Гербарий.

Тишина после того утра была громче любого шума. Салли вернулся к своей обычной жизни — комната, работа, редкие встречи с Хлоей — но она больше не была прежней. В воздухе висела не стынущая пустота, будто кто-то вырезал из его мира важный, невидимый орган. Этим органом было присутствие Ларри. На работе его отсутствие было оглушительным. Кухня без его тяжёлых шагов, стойка без его хриплого голоса, отдающего распоряжения, даже привычный беспорядок в подсобке казался мёртвым без его энергетики. Салли ловил себя на том, что постоянно оглядывается, будто ожидая увидеть его в дверном проёме с подносом или услышать своё имя, произнесённое тем низким тоном. Но там были только другие, чужие люди. И Эш. Эш стала тише, её улыбка стала напряжённой, а взгляд часто ускользал. Когда Салли, набравшись смелости на второй день, спросил: «А где Ларри? Он заболел?», она слишком быстро ответила, не глядя ему в глаза: — Не знаю. Взял отпуск, наверное. Что-то семейное. Она солгала. Он видел это по тому, как её пальцы нервно перебирали край фартука. Но зачем? Что она скрывает? Это непонимание, эта ложь, исходящая от, казалось бы, самого открытого человека в его окружении, задевала больнее всего. Она была связью с Ларри, а теперь эта связь дала трещину. Стыд за ту ночь понемногу отступал, сменяясь назойливым, гложущим беспокойством. Почему он сбежал? Не просто ушёл на работу, а именно сбежал, оставив его на попечение матери. Мать, которая смотрела на него с таким знанием. Знанием чего? Что он сделал? Что он сказал в пьяном бреду? Он перебирал обрывки: гнев Ларри, защищающий его от насмешек, их разговор на балконе, виски в комнате и туман. Непроницаемый, милосердный, но мучительный туман. А ещё были цветы. На его собственном предплечье, там, где обычно были только следы от самоповреждений, появился новый оттенок — несколько мелких, бледно-лиловых соцветий, похожих на миниатюрные ирисы, но не такие тёмные и угрожающие, как тот, что он смутно припоминал на Ларри. Они почти не болели, только слегка чесались. Что они означали? Реакцию на стресс от всей этой ситуации? Или что-то ещё? Он не выдержал и пришёл к Хлое. Не на весёлую прогулку, а прямо к ней домой, с лицом, по которому было видно — он на грани. Хлоя открыла дверь, и он увидел, что её собственная броня дала трещины. Под глазами были синяки усталости, а в её обычно спокойных серых глазах плавала тревога. Она молча впустила его, и они сели в её захламлённой гостиной, как два уцелевших после кораблекрушения. — Он пропал, — начал Салли, не в силах говорить о чём-то другом. — Ларри. Его нет на работе. Эш врёт, что не знает где он. И я… я не помню, что произошло в тот вечер. Но что-то произошло. И он сбежал. Хлоя долго смотрела на свои руки, сцепленные в замок так, что костяшки побелели. — Я знаю, — тихо сказала она. — Что ты знаешь? — голос Салли дрогнул. — Точнее… я не знаю, что произошло, но догадываюсь, к чему всё идет. И что он не в порядке. — Она подняла на него глаза, и в них была такая глубокая, неотёсанная боль, что он вздрогнул. — Сал, я… я должна кое в чём признаться. Я думала, он просто эгоист. Играет с тобой. Но он так же сломан, как и мы. Он носит на себе сад… — Хлоя почти договорила, но исправилась. — Он носит в себе твою боль, Сал. И он знает об этом. И не знает, что с этим делать. Он боится тебя разрушить. И боится, что ты его возненавидишь, если узнаешь правду. Салли слушал, и мир вокруг медленно переворачивался с ног на голову. Его теория о том, что Ларри просто чувствует вину за Эш, неумолимо рассыпалась на куски. Это было что-то больше. Глубже. — Мы просто работаем вместе, о чём ты говоришь, какая правда? — спросил он, но сердце уже бешено колотилось, предчувствуя ответ. «Мои цветы — это твои раны». Обрывки пьяного шёпота Ларри всплывали в памяти с пугающей ясностью, не позволяя больше слепо закрывать глаза на эту правду. — Я не могу тебе её сказать, — прошептала Хлоя, вытирая щёки. — Это должен сделать он. Если захочет. Но теперь я понимаю, я не спаситель. Я просто ещё одна запутавшаяся душа, которая прилипла к тебе, потому что ты был похож на меня. И потому что я надеялась, что мы сможем быть счастливы, просто обходя стороной всё сложное. Но сложное не обойти. Она взглянула на него, и в её взгляде не было прежней собственнической ревности. Была печальная, взрослая ясность. — Ты должен найти его. Не для того, чтобы получить ответы. А чтобы просто убедиться, что он жив. И чтобы он убедился, что ты не сбежал от него в ужасе. Потому что он, кажется, именно этого и боится больше всего. Это был странный, перевёрнутый совет. Не «держись подальше», а «найди его». Он шёл вразрез со всем, чему она его учила. Но Салли кивнул. Это было то, чего хотел он сам. Не из любопытства, а из какой-то глубокой, животной необходимости. — А мы? — осторожно спросил он. — Мы — друзья, — сказала Хлоя, и улыбнулась сквозь слёзы. — Настоящие. Которые могут быть рядом, даже когда всё сложно. И которым не нужно притворяться, что они что-то большее, если это не так. Он почувствовал огромное облегчение, смешанное с грустью. Дверь в одно возможное будущее тихо закрылась, но открылось окно в честное настоящее. На следующий день после смены он пошёл не домой, а по знакомому адресу. К дому Ларри. Его сердце колотилось, как молот, когда он поднимался по лестнице. Он боялся увидеть его. И боялся не увидеть. Открыла дверь Лиза. Она выглядела ещё более усталой, чем в прошлый раз, но в её глазах не было неприязни. Было то же сочувствие, что и тогда. — Сал, — сказала она, как старому знакомому. — Заходи. Он снова сидел на её кухне, с кружкой чая, который согревал ладони, но не мог согреть внутренний холод. — Он здесь? — спросил Салли, уже зная ответ. — Нет, — Лиза покачала головой. — И где он, я тебе не скажу. Он просил. Он… ему нужно время. Чтобы разобраться в себе. — В чём? — вырвалось у Салли. Он догадывался. Но пока нет точного подтверждения, он боялся даже в мыслях произнести очевидные ответы. — Что ему разбирать? Что я такого сделал? — Ничего, — быстро сказала Лиза, и её рука на мгновение легла на его — сухая, тёплая, материнская. — Ты ничего плохого не сделал, мальчик. Наоборот. Ты… ты стал для него слишком важным. А он не знает, что делать с важными вещами. Боится раздавить. Испортить. Как он, по его мнению, портит всё, к чему прикасается. Она говорила загадками, но Салли ловил суть. Страх. Вина. Огромная, неподъёмная ответственность. — Скажите ему… — начал Салли и запнулся. Что сказать? «Я не боюсь»? Он боялся. «Всё в порядке»? Ничего не было в порядке. — Скажите, что я не злюсь. Что я… хочу поговорить. Лиза смотрела на него долгим, печальным взглядом. — Ты добрый, — сказала она наконец. — И очень терпеливый. Дай ему время. Иногда цветам, чтобы прорасти, нужно пережить зиму в темноте. А иногда нужно выдернуть сорняк, чтобы дать рост чему-то новому. Он должен решить сам, что он — зима, сорняк или что-то иное. Он ушёл, унося с собой больше вопросов, чем ответов, но с одним твёрдым решением: он не может просто ждать. Тишина и неведение съедали его изнутри. И тогда, в понедельник, на работе, встало на место последнее звено. Эш, которая весь день была на взводе, вдруг не выдержала. Они мыли вместе последние кружки, и Салли, уже не надеясь, снова спросил, глядя в пену: — Эш, пожалуйста. Я должен знать. Он в порядке? Эш замерла. Потом поставила блюдце с таким звоном, что оно чуть не разбилось. Она обернулась к нему, и на её лице была гримаса такой мучительной борьбы, что он отшатнулся. — Боже, я больше не могу! — выдохнула она, и её голос срывался. — Он у меня. Живёт у меня. Он в полном… в полной заднице, Сал. Он думает уволиться. Уехать. Он считает, что так будет лучше для тебя. И я не знаю, как его остановить. Слова обрушились на Салли водопадом. Ларри у Эш. Планирует исчезнуть. Для его же блага. Эта мысль, эта чудовищная, самонадеянная жертвенность подожгла в нём что-то, чего он в себе не знал — чистый, яростный гнев. Смешанный со страхом. И с диким, непреодолимым желанием сейчас же увидеть его. Он даже не помнил, как сбросил фартук, схватил свою куртку и выбежал из кафе, не ответив на оклик Эш. Он бежал по улицам, адрес Эш всплывал в памяти сам собой — он не помнил, откуда знает его. Его ноги несли его быстрее мысли. Он не знал, что скажет. Не знал, что спросит. Но он знал, что не может позволить Ларри просто раствориться в ночи с его чувством вины и своими глупыми, благородными намерениями. Он подбежал к нужному дому, влетел в подъезд, взбежал по лестнице и замер перед дверью. Его дыхание сбилось, в ушах стучала кровь. Он поднял руку, чтобы постучать, и вдруг осознал всю абсурдность ситуации: он, Салли Фишер, который боялся собственной тени, стоит посреди ночи у двери девушки, чтобы вытащить оттуда парня, с которым его связывают только странные взгляды, электрические разряды и череда взаимных недоразумений. Он не стал стучать. Он нажал на звонок. Длинно, настойчиво. За дверью послышались шаги. Сердце Салли замерло.