Гербарий.

Мир сузился до точки — до мягкого, тёплого давления губ Сала под его собственными. В этот момент всё остальное — грохот музыки за стеной, пьяный гул вечеринки, тяжесть виски в крови, даже собственное имя — перестало существовать. Существовало только это: соль и сладость, виски и чистый, чистый шок, отдающий в самое подреберье, в самый корень позвоночника, в те места, где прятались самые тёмные, самые запретные желания. Ларри поцеловал его, и это было похоже на падение с огромной высоты — стремительное, неизбежное, несущее в себе одновременно ужас и восторг полёта. Салли ответил. Сначала неуверенно, почти испуганно, а потом — с такой же дикой, отчаянной силой, будто и его прорвало. Их зубы стукнулись, дыхание сплелось в один горячий, прерывистый клубок. Руки Ларри впились в его худые бока сквозь ткань худи, притягивая ближе, сливая их воедино, пытаясь стереть все границы, которые он же сам и возводил месяцами. Когда они наконец разомкнулись, чтобы глотнуть воздух, между ними осталось лишь расстояние в сантиметр, заполненное дрожащим, влажным теплом. Салли смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых бушевала целая вселенная непонимания, страха и… чего-то ещё. Ошеломлённого принятия. Его губы были покрасневшими, влажными, приоткрытыми. Ларри не мог говорить. Его горло сжалось. Всё, что он мог — прижать лоб ко лбу Сала, закрыть глаза и просто дышать, чувствуя, как тот мелко дрожит. — Не надо, — прошептал Салли, но его руки всё ещё цепко держались за футболку Ларри на спине. — Знаю, — выдавил Ларри, и это было единственное, что он мог сказать правдиво. Он знал, что не надо. Что это катастрофа. Что это конец всему хрупкому, что они построили. Но его тело, его душа, весь его измученный, цветущий организм кричали обратное. Салли внезапно обмяк, его голова тяжело упала на плечо Ларри. Дыхание стало глубже, ровнее. Алкоголь, адреналин и эмоциональная перегрузка сделали своё — он отключился, погрузившись в глубокий, беспамятный сон прямо в его объятиях. И вот тогда началась настоящая пытка. Ларри осторожно уложил его на кровать, поправил подушку, накрыл одеялом. Салли выглядел невероятно юным и беззащитным. Длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щёки. Его губы, только что такие живые и отзывчивые, теперь были слегка приоткрыты в спящем безмятежном выражении. Ларри сел на пол рядом с кроватью, прислонившись спиной к матрасу, и не мог оторвать от него глаз. Внешний мир медпенно стихал. Гости разошлись под невнятные обещания встретиться ещё. Эш, последней, тихо прибрала в гостиной. Он слышал её шаги у двери, её тихий голос: «Лар? Всё в порядке?» Он не ответил. Просто сидел, глядя в темноту, слушая ровное дыхание Сала. Эш поняла. Он услышал, как дверь в квартиру тихо закрылась. Наступила тишина. Городской шум за окном стал далёким, как шум моря. Он был один. Наедине со спящим воплощением всех своих надежд и проклятий. И тогда он начал говорить. Тихим, срывающимся шёпотом, обращаясь к тому, кто его не слышал. — Прости, — первое, что вырвалось. Потом, после долгой паузы: — Я не хотел… нет, вру. Я хотел. С самого первого дня. Ты вошёл в кафе, и я… я почувствовал, как мир перевернулся. Он провёл рукой по его волосам, едва касаясь. — Эти проклятые цветы… они всегда были твоими. Каждый шип, каждый лепесток. От той аварии. Когда ты режешь себя, пытаясь заглушить боль, которую я же и причиняю. Ирис… он появился после той ночи с Эш. Я чуть не убил тебя тогда, — Голос его сорвался. Он прижал кулак ко рту, чтобы заглушить рыдание. — Я ненавижу себя за это. Я ненавижу эту связь. Но сейчас… сейчас я ненавижу её меньше. Потому что она привела меня к тебе. Он наклонился ближе, его губы почти касались его уха. — Ты мой соулмейт. Мой. И я — твой. Это ужасно. Это прекрасно. Это самая страшная и самая красивая правда в моей жизни. И я не могу… я не могу тебе этого сказать. Потому что если ты узнаешь, ты либо сбежишь, либо сломаешься окончательно. А я… я не переживу ни того, ни другого. Он говорил так до самого рассвета. Признавался во всём: в своей ярости, в своей жалости, в своём желании, которое теперь, после поцелуя, стало не абстрактным, а конкретным и всепоглощающим. Он говорил о том, как боится его напугать, как ненавидит себя за свой гнев, за свои срывы, но и как понимает, что эта самая ярость — часть той силы, что держит его на плаву. Он шептал благодарности за каждый тихий взгляд, за каждое «спасибо», за доверие, которого он не заслуживает. Когда за окном посветлело, он встал. Ноги затекли, голова гудела от усталости и остатков алкоголя, но сознание было пугающе ясным. Он наклонился и на мгновение прикоснулся губами к его виску — сухим, почтительным поцелуем-прощанием. — Запомни это во сне, — прошептал он. — Потому что наяву у нас этого больше не будет. Он вышел из комнаты. В квартире царила утренняя тишина и беспорядок после вечеринки. В дверях своей спальни стояла мать, в халате, с чашкой чая. Её взгляд был бездонным и всё понимающим. — Он спит, — хрипло сказал Ларри. — Угу, — кивнула Лиза. — А ты? — Я… мне нужно на работу. Утренняя смена. Его… не буди. Пусть выспится. — Слова звучали фальшиво даже в его собственных ушах. — На работу в шесть утра в воскресенье? — тихо спросила мать. — Подменяю. Срочно, — он уже надевал куртку, избегая её взгляда. Он не мог смотреть ей в глаза. Она видела всё. Она всегда видела всё. — Ларри… — её голос дрогнул. — Не сейчас, мам. Пожалуйста. Он выскочил из квартиры, захлопнув дверь, и побежал вниз по лестнице, будто за ним гнались демоны. На улице был холодный, серый рассвет. Он шёл быстрым шагом, куда угодно, лишь бы подальше от того места, где на его кровати спал человек, который был его всем. Он не пошёл на работу. Он дошёл до круглосуточного супермаркета, купил самую дешёвую крепкую водку, отхлебнул из горла прямо у мусорных баков, пытаясь затопить огонь, горевший внутри. Огонь воспоминаний. Огонь того поцелуя. Он не гас, а только разгорался от алкоголя, становясь ярче, мучительнее. «Что я наделал? Что теперь?» Мысли метались, как пойманные птицы. Он целовал его. Он ответил. Значит, в нём тоже есть это… это влечение? Или это просто пьяное замешательство, реакция на стресс, на его настойчивость? Ларри боялся обоих вариантов. Если влечение настоящее — он заманил его в ловушку, из которой нет выхода. Если нет — он надругался над его доверием в самом уязвимом состоянии. Он не мог вернуться домой. Не мог смотреть в те голубые глаза, которые, проснувшись, будут полны вопросов, стыда или, что хуже всего, страха. Он не мог пойти на работу, где им придётся видеться каждый день. Где каждый взгляд будет отравлен памятью о том поцелуе, который для Сала, возможно, уже стёрся, как дурной сон. Он достал телефон. Дрожащими пальцами набрал сообщение менеджеру: «Трэвис, со мной ЧП. Срочно нужен отпуск. Неделю. С сегодня. Прости». Он не ждал ответа. Выключил телефон. Потом он посмотрел на единственный контакт, к которому мог пойти сейчас. К человеку, который видел его насквозь и всё равно позволял ему быть рядом. Который сам стал заложником этой истории. Он допил водку, швырнул бутылку в бак и зашагал знакомой дорогой. Его стучали зубы, но не от холода. От внутренней дрожи, от страха, от этого дикого, неукротимого воодушевления, которое пробивалось сквозь все слои ужаса. Он целовал его. Это случилось. И как бы чудовищно это ни было, каким бы концом ни обернулось — этот поцелуй был самым живым, самым настоящим моментом за все его девятнадцать лет. Он дошёл до её дома и начал бить кулаком в дверь, не стуча, а именно бить, с той же яростью и отчаянием, что клокотали внутри. Дверь открылась. Эш стояла на пороге, в пижаме, с растрёпанными розовыми волосами и глазами, полными усталой тревоги. Она посмотрела на его лицо — бледное, испитое, с лихорадочным блеском в глазах — и без слов отступила, пропуская его внутрь. Он переступил порог, и всё, что он сдерживал всю ночь и всё утро, вырвалось наружу одним сдавленным, хриплым рыданием. — Эш… я всё разрушил. Я поцеловал его. И теперь… теперь я не знаю, как жить дальше.