Гербарий.

Больница пахла смертью и антисептиком. Запах впитывался в пластиковые шторы, в крашеные стены, в само тело, и Салли чувствовал, что теперь он будет пахнуть так всегда. Как неудачная попытка стереть с себя что-то живое. Его выписали через два дня. Диагноз в карте гласил: «Острый психосоматический ларингоспазм с вегетативной реакцией. Обострение синдрома цветочной соматизации на фоне эмоционального дистресса». Другими словами — он чуть не умер, подавившись собственным страданием, и это страдание приняло форму лепестков роз. Никто не удивился. Такое случалось. Редко, трагично, но в границах понимаемого. Отец забрал его молча. В машине пахло сигаретами и старым стрессом. Он лишь раз скосил взгляд на Салли, прижавшегося лбом к холодному стеклу, и процедил: — Может, хватит? Или ты решил последовать за матерью? Это был самый длинный монолог за последние полгода. Салли не ответил. Он смотрел, как за окном плывут огни, и думал о том, что, возможно, отец прав. Это был бы логичный финал. Но предательское тело, даже после такого удара, цеплялось за жизнь. И в нем, помимо боли, оставалось одно яркое, жгучее воспоминание из этого кошмара. Не врачи, не уколы. А девушка. Она появилась на второе утро. Салли лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как в горле снова нарастает знакомый, удушливый ком. Паника начала поднимать черную волну, когда в палату заглянула медсестра с дежурной улыбкой и девушка за ее спиной. — Сал Фишер? К тебе посетитель. Не надолго. Девушка вошла. Ей было лет девятнадцать. Темные, коротко стриженые волосы, пронзительные серые глаза и целая сеть тонких, изящных серебряных колец в ушах. Она была в простой черной футболке и рваных джинсах, но в ней чувствовалась такая уверенная, спокойная сила, что Салли инстинктивно потянулся к краю одеяла, чтобы прикрыться. — Привет, — сказала она, и ее голос был низким, мелодичным. — Меня зовут Хлоя. Я навещаю друга этажом выше. Услышала историю. Решила заглянуть. Не против? Он кивнул, не в силах говорить. Его горло все еще было обожжено. Хлоя присела на краешек стула. Ее движения были плавными, несуетливыми. Она не смотрела на него с жалостью. Она смотрела понимающе. — Розы, да? — тихо спросила она. — Из горла. Жестокий способ. Салли снова кивнул, глаза его расширились. Откуда она знает? — У моего брата были гвоздики, — продолжила она, как бы между прочим. — Из носа. Каждый раз, когда его девушка ему изменяла. — Она откинула голову, и свет упал на ее шею. Над ключицей, в ложбинке, синевел маленький, идеальный цветок незабудки, будто нарисованный акварелью. Не шрам. Цветок. Постоянный. — У тебя… — хрипло выдохнул Салли. — Да. Мой Сад. Не такой буйный, как твой, судя по всему. Но свой. — Она коснулась цветка пальцем. — Мой соулмейт — паникер. Вечно боится чего-то. Всё выливается в физиологию. Вот и я цвету от страха. Смешно, да? Это не было смешно. Это было спасением. Кто-то, кто знал. Кто не спрашивал «что с тобой?» с ужасом в глазах, а констатировал факт: «Розы. Жестокий способ». — Я… я не знал, что так бывает, — прошептал Салли. Его голос был тихим и разбитым. — У кого-то только мелкие ростки от повреждений. У кого-то, как у нас, — она жестом включила его в свой круг, — ботанический сад со своими законами и особенностями. У всех по-разному. Ты не один. Они помолчали. Хлоя не давила. Она просто была рядом, и ее присутствие действовало лучше любого успокоительного. — Он… или она, твой соулмейт, — осторожно начала Хлоя, — должно быть, причиняет тебе невероятную боль. Саль стиснул зубы. Перед глазами встал образ: Ларри, наклоняющийся к Эш. Ее смех. — Да, — выдавил он. — Она… она с другим. Они вместе. А я… я это чувствую. Каждый раз. Он рассказал. Сбивчиво, с долгими паузами, опуская самые страшные детали, он излил Хлое свою историю. Об Эш. О ее свете, ее легкости. О том, как она, должно быть, его вторая половина, раз ее близость с этим наглым, самоуверенным Ларри вызывает в нем такие чудовищные реакции. О лепестках. О стекле в глазах. О том, как вчерашняя ночь едва не стала последней. — Он ее уводит, — закончил он, и в голосе прозвучала давно копившаяся горечь. — И он наслаждается этим. Хлоя слушала, не перебивая. Когда он закончил, она задумчиво покачала головой. — Это тяжело. Очень. Когда они с другим, а ты здесь, в своей боли. — Она вздохнула. — Знаешь, есть такая штука… иногда наш Сад реагирует не только на действия соулмейта, но и на наше собственное восприятие. Ревность, чувство брошенности… они могут удобрять цветы, делать их ядовитее. Как будто ты сам поливаешь свои раны. Салли уставился на нее. Этой мысли у него не было. Он всегда считал боль прямой, беспримесной трансляцией. — Ты хочешь сказать, это я сам…? — Нет. Источник боли — они. Но сила, с которой ты ее чувствуешь… иногда это и твой вклад. — Она наклонилась чуть ближе. — Может, тебе стоит… дистанцироваться? Не физически, а внутри. Попытаться найти что-то свое. Что-то, что не связано с ними. Он смотрел на нее, на ее спокойное лицо, на уверенность в каждом слове. Она казалась такой сильной. Такой несломленной. И она предлагала выход. Не магический, но реальный: не ждать, пока его соулмейт обратит на него внимание, а строить свою жизнь. Пусть и в тени этого Сада. — Как? — спросил он с отчаянием. — Начни с малого. Поговори с кем-то, кто понимает. Например, со мной. — Она улыбнулась, и в улыбке не было ни капли жалости, только твердая, товарищеская поддержка. — Дай мне свой номер. Или возьми мой. Когда будет плохо — пиши. Не чтобы жаловаться. А чтобы… отвлечься. Я научу тебя некоторым штукам. Как дышать, когда кажется, что горло заполнено шипами. Как смотреть на свои цветы не как на проклятие, а как на… ну, часть ландшафта. Она вытащила из кармана смятый чек и ручку, быстро написала цифры. — Я часто бываю в арт-центре на Пятой. Там тихо. Приходи как выберешься. Покажу кое-что. Она ушла так же спокойно, как и пришла, оставив после себя не просто клочок бумаги с номером, а первую в его жизни альтернативу. Альтернативу ненависти к самому себе и пассивному страданию. Альтернативу мысли, что его судьба — быть жертвой пары Ларри-Эш. На следующий день, уже дома, он сидел у окна и смотрел на тот чек. А потом написал короткое сообщение: «Это Сал. Спасибо». Ответ пришел почти мгновенно: «Держись. Скоро увидимся». И в этот момент, глядя на экран телефона, Салли почувствовал не боль, а что-то вроде слабого, дрожащего надеяния. Может, не все потеряно. Может, можно жить и с Садом. Просто нужен кто-то, кто знает, как за ним ухаживать, чтобы он не заглушил тебя насмерть. Он не знал, что в это же самое время Ларри, пришедший на работу и услышавший шепотки о «том парне с кухни, которого увезли с цветочным приступом», стоял у стойки, сжимая кружку так, что костяшки побелели. И что его собственный новый цветок, ирис под ключицей, пульсировал тупой, укоряющей болью, будто взывая к тому, кто сейчас, возможно, набирал номер кого-то другого, чтобы найти утешение.