Гербарий.

Слова «Кофе после смены?» повисли в воздухе, как ядовитый газ. Салли почувствовал, как его внутренности сжались в холодный, твердый узел. Не от страха. От чего-то более страшного — от вспышки дикого, нелепого желания. «Да». Буквы сформировались на самом кончике языка, горячие и живые. Он чуть не выдохнул их. Потому что за неделями наблюдений, за болью и лепестками, за этим невыносимым напряжением — скрывалось простое, человеческое одиночество. А Ларри, каким бы странным и пугающим он ни был, предлагал контакт. Говорил «Я рядом» низким голосом, от которого по коже побежали мурашки. И в его глазах в тот миг не было ни насмешки, ни жалости. Было что-то напряженное, почти жаждущее. Как будто он тоже чего-то ждал от этой встречи. И это было самой опасной ловушкой. Салли резко отвернулся к раковине, сжимая скребок так, что пластик затрещал. «Нет. Никогда. Ты не помнишь, чем это кончается?» Память вонзилась в висок осколком: школьный коридор, смеющиеся лица, притворное дружелюбие, а потом — руки, хватающие за капюшон, свист расстегивающейся молнии, смех и крик: «Давай, покажи всем свое уродское лицо!» Запах пота и жевательной резинки. И всепоглощающий, парализующий стыд. Доверие было синонимом боли. Дружба — приглашением ударить в самое незащищенное место. Ларри был сильнее тех школьных хулиганов. Опаснее. Потому что от Ларри исходило не только потенциальное насилие, но и это электричество. Эта эйфория, которая жгла изнутри и заставляла забыть на секунду, кто он и что с ним не так. Это было как поднести замерзшие руки к огню, зная, что это пламя тебя испепелит. «У меня нет на это времени. И желания», — выдавил он, и слова прозвучали плоскими, как доска. Ложь — желание было. Жгучее, предательское. Желание услышать этот хриплый голос еще раз, не сквозь шум кофейни, а в тишине. Узнать, пахнет ли от него землей и грозой вблизи. Но Ларри не ушел. Он приблизился. И Салли почувствовал его тепло, его запах — уже не земли, а чего-то кожного, живого, с горьковатой ноткой кофе и табака. И снова — разряд. Молния, ударившая не сверху, а изнутри его собственной грудной клетки, заставившая сердце бешено колотиться. Он отвел взгляд, но было поздно — тело уже выдало его. Мурашки, дрожь в пальцах, горящие уши. Он ненавидел себя за эту физиологическую измену себе. «Тогда просто так. Я рядом. Если что». Эти слова проникли под кожу, под все слои защиты, и коснулись той самой раны — жажды быть не одиноким в своей боли. Это было так несправедливо! Этот человек, который, вероятно, каждую ночь целует его соулмейта, который является причиной лепестков пионов и стекла в глазах — этот же человек предлагает ему руку? Это издевательство. Изощренная пытка. Салли стоял спиной, делая вид, что полностью поглощен мытьем уже сияющего бокала, и слушал, как Ларри отходит. Каждый шаг отдавался эхом в его костях. Глупая, детская часть его ждала, что вот сейчас раздатся: «Давай все-таки сегодня». Но шаги затихли, растворившись в общем гуле кафе. И только тогда Салли выдохнул. Дрожь не прекращалась. Под рубашкой, на боку, ныло старое место — там, где неделю назад он сделал особенно глубокий порез, пытаясь заглушить очередную волну тоски после того, как увидел, как Эш поправляет Ларри воротник. «Вот, — подумал он с горьким удовлетворением. — Вот связь. Он — рядом с ней. Мне — больно. Все сходится». Но в течение дня теория давала трещину. Каждый раз, когда их пути случайно пересекались, Салли ловил на себе взгляд Ларри. И это был не взгляд соперника или безразличного коллеги. Это был изучающий взгляд. Напряженный. Как будто Ларри пытался его разгадать. И каждый такой взгляд сопровождался той же предательской вспышкой тепла в груди, за которой следовал леденящий страх. К концу смены внутренняя борьба достигла пика. Рациональная часть кричала, что нужно бежать, сохранять стену. Но другая, изголодавшаяся по простому человеческому контакту, по звуку собственного голоса в нормальном диалоге, шептала: «А что, если... один раз? Один раз можно попробовать просто поговорить. О работе. О чем угодно. Чтобы он отстал. Чтобы эти взгляды прекратились. Чтобы доказать себе, что ты можешь». Это было самообман, и он это знал. Но желание оказалось сильнее. Он медленно, будто на эшафот, направился в основное помещение после своей смены, уже без фартука, с рюкзаком за спиной. Сердце бешено стучало. Он искал глазами Ларри у стойки, представляя, как подойдет и скажет что-то нейтральное. «Прошлый заказ на латте был сложным». Или просто кивнет. Он нашел его. У зеркальной стены, возле сиропов. Но Ларри был не один. Эш стояла перед ним, запрокинув голову, смеясь. Ларри наклонился к ней, что-то говоря так тихо, что слов не было слышно, но интонация была мягкой, интимной. Он касался ее локтя. А потом Эш засмеялась еще звонче и кивнула, а Ларри улыбнулся — настоящей, широкой, беззаботной улыбкой, которую Салли никогда не видел направленной на себя. Весь теплый, глупый порыв внутри Салли мгновенно испарился, оставив после себя вакуум, настолько холодный и безвоздушный, что он едва не закашлялся. В глазах снова заныло знакомое, острое давление. Не такое сильное, как вчера, но отчетливое. Он замер на месте, не в силах пошевелиться. И в этот миг Ларри, как будто почувствовав его взгляд, поднял глаза. Их взгляды встретились через зал. Улыбка на лице Ларри не исчезла, но застыла, стала искусственной. В его глазах промелькнуло что-то сложное — удивление, может быть, легкое смущение. Он едва заметно кивнул Салли, как знакомому, и тут же вернул все свое внимание Эш, сказав ей что-то, от чего она снова засмеялась. Это был окончательный приговор. Салли развернулся и вышел на улицу, в наступающие сумерки. Холодный воздух обжег легкие. Он шел быстро, почти бежал, пытаясь убежать от картинки, врезавшейся в мозг: ее смех, его улыбка, их общая, легкая близость. «Конечно, — думал он, и каждое слово в его голове было острым, как лезвие. — Конечно, он подходил. Чтобы что? Убедиться, что я не помеха? Чтобы потешить свое эго? Посмотреть на уродца вблизи? А потом вернуться к ней. К моей?» Он не договорил даже мысленно. Не мог, потому что если Эш — его соулмейт, то Ларри был не просто конкурентом. Он был палачом. Человеком, который неосознанно растравливал его раны каждый день. Или осознанно? И который теперь, насладившись его замешательством, его почти-согласием, пошел договариваться о свидании с источником всех его страданий. А если Эш не его соулмейт? Но что еще могло объяснить такую синхронность боли? Дома, в ванной, Салли снял повязку с бока. Шрам под ней был воспаленным, красным. Он тронул его кончиками пальцев — боль была ясной, чистой, своей. Рядом на полке лежали тонкие, почти сухие лепестки гвоздики, упавшие утром из глаз, когда он думал о вчерашнем свидании Ларри и Эш. Он собрал их и спустил в унитаз. Смотря на свое бледное отражение в зеркале, он дал себе новый обет. Больше никаких слабостей. Больше никаких «а что, если». Ларри Джонсон — не загадка, которую нужно разгадать. Он — часть пытки под названием «жизнь». И единственный способ выжить — сделать стену между ними не каменной, а стальной, непроницаемой и холодной, как тот взгляд, который он сегодня видел в последнюю секунду. А жгучее желание, вспыхнувшее на слова «кофе после смены», он закопал глубоко внутри, под новым слоем льда и ненависти. К Ларри. К Эш. К себе. Ко всем.