых необъяснимых приступов слез, после которых на щеках оставались не соль, а лепестки. Его соулмейт... его соулмейт что-то чувствовал к кому-то. Целовался? Прикасался? Мысли были грязными, липкими, и Салли пытался выжечь их из головы, концентрируясь на острой боли от лезвия на бедре. Физическая боль была спасением. Она возвращала границы тела. Напоминала: вот он ты. Весь в шрамах, но целый. А все остальное — туман. Инцидент у раковины стал кульминацией этого ада. Когда Ларри подошел и сказал это — «Не убей ее. Кружку» — Салли почувствовал не просто гнев. Он почувствовал унижение. Этот парень, сильный, уверенный, весь такой нормальный, смотрел на него сверху вниз. Видел его панику, его трясущиеся руки. И в его взгляде не было помощи. Было раздражение. Презрение, приправленное любопытством к диковинке. «Отстань, — выдавил он тогда, и в горле стоял ком из слез и тех самых проклятых лепестков. — Просто… отстань. Понял?» И Ларри отступил. Но не так, как отступают испуганные. Как отступают от чего-то гадкого, неприятного. И с тех пор он смотрел на Салли как на пустое место. Холодная, абсолютная стена. И это... это было даже хуже. Потому что в тишине этого игнора запах земли и дыма стал еще навязчивее. А пустота в груди — еще более звонкой. Теперь Салли наблюдал за ними уже не просто как за коллегами, а как пленник, наблюдающий за жизнью по ту сторону тюремной стены. Он видел, как Эш писала чтото на салфетке и со смехом протягивала Ларри. Видел, как их пальцы касались, передавая чашку. Слышал обрывки их разговоров о каком-то концерте. И с каждым таким моментом холодный воск внутри него нарастал, давил на ребра, на горло. Почему? Он снова начал наносить повреждения чаще. Неглубоко, но методично. На внутренней стороне бедер, под ребрами, где не видно даже в душе. Красные, ровные линии. Ритуал очищения. Он смотрел, как выступает кровь, и думал: «Вот. Это реально. Это мое. А все остальное... туман. Лепестки. Запахи. Они не настоящие». Но однажды ночью, лежа в постели и глядя в потолок, он представил. Представил, как Ларри наклоняется к Эш. Как их лица сближаются. И в тот миг в его собственных глазах вспыхнула такая острая, режущая боль, будто под веки насыпали битого стекла. Он вскрикнул, схватился за лицо. Когда убрал руки, на ладонях лежали уже не крошечные чешуйки, а несколько целых, маленьких, идеальных белых лепестков розы. Они были влажными от слез. Он задрожал. Не от боли. От ужаса. Его соулмейт... зашел слишком далеко. Что-то происходит. Что-то, что может убить его, Салли, не по-настоящему, но изнутри, превратив в сырую, цветущую массу страдания. На следующее утро, собираясь на работу, он с отчаянием посмотрел на себя в зеркало в ванной. Бледное лицо, синяки под глазами, шрам, вечно напоминающий о потере. И он подумал об Эшли и Ларри. Об их легкости, способности проявлять улыбки и прикосновения. И впервые за долгое время мысль, тихая и ядовитая, проскользнула сквозь ледяную броню ненависти к самому себе: «Почему так? Почему я думаю о них здесь, в этой клетке из шрамов и лепестков? Это несправедливо. Это пытка». Он сделал единственные логичные для этой ситуации выводы. Приступы начинаются, когда Эшли и Ларри тянутся друг к другу. Почему? Вариантов нет. Эшли — соулмейт, Ларри — главный злодей, мучитель Салли в его истории. Такой счастливый, сильный, непобедимый. Так ведь? Салли не знал. И в тот же миг, наливая себе сок, он почувствовал знакомую, тягучую боль под ключицей. Старую боль от шрамов на груди. Но на этот раз она была особенно сильной, будто корни какого-то нового, ужасного цветка пробивались сквозь плоть изнутри. Он вышел на улицу, в серое утро. Ветер снова принес тот самый запах — земли, дождя и теплого дыма. Салли замер, закрыл глаза, вдохнул его полной грудью, позволив на секунду этой сладкой, ядовитой жалости к себе захлестнуть с головой. А потом открыл глаза, натянул капюшон и пошел на работу. Туда, где его ждала тихая пытка наблюдения. Туда, где рос его личный ад, удобренный лепестками чужих поцелуев и политый холодным воском его собственного отчаяния.