Гербарий.

Правда, раз поселившись внутри, не утихала. Она горела в Ларри тихим, настойчивым пламенем, освещая каждый уголок его сознания, делая прошлое — фарсом, а будущее — пугающей бездной возможностей. Салли. Его. Эти два слова стали навязчивым ритмом, под который билось его сердце. Но между осознанием и принятием пролегла целая пропасть, заполненная обломками его прежней жизни. Первый и самый толстый обломок: «Это бред». Его мозг, отчаянно цепляясь за нормальность, выдавал рационализации: «Совпадения. Сверхчувствительность. Ты просто сошёл с ума от жалости и вины». Второй обломок, острый, режущий: «Ты не такой. Ты смотрел на девушек, целовал Эш, хотел её. Значит, всё это — болезненная фиксация на травмированном человеке». И третий, самый тяжёлый: «Он никогда не примет этого. Ты разрушишь и его, и себя». Поэтому Ларри молчал. Он носил эту правду в себе, как носят смертельную болезнь, скрывая симптомы за улыбкой и показной нормальностью. Но симптомы выдавали его. Его взгляд теперь, встречаясь с Салли, задерживался на долю секунды дольше, становясь не просто внимательным, а пьющим. Он ловил каждое движение его рук, каждый вздох, каждый раз, когда тот отбрасывал волосы со лба. И каждый такой момент отзывался в нём сладкой, мучительной болью — в груди, где цвёл ирис, в запястье со старой сиренью, будто цветы пели хором, подтверждая связь. Единственным спасением, парадоксально, стала Эш. Отношения с ней изменились медленно, как течение реки, нашедшей новое русло. После той ночи на крыше между ними повисло неловкое молчание, которое первым нарушила она. Не сценой, не упрёками. Она просто как-то раз после смены сказала: «Пойдём, куплю тебе кофе. Настоящий, не наш помоечный». И в её голосе не было вызова, было усталое предложение перемирия. Они пили кофе в тихом месте, и Ларри, глядя в свою чашку, вдруг произнёс, не поднимая глаз: — У меня… эти цветы. Они стали реже. Но… страннее. Эш не спросила «что случилось?». Она спросила: «Сильнее болит?» Этот простой вопрос снял первое кольцо обороны. Он кивнул. — Да. И не там, где раньше. Как будто… источник сместился. Он не назвал имени. Но Эш, с её розой на лопатке, с её чуткостью, поняла без слов. Её взгляд стал печальнее, но в нём не появилось ни капли осуждения. — Источник всегда один, Лар. Просто ты раньше не смотрел в ту сторону. С этого началось. Их встречи стали ритуалом исповеди. Они гуляли по опустевшим вечерним улицам, сидели на скамейках в парке, и Ларри, стиснув зубы, начал вытаскивать наружу своё смятение. Сначала осторожно, намёками. — Этот человек… он просто коллега. Но когда ему плохо, я это чувствую кожей. Буквально. — А когда ему хорошо? — спрашивала Эш, закуривая. — Не знаю, — честно признавался Ларри. — Кажется, не часто ему бывает хорошо. Потом откровения стали глубже, отчаяннее. Они могли сидеть у него дома, пить дешёвое вино, и Ларри, уставившись в стену, выдавливал из себя: — Я ненавижу эту систему. Эти проклятые цветы. Они не соединяют, они калечат. Зачем давать человеку знать, что его половинка где-то страдает, если ты не можешь её найти? А если нашёл… и это кошмар? — Твой кошмар? Или его? — мягко уточняла Эш. — И мой, и его! — взрывался Ларри. — Потому что это… неправильно! Всё неправильно! Он говорил о «неправильности», но имел в виду не мораль, а сокрушительный сбой в собственной идентичности. Он жаловался на несправедливость, на боль, на невозможность выбора, но имя «Салли» так и не произносил. Оно висело в воздухе между ними, как призрак, которого оба видели, но не называли. Эш слушала. Иногда гладила его по спине, как испуганного зверя. Иногда молчала, и её молчание было полнее любых слов. В её глазах жила любовь, но не романтическая — та уступила место чему-то более горькому и более сильному: принятию. Она приняла его правду раньше, чем он сам её полностью осознал. И, приняв, решила остаться. Не как соперница. Как спасательный круг. Однажды ночью, когда дождь стучал в окно, а они доедали пиццу, развалясь на полу его комнаты, Ларри, захмелев от вина и усталости, проговорил самое страшное. — Я боюсь, что сойду с ума, Эш. Я ловлю себя на том, что думаю о нём не как о больном. А как о… — он замялся, не в силах выговорить. — Как о самом важном человеке, — тихо закончила за него Эш. Он кивнул, закрыв лицо руками. — И это ужасно. Потому что я не знаю, как это. Я не… я не должен так думать. Я не такой. — А какой ты «должен» быть, Лар? — её голос прозвучал безжалостно-нежным. — Тот, кто целует меня, но видит его? Тот, кто пытается быть «нормальным» и от этого сам разрушается? Может, «такой», какой ты есть сейчас — запутанный, злой, влюблённый в того, кого боишься тронуть, — это и есть настоящий ты? Он посмотрел на неё сквозь пальцы. На её лицо, милое, знакомое, с грустью в уголках губ. И впервые не почувствовал вины. Почувствовал благодарность. Бесконечную, утомительную благодарность за то, что она есть. За то, что она позволяет ему быть сломанным, не притворяясь целым. — Прости, — хрипло выдохнул он. — За всё. — Не извиняйся, — она качнула головой. — Просто… будь осторожен. С ним. И с собой. После таких разговоров на работе им было проще. Они были сообщниками, связанными тяжёлой тайной. Их прежний флирт исчез, растворился в этих ночных бдениях. Теперь они обменивались взглядами, полными понимания, когда Ларри замирал, провожая глазами Сала, несущего поднос. Эш иногда ловила его на этом и тихо вздыхала, но потом подходила и говорила о чём-то бытовом, возвращая его в реальность. А реальность была такова: Ларри и Салли теперь общались почти как приятели. Коротко, о работе, о погоде. Иногда Ларри спрашивал: «Нормально справишься с этим заказом?» — и это был код для «ты в порядке?». Салли кивал или коротко отвечал: «Справлюсь». И в его голубых глазах, когда он смотрел на Ларри, не было прежнего страха. Была та самая благодарность, смешанная с растущим любопытством и, возможно, с чем-то ещё, что сам Салли отказывался признавать. Ларри видел это «что-то ещё». Чувствовал его, как чувствовал всё, что происходило с Салли. И это сводило его с ума. Потому что он хотел крикнуть: «Это я! Я причина твоих роз и твой якорь в грозу! Ты мой, а я твой, и вся эта ерунда с дружбой — пытка!» Но он молчал. Молчал, когда помогал Салли натянуть тугую перчатку, и их пальцы снова соприкасались, и по спине пробегали знакомые искры. Молчал, когда встречал его взгляд и видел в нём отблеск того же электричества. Молчал, потому что боялся, что первый же произнесённый вслух признак разрушит этот хрупкий, прекрасный мостик, который они наконец-то построили через пропасть взаимного непонимания. Он был связан с Салли невидимыми нитями боли и цветов. Но с Эш его теперь связывали нити иного рода — нити тяжёлого, честного отчаяния и безмолвного договора о перемирии. И пока он разрывался между этими двумя связями, он понимал лишь одно: прошлое, где он был просто Ларри, который флиртует с Эш и злится на странного посудомойщика, умерло. А новое будущее было страшным и невероятно желанным одновременно, как прыжок в пропасть с уверенностью, что внизу — не камни, а море того самого электричества, которое он чувствовал в прикосновениях Сала.